Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Константин и Анна Смородины | 

Неблестящие писатели

Нынче блестяще пишут. Мастер на мастере. И не только по стилю оно видно, но и по сюжету закрученному, по иронии тончайшей, по умению совместить всевозможные исторические и временные пласты и выдернуть иголочку смысловую в необходимой точке. Читаючи удивляешься даже – здорово пишут! Блестяще! Правда, порой так глаза слепят, что ни мысли, ни чувства не разглядишь. Пройдет день-другой – с надсадой вспомнить пытаешься: о чём же читал? Или хоть эпизод какой яркий?.. Только блеск поверхностный помнится. Обидно даже иногда. Желается даже корявинки, шероховатости какой, чтоб занозила, зацепила, запомнилась.

Но как известно: не всё то золото, что блестит. И речь сегодня хочу вести о писателях неблестящих. Которые как бы манерой своей выбрали отсутствие поверхностного блеска и присутствие правды. Говорю о рассказчиках – Михаиле Тарковском и священнике Ярославе Шипове. А поводом взяться за перо послужили попавшие в руки почти одновременно два сборника рассказов – книга «Долгота дней» Ярослава Шипова и «Жизнь и книга» Михаила Тарковского, опубликованная в журнале «Октябрь». По поводу последней стоит оговориться. Павел Басинский, например, «Жизнь и книгу» Тарковского удачным писательским приёмом счёл,– дескать, два раза обыграл одну тему. Но взгляд на жизнь нельзя сделать литературным приёмом, а чёткие мировоззренческие акценты остаются для писателя неизменными.

Именно рассказчики драгоценны сегодня. Когда-то Варлам Шаламов провозгласил принцип новой, невымышленной прозы. Работать в этом русле можно по-разному, трактуя этот принцип натуралистически или все же поднимаясь до обобщений. Эти писатели создают портреты наших современников, следовательно – лепят образ народа. Этим и дороги особенно.

Скажут: другие тоже современников пишут. Вон, почитайте-ка: бомжи, проститутки, алкоголики, бандиты, гнусные правящие коррупционеры, изменники всех мастей, тайные сластолюбцы и явные сребролюбцы. Всё это множество изображается карнавально, нарядно и даже весело. Ну, допустим! Есть это всё, вся эта накипь. А люди-то где? Где народ? Сто миллионов где? Литература – не паноптикум! А это заранее предполагаемое убожество людей и мира, по сути, губит львиную долю современной прозы.

Тарковский и Шипов работают в одном ключе, взяв за основу метода ПРОСТОТУ. И материал у них, кстати, сходный, богатейший. Разве что по интонации Тарковский печальней, с отблеском пронзительной страсти (тут и Юрия Казакова как предшественника добрым словом помянуть хочется). И тема писательства – достойное ли занятие? – бередит душу. «Всю жизнь мучусь: всё мне писательство грешным кажется занятием, бездельем даже. Мужики вон все вокруг делом заняты, кто сено возит, кто на рыбалке сопли морозит, один я по избе в чистой рубахе хожу да всякие истории сочиняю, и всё больше за чужой счёт. Человек целую жизнь прожил, ты за месяц или за год про него повесть написал, а читатель за час прочитал. Не размен ли?..» («Пашин дом»). Без этого самого стыда не может быть русского писателя – так когда-то Лев Толстой определил. На пути этого самоукорения Тарковский доходит и до настоящего авторского мужества – даёт читать свои рассказы героям этих рассказов. Только писатель может понять до какой степени должен ты быть правдив, чтоб позволить себе подобное, пусть и долетит со стороны, что, мол, «Мишка фигню про него написал...», да зато честно!

Что же касается священника Ярослава Шипова, то пишет он как бы в счастливом расположении духа, свойственном человеку, укорененному церковно. Это ощущается даже в самых страшных рассказах, вроде «Новой Москвы», где есть история смерти мальчика просто невыносимая ни уму ни сердцу. Социальной горечи вообще очень много. Уж никак не скажешь, что писатели эти – лакировщики. Пожалуй, скажу так: горечь великая, но не поражающая насмерть, не отрицающая самого смысла жизни. В рассказах нет страха перед людьми, а значит, нет и злобы.

Еще одна сходная и основная черта: бытие самого рассказчика (читай – автора) внутри изображаемого мира. Тарковский так же рыбачит и охотится, как и прочие жители таежного поселка Бахта, батюшка же сообщает, что, к примеру, с медведями «бывали встречи забавные, бывали – спокойные, бывали – опасные: вспоминать всё – времени не достанет...» Не реже, думается, в своих поездках по северной глухомани имел встречи с волками, кабанами и прочей живностью. Всё это воспринимается спокойно, серьёзно и с добродушным юмором. Много в этой авторской позиции от пословицы: чему быть – того не миновать. Отсюда и спокойствие. Из ощущения Промысла, постоянно присутствующего в жизни. В общем-то, все рассказы Шипова темы этой касаются, но некоторые особенно выразительны. Скажем: «Соборование».

«Уговорили меня военные лететь за шестьсот вёрст в таёжное зимовье, чтобы причастить и пособоровать тяжко болящего...» И вот к этому «промысловику, затерявшемуся на одном из притоков далекой реки» батюшка и полетел с двумя летчиками на самолете Ан-2, а приземлился к удивлению на том же аэродроме, откуда взлетел. Пилот прояснил ситуацию: «Мы тут поспорили из-за встречного: Ан-2 или Як-12? Подлетели – конечно, Ан-2... Ну и с дороги немного сбились... Сейчас быстренько подзаправимся и – дальше...» Однако «подзаправиться» не удалось, машина за горючим должна была отправиться только на следующий день. Остались на ночёвку в ветхом домишке, с надписью мелом «Ноtеl». Батюшке выпало топить печь, и он заготовил дрова с помощью бензопилы и всю ночь поддерживал огонь, «так что к рассвету мы смогли снять ушанки». «А утром прилетел вертолет, и на борту его был тот самый охотник. Вертолётчики рассказали, как им «случайно» удалось узнать, что старик совсем плох, и они прихватили его, чтобы доставить в больницу, находившуюся как раз в том самом посёлке, куда «по случайности» попали мы. И «случайно» начальству потребовалось направить вертолёт именно в эту точку, и «случайно» в больнице дежурил именно тот врач, который бывал у старика на рыбалке и знал его хвори... Тут, помнится, все они заметили, что «случайностей» для одного раза неправдоподобно много, и смущённо затихли».

Потому-то и раздражения никакого нет на «нелепости» жизни, что есть вера.

Мир, который открывают нам и Тарковский, и Шипов, – по преимуществу мужской. Это мир охотоведов, охотников и рыбаков, летчиков-вертолётчиков, механизаторов, гидрологов, газовщиков, бывших моряков и офицеров. Это люди, крепкие в мастерстве и профессии, цельные душевно. Мир этот осознается как твёрдый, вооружённый, технически оснащённый, самостоятельный. Надёжный. Писателю-рассказчику всегда есть дело до мужских занятий, он – с ними и среди них. «Гляньте-ка на свои руки... То-то и оно – обыкновенные: в порезах, мозолях, чернота въелась...»

Женщины, конечно, тоже присутствуют, но, так сказать, косвенно. На обочине мужского мира. Есть женщины – соответствующие, есть – так себе... В рассказе Шипова «Елизавета» выписана такая «правильная» женщина: «Негнущаяся, что ли?.. Или – несгибаемая?.. Во, точно: несгибаемая Елизавета». Зато про других сказано без лицеприятия: «Есть такой тип церковных тетушек: ездят с прихода на приход, ссылаясь на чьи-то благословения, передают батюшкам приветы неведомо от кого... рассказывают, рассказывают... Ну, думается, коль уж такие тетушки есть, наверное, они зачем-то нужны... Один старый архиерей называл их «шаталова пустынь» и утверждал, что они, напротив, ни для чего не нужны...»

Яркий образ рыбачки тети Шуры Денисенко рисует Михаил Тарковский в рассказе «Новый дом тети Шуры», сплетая сюжет судьбы с темой переменчивости, непостоянства человеческой жизни. И как бы на фоне повествования прорезается и звучит тема смерти.

Немало строк посвящено в рассказах Ярослава Шипова тяжелой обязанности священника – хоронить. «У меня за три дня – четвертые похороны...» («Поминки»). Даже в почти юмористическом, чудесном рассказе «Переправа» – та же звучит горькая нота. «Хороню, хороню, хороню, – сказал он о главном в своём служении, – тягостное это занятие...». Да, тягостное. И не в покойниках дело: за них, бывает, и порадуешься ещё, – тягостно видеть горькую скорбь живых, вмиг осознавших, что не смогут уже испросить прощения за нанесённые оскорбления и обиды...» Противопоставляются в этой теме столица и провинция: в Москве, де, гибнут, а в провинции – мрут.

Многие детали напоминают о положении дел в государстве. Теперь становится модным быть сдержанно-политкорректным, подхваливать за положительные начинания власть. Священник Ярослав Шипов в своей прозе бескомпромиссен: «...с тех пор, как власти начали разорять общественные хозяйства, дальние нивы пришлось побросать, и они зарастают бесполезным кустарником. Да и сами комбайны дышат на ладан и в редкий день выбираются за ворота старого гаража...» Горюет батюшка и о том, что «подводных дел мастера» вместо того, чтобы заниматься строительством подводных лодок, после того, как «всякое полезное созидание прекратилось», – рады изготовить «хоть что». «Но что говорить об этом, когда народ Отечества нашего выбрал себе в правители своих же наипервейших врагов?..»

И вообще, конечно, греха очень много, какого-то каменного и в то же время – легкомысленного. Греха, взращённого не только на атеизме, но и на жутком количестве водки. Когда, например, двое сыновей сидят «поминают» отца, а он – за занавесочкой – еще вполне живой, что с изумлением обнаруживает батюшка («Лютый»). Или герой рассказа «Земля и небо», который, упившись по поводу установления креста на храме, домой может только ползти. Или всеобщее кладбищенское пьянство на Троицу, сквернящее и праздник, и память.

Но недаром, наверное, и вся книга Шипова «Долгота дней» завершается рассказом «Несокрушимая и легендарная», невыдуманным, современным армейским эпизодом. Кому как не священнику знать –  ч е м  до сей поры живы и на  ч ё м  стоим. Потому и книжка впечатление, несмотря на всю правдивую горечь, производит светлое и даже – исцеляющее.

Жив народ-то ещё наш! Вот главный и радостный вывод, за который спасибо. Спасибо в равной степени – и Ярославу Шипову, и Михаилу Тарковскому. За эту, по-шукшински значимую портретную галерею, где в каждом образе – живая «изюминка», индивидуальность. За возможность сквозь шелуху частностей прозреть глубину. За умение так просто, в нескольких абзацах сказать так много важного. За твёрдость нравственных оценок. Даже удивляешься, как ещё в вину не поставили, скажем, Тарковскому такие вот слова: «...Все говорят, что надо нам в чём-то каяться, оправдываться, и никому не приходит в голову другое: а кто-нибудь хоть раз сказал русскому человеку: «Самый добрый ты, самый терпеливый и совестливый, трудолюбивый и жалостливый, самый лучший на свете»?... или другие, о Родине: «И теперь, когда в очередной раз уходят целые поколения и от боли за будущее опускаются руки, снова и снова говорю себе: ничего, образуется всё, если столько раз уходила Россия и до сих пор не ушла – значит, и в этот раз не уйдёт совсем и прорастёт, проклюнется свежими побегами на закате нашей жизни...» В лоб написано – как манифест. А литературным всяческим построениям и выкрутасам иная логика противопоставляется, потому что жизнь «в сто раз изобретательней и горше любой литературы».

Не сомневаюсь, что свидетельство этих писателей о нашем времени, будет признано потомками НЕЛОЖНЫМ, потому и хочется объединить их – таких разных, особенных, но и таких схожих – в высказанной правде. Вот они перед нами: Михаил Тарковский – представитель знаменитой фамилии и уже признанный критиками и читателями прозаик, и священник Ярослав Шипов, мелькавший в восьмидесятые на литературном горизонте, а вот теперь возвращающийся самодостаточным и зрелым. Писатели это – в смысле прихотливости формы и сюжетных перипетий – НЕБЛЕСТЯЩИЕ, но ДРАГОЦЕННЫЕ иным.

(«День литературы», № 8, 2003 г.)

Константин и Анна Смородины