Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Иван Зорин | 

Кровиночка

КРОВИНОЧКА

Нина Михайловна протянула с порога тапочки:

– А то грязь нанесёшь.

Топчась на мокром половике, Илья Петрович неуклюже протиснулся в щель.

– А зонт поставь в угол – натечёт.

Вечерело, но солнце ещё тускло густело на посуде, пуская по стенам «зайчиков». Весь день налетали дожди, полоснув молниями, неслись мимо, и сейчас наступил просвет: у скользкого крыльца застрекотали цикады.

Стараясь не замарать вешалку, Илья Петрович снял плащ, поцеловав мать в отвисшую щёку.

На подзеркальнике заблестел пузырёк:

– Ты просила лекарство.

Нина Михайловна вынула деньги, но Илья Петрович отмахнулся:

– Куда прикажешь?

Пёстрые обои скрадывали пятна, везде чистота, на подоконнике душно желтели флоксы, косили шеи гладиолусы.

Илья Петрович грузно опустился в шезлонг. Мать, горбясь на табурете, ревниво следила:

– Смотри, продавишь.

– Послушай, – взорвался Илья Петрович, – я же спросил!

Переезжая на дачу, Нина Михайловна пускала на лето квартирантов, и невестка не могла ей этого простить. Их семья ютилась в коммуналке: тёрлись спинами на кухне, чихали из-за линявшей соседской кошки. «Свекровь – чужая кровь», – ворчали домашние, и Илья Петрович разрывался, как речной паром между берегами. Впрочем, его брак давно треснул, и в эту пропасть сыпались годы, изрешечённые склоками, в которых разменной монетой была дочь.

Теребя пуговицу, мать уставилась в стену.

– Ты бы открыла форточку…

Мать поёжилась, процедив сквозь зубы, что сквозняки опаснее динамита.

«Всех переживёт», – подумал Илья Петрович, целясь в дерево бегущей по стеклу каплей.

Но Нина Михайловна не захотела комкать свидание – на скатерти появились чашки, заклубился чай.

– Этот злополучный шезлонг, – гремя блюдцами, причитала она. – Ты же знаешь, как я люблю тебя – каждый день молюсь…

Илье Петровичу стало неловко. Глядя на лопавшееся пузырями варенье, он вспомнил, как в детстве, вычёсывая упрямые колтуны, мать обнимала его худую шею и, отложив гребень, ласково шептала: «Кровиночка, мой ненаглядный!»

Посыпал дождь, забарабанил по крыше всё сильнее, сильнее.

– Лиля звонила… – пробормотал он как можно безразличнее.

– Да? И как ей в Америке?

– Хорошо.

– Евреям везде хорошо.

Однажды он спросил, зачем она разлучила их, спросил с тупым равнодушием – пора желаний давно прошла. «Для тебя же старалась», – не повела она бровью. И Илья Петрович поразился искренности старческого лицемерия.

– Если хочешь, открой форточку.

Из затянутого марлей квадрата потянуло сыростью. Застыв у окна, Илья Петрович раздвинул поблёкший цветник, поскрёб ногтем запотевшее стекло. От мутной гряды вдруг оживших обид у него свело скулы.

– Как жена?

Илья Петрович пожал плечами. Он чувствовал себя зайцем, на которого охотятся с вертолёта.

– Это потому что сходились без любви, – вынесли ему приговор. – Вот мы с твоим отцом…

Илья Петрович вспомнил мелочное недовольство, нескончаемую охоту за пылью и скандалы через два дня на третий.

«Отчего Золушка терпела мачеху? – спрашивал отца маленький Илюша. – Почему не убежала за тридевять земель?»

Отвернувшись, отец невнятно бормотал, и на его сутулившейся спине читалось, что состарившемуся рабу не нужны оковы.

А теперь на Илью Петровича смотрел по утрам угрюмый мужчина, у которого волосы с головы всё больше перебегали на шею и который внутри старел быстрее, чем в зеркале.

– И для тебя я всё делала, – раздавалось, как в трубу. – До сих пор носки штопаю!

Илья Петрович уставился на ноги и густо покраснел.

Ливень унялся, только по стёклам ещё причудливо ползли капли. А перед Ильёй Петровичем, как в треснувшем зеркале, плыли университетские годы, бессмысленная, ради куска хлеба, работа, больная дочь. Врачи рекомендовали ей дачу, но Нина Михайловна не приглашала. «Будь я моложе, – из года в год твердила она, – а за ребёнком глаз да глаз нужен».

Тяжёлые ветки скребли жесть, тоскливо елозили по шершавому скату.

– Я так одинока! С тех пор, как умер твой отец…

За мужем она была, как за каменной стеной. «Жизнь не объяснишь одной фразой», – качал сединой отец. «Одни везут, другие погоняют», – возражал ему Илья Петрович, когда достиг его возраста.

А Нина Михайловна всё лила воду на свою мельницу.

– Тебе меня жалко? – добавила она последнюю каплю.

Схватившись за виски, Илья Петрович закричал.

Сказано: «Чти отца и мать свою». А о любви ни слова. «Тяжёлая ваша порода», – угрюмо приговаривала жена. Он и сам чувствовал неперерезанную пуповину, видел в себе чужое, инородное тело, помимо его воли мать жила в нём, её привычки липли, как тень. И хотя бунтовать против природы, что плевать против ветра, на душе у Ильи Петровича скребли кошки.

Нина Михайловна кусала рдевшие губы, обжигая взглядами, грозила переписать завещание, пугала Богом.

– Ты скоро пожалеешь!

– Неизвестно, кто вперёд!

Хлопнула дверь, на веранде щёлкнул телевизор. Илье Петровичу сделалось стыдно, помявшись, он взялся за плащ.

Набухшая листва едва шевелилась, в кустах глухо щебетали сойки. Пока он возился с калиткой, у соседей двигались занавески.

«Сердце не камень, – будет жаловаться им Нина Михайловна. – Кому он, кроме матери, нужен?»

После грозы было свежо, клочками бежало небо, по заборам буйно тянулась крапива. «Бывает, счастье само в руки идёт, а схватишь – чёрная дыра», – вынырнул из-за поворота бомж. Илья Петрович кивнул, прибавляя шаг. Но бомж, брызгая лужами, стал бубнить про несносное житьё, про то, как ему все завидуют. Илья Петрович вскинул бровь. «Не умер – и то завидуют».

И Илья Петрович опять согласился.

На станции он угостил бомжа водкой, выпил сам, пропустив свою электричку.

– А ты в Бога веришь? – вдруг спросил он.

– По-разному, – оскалился бомж, косясь на стенные часы. – Сейчас, без двадцати десять – нет.

«Всему своё время, – подумал Илья Петрович, – время прощать и время не быть прощённым…»

В тамбуре он много курил, сосредоточенно глядя на черневшие леса, избы, затопленные пруды. Все его дни нахлынули одной мрачной тучей. Куда идти? Всюду чужие! Но кто виноват, родная мать ест…

Сквозь бугры замелькала луна, поезд с треском глотал шпалы. Вдруг он с визгом затормозил на мосту. Гнулись пролёты, чернела внизу река. «Старому рабу не нужны оковы», – подумал Илья Петрович, прислонившись лбом к стеклу, потом навалился, стараясь отжать резиновые створки, представляя, как вылезет на рельсы и, неуклюже перевалив через перила, полетит в густую, тёмную воду. Двери не поддавались. Илья Петрович напрягся, просовывая в щель локоть, протиснулся плечом и вдруг на плешивой макушке почувствовал тёплую ладонь: «Ты моя кровиночка…»

Тяжко вздохнув, застучал поезд, опять поплыла луна.

Илья Петрович забился в угол и плакал, плакал…

Иван Зорин