Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Дмитрий Володихин | 

Конкистадор. Часть 4

Часть 4. МЕСТО ПОД ЧУЖИМ СОЛНЦЕМ

Глава 1. Ретро опять в моде

14 января 2141 года.

Ольгиополь, место экранировано от любых спецсредств слежения и не воспринимается визуально.

Две важных персоны, ровесники.

— ...Крюк, отцепись от них. Ты переборщил. На хрена они сдались тебе, Крюк?

— Для надежности.

— Выйдет наоборот. Пережмешь парня, и он засбоит.

— Не засбоит, выдюжит...

Обоим не нравилась эта беседа. Один не желал ее совсем, другой тоже не испытывал восторга, затевая ее...

Два старика сидят друг напротив друга. Оба седые. Оба сухенькие, оба поджарые, как охотничьи псы. Оба крепкие. Цвет глаз — и тот одинаковый. И оба избегают смотреть в глаза визави.

Один — пониже, а другой — повыше, вот и вся разница, если особенно не приглядываться к собеседникам.

Сидят, попивают молоко с малиной. Ее завезли на Терру-2 сорок лет назад, она здесь, по счастью, прижилась, да и местным понравилась... Беседка в саду. Летучая мелочь вьется над блюдцем с ягодами. Солнышко припекает, земля парит после недавнего дождя. Пышные кусты гибридных роз. Из настоящих, земных, не привился ни один сорт... Под тяжкой роскошью цветов ветки согнулись и перечеркнули мраморные перильца зелеными арками.

— Хорошо, Крюк. Что мне с тобой спорить? Я не переспорю тебя. Зачем нам спорить? Отпусти их просто потому, что я тебя очень прошу.

Это был сильный аргумент. Особенно для двух старейших мужчин одного клана. Особенно для людей, когда-то болевших одними странными хворями, от которых земная медицина не ведала, как спасти; людей выскребывавших алюминиевыми ложками пригоревшую кашу из одной миски; людей спасавших друг друга от смерти во всех ее обличиях, не ведя счета, кто кому должен и сколько. Особенно для тех, кто сполна хлебнул горюшка первых пяти десятилетий освоения Терры-2, для тех, кто жил фронтиром, спал с оружием и считал себя покойником круглый год, чтобы каждое новое утро было приятной неожиданностью, если ты еще жив, но ничуть не огорчало твою душу, если ты уже мертв. Они стрелять учились ненамного позже, чем говорить. Для них чужаком был любой, кто принадлежал к другому клану и уж заведомо любой, кто говорил на другом языке. Слово «Женева» тогда равнялось фразе «далекая столица ада». А если приходил настоящий большой голод, кормили только тех, кто еще мог выжить... Это потом стали говорить «герои-первопроходцы», «лихорадка таун-мэйкинга» , «на переднем краю...» чего, кстати, на переднем краю? чего край-то? Наверное, какого-то дерьма край...

Одним словом, оба понимали цену прозвучавшего аргумента.

— Нет, Дылда.

— Почему же?

— Нет. И не проси.

— Парень сделал половину дела, ты же сам сказал. Он выкладывается. Чего тебе еще надо?

— Я сказал: нет.

— Твою мать, старшой, ты можешь объяснить? Я тебе не салага, не шестерка и не чужак! За кого ты держишь меня? — Тот-что-повыше злился и ничуть не желал скрывать это.

Тот-что-пониже почесал подбородок, собираясь с мыслями.

— Дылда, он из третьего поколения.

— Не понял?

— Первыми тут были те, кого женевцы привезли на Терру в своих говенных космических баржах. Так? Они, стало быть, не в счет. Они здесь были чужими, нулевыми, по большому счету, а не первыми. Но они родили нас, настоящее первое поколение. Тех, кто повыскакивал из мам года примерно до пятьдесят пятого... Прочные люди... кто не прочный, тот и не выживал. Ничего не боялись. На черта б с ножом любой вышел, появись тут черт.

— Не поминай, дурень...

— Заткнись и слушай. Мы были вроде ковбоев... тех... на Земле еще. Или вроде казаков. Так?

— Допустим, так.

— Потом пришли люди помягче, второе поколение. До восьмидесятого — восемьдесят пятого так примерно года рождения. Тоже рубились-резались вовсю, но уже не ждали драки каждый день и каждую ночь. Так? И они наплодили третье поколение. Эти мягкие, как навоз. А сейчас — четвертое, оно уж совсем... — Тот-что-пониже махнул рукой — Ладно, не о нем разговор. Короче, у меня был один человек из наших, из дубленых. Я послал его, знал: этот — сделает. А его сожрала старость. Всего за несколько месяцев. Бывает... жив-здоров мужик... и вдруг р-раз... и развалина. Так? Другого из наших у меня не было. Отправил из сыновей, — из второго поколения, значит. Толковый, вроде, парень... Это я так думал. А он обосрался. Начал резво, хорошо начал, потом, гляжу, затих. И мне докладывают: из-под бабы эскадрой командует, обленился, ослаб. Кого еще послать? Вот, посчитали-посчитали, вышло — Сомова. Так? Но он-то из третьих, из внучков, из...

— Крюк! Бог тебе детей не дал. Не оттого ль ты чужому потомству не доверяешь? А? Скажи правду?

— Кому бы другому башку открутил за такие слова...

— Не пужай.

— В общем, правду ты сказал. Я им не верю. Нет в них должной твердости. Ни в ком. Оттого и страхуюсь.

...Тот-что-пониже боялся умереть не вовремя. Придет легкий человек на его место, порушит, не подумав, многое. Он ничего не желал для себя, он отдал бы власть, если бы видел истинного преемника... Вот Древний Хуан был — да, несгибаемый. Но сейчас нет такого, нет человека со стальным стержнем внутри. Нет пока... Дылда подошел бы лучше всех, очень многое понимает. Но ему нельзя. Жаль...

— Послушай, Крюк, то, что с нами было, это несчастье. Одно, брат, сплошное несчастье. И сейчас мы с тобой, да и все старичье, вроде камней ходячих. На добро ли это? Жизнь нам выпала говенная, хотя мир достался красивый... Жизнь нам косточки перебила, души узлами позавязывала. Мы — калеки, молодые нормальнее нас. И ни к чему выдавать наше увечье за достоинство.

— Да от кого я это слышу? Не ты ли своими руками повесил парня, который бросил транспорт с медикаментами и смылся из Песчаных Горок, когда там половину населения повыкосило? Что ж там за дрянь-то была, Дылда, я уже забыл, вот твою мать... а! Трясучая лихорадка. Да... Страшное дело... За двое суток человек сгорал к едреням... А ты, ты не помнишь разве, как тот дурень визжал и в ноги тебе падал, не надо мол, не надо, жить, мол, хочу... Или склерозом вычистило у тебя висельника того, а?

— Надеюсь, Бог меня простит... Крюк, я оттого в монахи и подался... К чему ты мне это припомнил? Уязвимое место ищешь? Напрасно. Тут у меня уязвимого места давно нет... Крюк, сейчас я бы его не вздернул, я бы дал ему жить. Вот и весь разговор.

— Скажешь, время переменилось? — Тот-что-пониже поморщился. Понимает-то он понимает, Дылда этот, а все-таки дает слабину. Вздернул, кстати, правильно тогда. За дело вздернул. Редкой сволочью был тот парень, раз в десять лет такую сволочь встретить — уже перебор. На Терре смертной казни нет... и только если объявят чрезвычайное положение, судам дается право исключительной меры... А его как раз тогда объявили, выходит, все было по закону... — Да хоть бы и переменилось. Спорить не стану. В спорах разная дрянь рождается, только истина — никогда... Все равно мне, кто из нас нормальнее, а кто увечнее. Дылда, знаешь, хрен редьки не слаще, если сахарку не подбавить... А ты как раз подбавляешь сахарку... Я тебе русским языком говорю: нужна сверхнадежность, и больше нечем ее обеспечить. А ты опять и опять свою волынку заводишь...

— Страха в тебе много, Крюк. А нет ни любви, ни веры.

— Болтай...

— А теперь скажи, Андрей Семеныч, скажи, честно скажи, какой бог тебе велел невинных мучить? А?

— Не кипятись, Дылда.

— Есть из-за чего, Андрей Семеныч. Ответь.

И тогда Тот-что-пониже почувствовал: дело неладно. Дылда называл его по имени-отчеству только два раза, очень давно. И оба раза хотел убить. Бывают у добрых друзей такие минуты, когда один жаждет ухлопать другого. Времена — точно — другие стояли на дворе. Не уступи тогда Крюк, как старшой, младшому Дылде, тот и впрямь сделался бы смертным врагом. Но теперь уступать не следовало. Когда у тебя за спиной три миллиарда жизней, даже три миллиарда с хвостиком, и самая настоящая война на носу, уступать нельзя. Никому. Ни при каких обстоятельствах. В Новом Владимире уже был бунт против беженцев с Совершенства. Весь тамошний бидонвиль в щепы разнесли, двадцать восемь трупов. В Рио-де-Сан-Мартине перебои с питьевой водой, и ничего, абсолютно ничего сделать нельзя. Латино и Польский сектор так схватились за клочок побережья на Зеленом море, что как бы стрельбой дело не закончилось... А этот в бабу паршивую вцепился и двух щенят! Тот-что-пониже почувствовал ожесточение. Никто не смеет давить на него. Ни одна живая душа. Иначе... иначе... грош цена всей его власти, грош цена всему порядку на планете.

— Если я тебе их не отдам, Твое Святейшество, чем прижмешь?

— Я не хочу такого разговора. Если я зол был, прости меня. Наговорил глупостей... Но от своего не отступлюсь.

— А все же? Епитимью наложишь? От Церкви отлучишь?

Тот-что-повыше молчал, сжав зубы. На протяжении двадцати лет он числился в столичной Даниловской обители простым монахом. У него было время, чтобы научиться держать гнев и гордыню в узде.

Тогда его собеседник заговорил сам. Заговорил тяжким, мутным голосом, будто вернулся в свою молодость и принес оттуда страшный подарочек:

— Ты! С Богом я разберусь сам. Лучше мне согрешить, лучше мне гореть, чем не дать моим людям хлеба!

И темным пламенем полыхнули его слова. Но второй старец не убоялся, ответил с твердостью:

— Никому из нас это не дозволено. Послушай, мы ведь в дружбе с тобой быть должны. Ты и я. Твоя власть и моя власть. Что ты рушишь! На свете нет правды, ради которой стоит пойти против Бога. Если сомневаешься, спроси хоть всю Терру, пожелает ли она благополучия, если за него надо изваляться в грязи...

— Один я изваляюсь за всех. Приму на свою душу.

Тот-что-повыше вышел из-за стола и опустился на колени.

— Ты знаешь, кто я и кто ты. Молю тебя, отступись. Не с тобой Господь.

— Ты! Ты! — закричал Тот-что-пониже.

— Прошу о милосердии. Дай им милосердия, это важнее всего!

Маслов отвернулся.

Глава 2.

Вторая половина января 2141 года, точная дата не имеет ни малейшего значения.

Ольгиополь, место экранировано от любых спецсредств слежения и не воспринимается визуально.

Андрей Маслов, 104 года.

Глава ОКГ содержал целый сонм врачей на свои деньги. Маслов не считал возможным оплачивать бюджетными средствами Независимого государства Терра здоровье одного человека, кем бы он ни был. За всю свою жизнь Андрей Семенович не украл ни единого сентаво. Он патологически не был на это способен. Чиновник любого ранга, попавшийся на мшелоимстве (Андрей Семенович любил это вкусное церковное слово, обозначающее оптом все формы воровства-на-службе), с его подачи превращался в раздавленное насекомое. Исключительно быстро.

Конечно, Маслову, по державной его должности, положены были услуги государственных медикусов. Однако этого ему не хватало. И великое множество врачей, нанятых им приватно, не столько лечили Андрея Семеновича, сколько предупреждали появление хворей. Он не мог себе позволить такую роскошь — болеть. Он не мог себе позволить и другое излишество — уставать. Никакая психологическая нагрузка не способна была выбить его из седла. «Власть не гнется, иначе это не власть», — любил он повторять приближенным. Мириад микроскопических датчиков, вживленных в тело старейшины, выдавали сведения по нескольким тысячам показателей. За всей этой телесной бухгалтерий круглосуточно наблюдала целая служба, сплошь состоящая из специалистов высшего класса. Каждые три часа наблюдатели сменялись, — чтобы кто-нибудь из них не упустил важных изменений, поддавшись усталости.

Дюжина постоянно работающих биостимуляторов, способных регенерировать при любых физических и химических повреждениях, были сращены с важнейшими внутренними органами масловского тела. Андрей Семенович мог при желании изменять тембр и другие характеристики голоса — при помощи сетевого микромодулятора, намертво вшитого в голосовые связки. Чипизировать себя старейшина не позволил даже при женевцах, а тогда с этим делом было ой как строго... Но к любой терранской сети он мог подключиться путем простого наложения левой ладони и свою собственную, внутреннюю электронику диагностировал еженедельно. Глаза его превратились в сложные видеокамеры, способные, в случае необходимости, воспринимать инфракрасное и ультрафиолетовое излучения, а также записывать полный объем «снятого».

Большую часть плоти Андрея Семеновича заменили клонированными тканями — в разное время и маленькими порциями. Десять лет назад, разбираясь в тонкостях законодательства о клонировании, Маслов подтвердил полный и безоговорочный запрет на клонирование человека в любых целях. И народу терранскому прокомментировал это свою решение в краткое энергичной речи следующим образом: «...а теперь представьте себе: вы пришли на работу, а там клон уже занял ваше место, вы вернулись домой, а там другой клон поимел вашу жену и выпил вашу водку. Тем женам, которые раскатали губу, объясняю наглядно: ваш муж только что развлекся с вашей клоншей, она моложе и красивее вас. Понятно? Клоны — это меньше рабочих мест, жилой площади, пищи и даже чистой воды». Но телесную рванину никто клонировать не запрещал, и сам Андрей Семенович пользовался ею на протяжении многих лет. Теоретически он мог бы править вечно... или хотя бы невероятно долго. Еще тридцать лет жизни врачи обещали ему без тени сомнения.

И все–таки в то утро терранец номер один проснулся больным и вдрызг разбитым усталостью. На старости лет Маслов долго боролся с бессонницей. В конце концов он научился усыплять себя на восемь часов с помощью аутотренинга, чудовищным напряжением воли. Поэтому Старейшина всегда спал столько, сколько положено, а если этого не хватало, бодрость ему «подкачивали» искусственно. А тут он открыл глаза и попытался подняться, но ощутил страшную немощь — как будто нет никаких биостимуляторов, как будто он регулярно не высыпается в течение доброго десятилетия, как будто вся поддерживающая машинерия разом приказала долго жить. Боль раскаленным супчиком наполняла череп. Болели колени. Болели ступни. Болел весь позвоночник. Ломило в плечах, локтях и щиколотках.

Он с трудом сел на постели. Голова кружилась.

Старейшина привык волей своей перебарывать все. И сейчас переборол немощь. Разогнул колени. Разогнул спину. Принял душ. Оделся. Каждый шаг давался с трудом. Проклятые ноги... две гнусных заговорщицы...

Добрался до персонального инфоскона и застыл в неподвижности. Разумеется, старший смены у врачей-наблюдателей давно должен был заметить неладное. Но боится побеспокоить, ждет вызова. Трус. И дурак. Надо менять... Впрочем, не это сейчас главное. Случилась какая –то авария... Или катастрофа? Говорят, смерть — не болезнь, она вообще не столько медицинское явление, сколько мистическое. Костлявой Маслов не боялся. Он вообще ничего не боялся, кроме, пожалуй, ошибок: за его ошибки расплатятся другие. «А когда другие расплачиваются за твои ошибки, ты теряешь последний смысл, удерживающий тебя на этом свете...» — машинально отметил Маслов. Нет, смерть положительно не пугала его. В загробное воздаяние старейшина верил, разумеется. Положено верить, как и всякому православному, вот и верил. Но так оно было далеко до сих пор, где-то в стороне, на обочине... Другое ставило его сейчас в тупик. Смерть ли, хворобное ли какое-нибудь безобразие, а придется приостановить ход дел. Столько всего недоделанного, недорешенного... И все встанет! Какого ляда?! Не вовремя, не вовремя, ох, как не вовремя! Он всячески отдалял тот момент, когда придется подключиться к инфоскону, выйти во внешний мир и узнать правду. Андрею Семеновичу всегда трудно было тормозить, и столько лет он провел в состоянии разгона, что просто-напросто забыл, как сбавляют скорость.

Каждый день первые полчаса Маслов проводил в полном одиночестве. Это помогало ему собраться и сосредоточиться. Но маленькая утренняя отсрочка подходила к концу. Если он не побеспокоит других, другие побеспокоят его.

Старейшина подключился. Общая сводка... подождет. Вызов премьер-секретаря Горовца с пометкой «весьма срочно». Андрей Семенович дрессировал премьер-секретаря лично, а потому как никто другой знал: горовцовское «весьма срочно» равняется сигналу боевой тревоги или реву ангельской трубы, возвещающей о начале Страшного суда. И все-таки прежде всех прочих дел Маслов послал запрос службе медицинской поддержки.

Старший смены. Щекастенький толстячок с гипертонически-красным лицом, аккуратно выбритый и, наверное, ужасно потливый, а потому благоухающий парфюмерией, как школьница на первом свидании. По эту сторону, понятно, не унюхаешь... Руки, чтобы не тряслись, занял платочком. Глаза наполнены ужасом, готовым излиться наружу, словно лишняя влага из дождевой тучи. Обыкновенно этот лекаришко бывает этаким живчиком, этаким бодрячком.

...Цедит, цедит какую-то невразумятицу.

— Членораздельно! — потребовал Маслов.

— ...не понимаем... не понимаем... все датчики вышли из строя в одну секунду... сами собой... совершенно невозможная ситуация... осмотреть лично... да-да, надо осмотреть лично... как можно скорее... потому что... непонятно совсем и даже как-то страшно... извините... характер заболевания... не можем определить... а какие симптомы?

— Ракова сюда ко мне

— ...конечно... немедленно... я и сам готов...

— Ракова, я сказал.

— ...да-да-да-да-да-да-да...

Андрей Семенович доверял старику Ракову, не поднявшемуся выше должности главврача в одной из столичных больниц, больше, чем всей Терранской Академии Здоровья и Медицинских Знаний. Его всегда настораживало обилие прописных букв. А маленький плешивый Раков диагностирует, как видно, с помощью особенного шестого чувства и не ошибается никогда. К тому же поймет ветхий летами дед другого деда, ветхого летами, и честно, без уверток скажет, отчего блажит подлое тело.

Теперь Горовец.

Премьер-секретарь без предисловий сообщил Маслову:

— Прямой эфир, Андрей Семенович. Преображенский собор в Ольгиополе. За последние три часа он побывал в одиннадцати храмах.

— Какой канал, Миша?

— Это передают по всем каналам, Андрей Семенович...

«Он» — это Дылда. В митре, при всем архиерейском параде, да еще в орденских лентах, Дылда поднимался по ступенькам к центральному входу в собор. За ним шел один келейник в простенькой монашеской рясе. Чуть поодаль висел над мостовой антиграв, весь в крестах и ликах. Ни охраны, ни свиты, вообще никого из Ольгиопольского патриаршего дома рядом с Дылдой не было. И только настоятель храма, отец Никон, ждал его наверху, утирая слезы. А вокруг, на должном расстоянии, не дерзая подойти поближе, толпились прихожане, но больше, наверное, праздные наблюдатели. Людское море колыхалось и гудело.

Вот Дылда взобрался наверх, мимоходом благословил отца Никона и встал у самого входного портала. Заговорил. Молится? Крестится. Опять молится? Э, да что он делает, Господи! Никак затворяет посохом двери в собор? Точно. Именно это он и делает. Но зачем?

Океан глоток откликнулся на действия Дылды громовым ревом.

Тот степенно спустился, не глядя по сторонам, и сел в антиграв. Келейник последовал за ним.

— Что это такое, Миша?

— Интердикт.

— Что?

— Интердикт, Андрей Семенович.

— Р-рехнулся, старый сыч!

— Это наш патриарх, Андрей Семенович.

И оттого, с какой интонацией выговорил последнюю реплику персональный премьер-секретарь, старейшине стало нехорошо. Видимо, он чего-то недопонял... Глупо. Из–за чего? Из-за девки с детишками? Так живы же они, никто им ничего не сделает! Зачем? Зачем он так?

— Интердикт на что... в смысле, на какую территорию?

— На всю столичную епархию, Андрей Семенович.

И тут Маслов растерялся, чего с ним не бывало вот уже лет тридцать:

— Не понимаю...

Боль выплеснулась из головы и пошла куда-то вниз. Добралась до сердца, выбросила протуберанец, и стальное масловское сердце зашлось в истошном крике.

«Господи, неужели Ты?»

Глава 3. Козырь в рукаве

30 января 2141 года.

Планета Екатерина.

Виктор Сомов, 45 лет.

Должно быть, к началу большой десантной операции Сомов смертельно устал. Впоследствии он даже не мог описать это свое состояние. В его теле скопилось такое количество химии, что в глазах подчиненных он выглядел, по всей видимости, странновато. Кажется, некоторые просто пугались. Человек под соусом из стимуляторов слишком быстро говорит и ходит, слишком резко подносит ложку ко рту... А зрачки у него какие! Просто экспонаты для музея биологических курьезов, а не зрачки.

В течение двух недель с хвостиком терранский главком работал как военная машина, живой центр тактической аналитики. Он крайне мало ел, почти не спал, он даже не очень часто вспоминал о Катеньке. Он провел все это время в страшном напряжении. Один раз он напялил на себя адмиральский мундир шиворот-навыворот и проходил подобным образом примерно с четверть часа. Потом обнаружил оплошку, конечно... За четверть часа никто ему ни слова не сказал. Ну, шиворот, ну навыворот... Как такое понимать: любить его начали и прощают мелкие глупости или, что скорее, сами дошли до состояния, когда хоть туалетной бумагой вместо мундира обматывайся, все равно не заметят?

Впоследствии Сомов мог вспомнить побоище, происходившее тогда, на Екатерине, только отдельными эпизодами. Очень многое напрочь изчезло из головы. Стимуляторы, напряжение и смертельная усталость прошлись по его памяти, как волны прибоя проходятся по пляжу, безжалостно стирая следы на песке.

Остались какие-то яркие осколки...

***

...Пряников в первый момент просто не поверил ушам своим. Взглянул остро. Проверял самого себя: шутка? глупость? чего-то не расслышал? Нет, вроде, все верно. Тем не менее, он переспросил:

— Простите, Виктор Максимович, я правильно вас понял?

— Да, Иван Филиппович. Остаетесь на орбите за старшего. Приказ уже готов.

— Но... но... Простите старика, никогда не оспаривал... никогда не уходил от ответственности... но... зачем? Я не понимаю.

— Ваш возраст, ваши заслуги перед Террой и ваша человеческая надежность позволяют мне открыть маленький кусочек правды. Дело не в том, что там нужен человек, способный координировать усилия флота и штурмовиков. Важная, конечно, вещь. Но дело все-таки в другом. Просто я спрятал в рукаве козырь. Боюсь, никто, кроме меня, не поймет, когда именно следует пускать его в ход.

***

...Вся артиллерийская мощь женевского флота обрушилась на один-единственный корабль. Собственно, как и предполагалось.

«Отче наш, иже еси на небесех...»

«Бастион» погружался в атмосферу Екатерины с максимальной скоростью, возможной для колоссальной броненосной туши. За его корпусом спрятался от убийственного огня целый косяк десантных кораблей — как рыбы прилипалы у тела огромной акулы.

«...Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...»

Хосе Лопес выстреливал команды со спринтерской скоростью — как его только понимали комендоры! Он управлял заградительным артогнем всего штурмового отряда и отмачивал какие-то хитрые комбинации, в которых Сомов совершенно неспособен был разобраться. Как Хосе удавалось концентрировать залпы пестрой кучки разнотипных легковооруженных кораблей, знал, наверное, один Господь. Любой старший офицер флота, артиллерист по специальности, сказал бы: «Да это в принципе невозможно!» У Хосе получалось. Перед началом бастионовского прорыва он отвел Сомова в сторонку, подальше от штабных офицеров, и тихо-тихо сказал:

— Витя... я знаю, что ты наш главком.

— Нашел о чем...

— Погоди. Более того, я знаю, что ты вице-адмирал по званию.

— Да ты...

— Погоди. Я лучше, чем кто бы то ни было знаю, насколько ты талантлив в качестве инженера и навигатора. Так. Ты осознал, всю величину... ээ... широту... ээ... обширность... ээ...

— Твоих знаний?

— Верно.

— Допустим, осознал. Не тяни, Хосе. Времени в обрез.

— Нет, ты все-таки погоди. Я тебя здесь и сейчас называю на «ты» и по имени. А через две минуты, при всех, стану звать на «вы» и по чину. В общем... именем Матери Божией заклинаю тебя, русский шкаф: не суйся ко мне, когда я стану работать. Чего бы я ни делал, ты... пожалуйста... не лезь... под руки. А? Обещаешь? Я тут задумал кое-что... А? Извини, конечно. Я виноват. Я заранее виноват. Заранее признаю. Да. Но все же ты не лезь... А?

— Дурень, что ты пристал ко мне, как банный лист...

— Банный ли-ист?

— Выражение такое, плешивый ты пень испанского производства... Скажи, я когда-нибудь совался в твои дела?

— Нет. Но... На всякий случай.

— Договорились. А теперь — живо на рабочее место!

«...Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...»

Теперь Хосе делал не так, как делают опытные люди в таких случаях, буквально все. И очень хотелось дать ему по рукам. Не зря, шельмец, предупреждал.

«...Хлеб наш насущный даждь нам днесь...»

Женевцы выбрали для огневого подавления того противника, который в наименьшей степени устраивал их как сосед по Екатерине. Они мыслили на долгую перспективу. Загородились от Пряникова большой эскадрой. Принялись давить десантную операцию Терры. Рубить под корень. Палить. И встретили две неожиданности: во-первых дряхленький «Бастион», коему досталось в недавнее время несколько слоев новейшей брони. Возможно, теперь во всем Внеземлье не сыскать более защищенного корабля. И его бронированная громада пока без особых хлопот выдерживала ударную мощь главного колибра чужих линкоров. Лохань тряслась, прыгала, время от времени теряла состриженные неприятельским огнем фрагменты, но... пока что была жива. Вторая неожиданность — скромный артиллерийский гений Хосе Лопес. Маленький идальго, весь в мыле после первых же минут спуска, сумел из сущей ерунды создать огневой кулак и отходить им Иоахима Валанса по мордасам.

«...И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...»

Сколько еще выдержит эта броня? Десять минут? Пятнадцать? капитан «Бастиона» докладывает: «В носовых отсеках пожар. Старший инженер направил туда аварийную команду...» Тут женевцы все-таки достают большой десантный корабль, и в мгновение ока он превращается в сработавшую хлопушку великанских размеров.

«...И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

Потом в учебные программы по тактике десантно-штурмовых соединений войдет словосочетание «маневр Сомова». Иными словами, высадка десанта под прикрытием большого артиллерийского корабля, который идет вместе с волнами штурмовиков до самой поверхности, приземляется/падает, а затем играет роль их базы. Но это будет потом. Через долго.

А сейчас терранский главком вице-адмирал Виктор Сомов, спускаясь на «Бастионе» к поверхности Екатерины, стучал зубами от непереносимого ужаса, ждал смерти и по очереди читал все знакомые ему молитвы. «Верую». «Богородице, Дево, радуйся...». Своему святому. «Отче наш». Потом в голову полез акафист, но Сомов понял, что в таком состоянии он просто не сумеет дочитать акафист до конца. Потом 1-й псалом. С этим вышла полна конфузия. На языке вертелось: «Блажен муж, иже...» — а что «иже», Виктор намертво забыл. Кажется, куда-то не следовало ходить «мужу», дабы оставаться в ранге «блаженных». Сомов поймал себя на полной околесице, машинально повторенной им уже раз десять: «Тактика блаженного мужа — оставаться на месте и никуда не ходить...»

Ближе к поверхности планеты проклятые женевцы покалечили ходовой отсек. Чудом не произошло взрыва, и команда навигаторов общими усилиями пыталась заставить «Бастион» не столько рухнуть, сколько совершить посадку. Их доклады не обнадеживали.

Сомов бормотал короткое и простое: «Боже, милостив буди мне грешному...»

В последнюю минуту короткое и простое показалось ему длинным и сложным. Главком без особых изысков орал: «Господи, пронеси и помилуй!» Никто не обратил на это внимания, поскольку вместе с Сомовым вопил, молился, матерился и звал маму весь центральный пост.

***

Сразу после посадки Лопес заклеил витапластырем длинную царапину на скуле и горделиво сообщил Виктору:

— А знаете ли, господин вице-адмирал, я только что вывел из строя их флагман. Вот так. Придется канальям подремонтировать главную свою калошу.

— Пылкий у вас нрав, капитан первого ранга Лопес.

— Люблю читать про Сида, господин вице-адмирал... И... ээ... второго ранга. Капитан. Я.

— Вот уже целая минута как первого.

***

Первый час после начала высадки Иоахим Валанс не давал терранским десантникам поднять головы. С орбиты на несчастную позицию Сомова буквально лился железный дождь. Если так пойдет и дальше, докладывали штабные аналитики, штурмовое соединение перестанет существовать, толком не начав действовать. Сомов кратко ответил:

— Жду перемен в обстановке, господа офицеры.

Он крепко надеялся на перемены.

Там, наверху, с Валансом перемогались более слабый Пряников и слабейший Вяликов. Силенок им явно не хватало.

Впоследствии Сомов узнал, что вяликовский отряд совершил отчаянный рейд в скопление женевских десантных транспортов, наделал там шороху, отвлек на себя огонь. Если бы не это, как знать, выдержал бы старина «Бастион»... Сам Вяликов получил страшную контузию, пришел в сознание через три недели и первым делом велел сообщить терранскому главкому: «Спасибо. Ухожу в отставку счастливым человеком. Получил от жизни все, чего хотел. Сажусь за чертовы мемуары».

Наконец, через час ливень из стали внезапно прекратился.

— Что бы это могло быть? — удивленно спросил Бляхин.

— Не что, а кто. — Ответил ему Сомов. — Кажется в дело вступил адмирал Львов. А флот Его Величества всегда был серьезным аргументом.

— Но они же не участвуют...

— Слышали когда-нибудь такое словосочетание: «бескорыстная помощь»?

Половина штаба воззрилась на Сомова удивленно, а другая половина — одобрительно. Мол, понимаем.

Вскоре на орбите достигли договоренности, удовлетворявшей всех: ничей флот не будет поддерживать огнем своих десантников. Если бы этого не случилось, то дело могло закончиться тотальной бойней, в которой сгинули бы ударные космические силы нескольких великих держав.

***

Сомову было чем гордиться: он просчитал эту ситуацию еще до начала высадки. Все вышло по его сценарию.

***

...На вторые сутки Виктор чувствовал себя так, будто случайно забрел в сумасшедший дом, его окружили резвые психи, и оказалось, что каждому из них что-то надо от терранского главкома... Надо прямо сейчас, быстро, очень быстро, еще быстрее! И у каждого кризисная ситуация. Как только Сомов выкраивал десяток минут, собираясь как следует проанализировать общую картину операции, являлся очередной псих, сдержанно-мрачным голосом сообщал об очередной кризисной ситуации, требовал людей, огневой поддержки, точечной бомбардировки с орбиты, горючего, техники, карт-бланша на автономные действия, немедленно принять какое-нибудь решение или же немедленно отменить другое решение, выслушивал приказ, прикидывал, стоит ли спорить, смотрел на главкома, брал под козырек, поворачивался и уходил, мысленно чертыхаясь: «Ну почему этот кретин не понимает...»

Тем не менее, Сомов отыскал время для встречи с корабельным священником отцом Иоанном. И тот отслужил благодарственный молебен за успех Семенченко.

И за здравие капитана, который без вести пропал в мясорубке десантной операции.

***

...21 января был черный день для всего терранского контингента. 3-й десантно-штурмовой корпус пытался остановить внезапную атаку женевцев, организованную чрезвычайно грамотно. Сутки без малого корпус дрался, обороняя ущелье — проход на высокогорное плато, где Сомов оборудовал основную позицию. Сутки его уничтожали. Виктор двинул ему на помощь резервный 5-й корпус. Вскоре ему доложили, что генерал-майор Маргарита Бондарь отменила его приказ.

Один Господь знает, чего стоило терранскому главкому смирить свой гнев. Ситуация не та. Не та, блин, чтобы... Полагает, их давнее знакомство особым случаем? Льгот себе навыдумывала? Как муху, как ядовитую муху, как комара...

И тем не менее, когда лицо Бешеной Марго появилось на экране, Виктор произнес только одно слово:

— Докладывай.

— Потом можешь расстрелять меня, Витя. Только потом, Витя. Женевцы выдохлись. Я знаю, что в ночное время они встанут. В смысле, они будут отдыхать, подтягивать резервы. Их так учили, Витя. Поверь мне, Витя. Как... как... друга тебя прошу, как начальника... как кого хочешь, Витя! Не порть дело. Угробим оба корпуса.

Сомов прикинул: все-таки по операциям на поверхности она была здесь специалистом номер один. Ему казалось: совершается ошибка. Ему казалось: надо спешить. Ему казалось: пока не поздно, нужен контрудар. Но она разбиралась во всем этом лучше. В конце концов, ее именно на это натаскивали... Кроме того, Виктор не зря вытащил наверх Бешеную Марго, а не кого-то другого. Ему нужен был лучший человек. Если уж она ошибается, то поправить ее просто некому. Довериться ей?

— А завтра, Марго? Что будем делать завтра?

— Я не могу тебе точно сказать, Витя, когда надо контратаковать. Может, завтра. Может, через несколько часов. Только не сейчас.

Так.

— Генерал-майор Бондарь! Объявляю вам выговор за нарушение статей 18 и 80 Общевоинского устава. Выговор будет объявлен в приказе по всему контингенту.

Он сделал паузу. По заслугам, барышня. Нельзя безнаказанно ломать вещи, на которых держится армия. Даже из лучших побуждений.

— А теперь действуй, девочка. Последствия под мою ответственность.

3-й корпус полег почти весь. Фактически перестал существовать.

В первые утренние часы 22 января 5-й корпус нанес ответный удар. За шесть часов он очистил все ущелье, похоронил в нем элитные соединения Федерации и полностью восстановил прежнюю линию обороны.

***

...Это случилось в день, когда терранцы и латино совместными усилиями дожимали новоарабских десантников. Собственно, те уже едва шевелились. Точной даты Сомов не запомнил. Все произошло примерно за три-четыре часа до того, как аравийский главком вышел специально оговоренный для таких случаев канал связи и с дрожащим подбородком заговорил о пощаде. Мол, все, выходят его люди из игры. Финита.

Точно. Примерно за четыре часа. Анна-Мария Гонсалес вызвала его срочным кодом и ядовито спросила на чистом русском языке, какого лешего в полосе наступления ее войск застрял никем не запланированный терранский батальон.

— Батальон? — изумленно переспросил Сомов. Чтобы у Марго заблудился целый батальон?!

— Именно батальон или что-то вроде того.

— Разберемся. Планы не изменились.

Марго изумилась не меньше.

— Батальон? — переспросила она.

— Верно. Батальон или что-то вроде того.

— Разберемся. — С такой же уверенностью, с какой и сам главком ответил Гонсалес. — В моем хозяйстве, вроде, все на месте...

Это был Медынцев. И с ним еще сто сорок «летунов» и штурмовиков, чудом посадивших подбитый десантный корабль, начисто лишенных связи, едва уцелевших по соседству с основной позицией аравийцев, да еще постаравшихся хоть немного «подмогнуть» своим в решающий момент...

Медынцев ему сказал — потом, уже на борту «Бастиона»:

— Знаешь, Витя, чего я сейчас хочу больше всего?

— Судя по выражению твоего лица, к незамысловатым мужским надобностям это не относится. Не так просто, как отоспаться впрок или отмыться до красноты на коже. Шампанского?

— Нет.

— Звание контр-адмирала?

— Нет.

— Перенестись домой?

— Теплее.

— Порыбачить с отцом на пару?

— Еще теплее.

— Да иди ты... Времени нет болтовней заниматься, хотя бы и с тобой. Прости, но...

— Детей, Витя.

— Что?

— Я хочу детей. Мальчика и девочку. Красивых и ухоженных.

— Ты спятил?

Тут Виктор мысленно поправил себя: «Хотя ты, вроде, и без того был не в себе... Развитие, что ли, какое-то у хвори...»

А Медынцев, бледный, как привидение, щедро улыбался ему бескорыстной младенческой улыбкой. В тридцать два зуба. Ишь ты! Улыбается он. Едва с того света выскочил...

— Нет, Витя. Как раз наоборот. Я, можно сказать, на пути к выздоровлению.

И был этот шельмец, этот мертвец ходячий, этот псих, только что чуть жизнь свою за Терру не отдавший, абсолютно прав.

***

...Командующий десантной операцией Нью-Скотленда применил секретное оружие. Ни Сомов, ни его штабные аналитики не смогли определить, что это было. Излучение? ЭМИ с какими-то невообразимыми характеристиками? Нечто распылено в атмосфере? Поганая нанотехнология в действии?

Добрая половина электроники сдохла. Самое тонкое. Самое важное. Тупые приборы наводки — в целости и сохранности, например. А все то, с помощью чего десантная операция управлялась, приказало долго жить.

Терранскому главкому повезло дважды. Во-первых, у него был на планете союзник, твердый и последовательный в своей верности. Госпожа Гонсалес по его просьбе нанесла женевцам отвлекающий удар, и им было чем заняться. Во-вторых, он догадался за двое суток до... до... в общем, до крупных неприятностей, подготовить подводный рейд на полуостров, где окопались новые шотландцы.

Пока Марго по дну морскому выводила 1-й корпус на цель, новые шотландцы атаковали терранских десантников, и людям Сомова приходилось очень худо. Целый штат ремонтников-электронщиков возился с аппаратурой управления, медленно-медленно ставя ее на ноги, и явно не успевал.

Дерзкая атака почти достигла цели. До «Бастиона» оставалось совсем немного. Но Марго добралась до своей цели раньше. Штурм полуострова с теми силами, которыми она располагала, был делом смертельно опасным. Но им занялась Бешеная Марго лично... Новые шотландцы принялись перебрасывать наступающие части в тыл. Их атаки утратили прежний напор. Ремонтники худо-бедно наладили важнейшие агрегаты. Терранцы нанесли контрудар. Марго заставила новых шотландцев большой кровью заплатить за половину их собственной операционной базы, захваченную терранскими штурмовиками. А пока они... платили, основные силы штурмового корпуса были благополучно выведены из-под удара.

***

Марго вернулась из рейда до смерти усталая и счастливая. Виктор сказал ей при всех:

— Я рад, что ты согласилась тогда взять в свои руки... все это.

Королева штурмовиков улыбнулась ему, как барышня на первом свидании. Она излучала застенчивое счастье.

А потом терранский главком рассказал ей о большом сражении, которое начнется завтра. Непременно начнется. Штабные аналитики, бывало, расходились в прогнозах даже по очень серьезным вопросам. Бывало, да. Только не сейчас.

— Завтра будет бойня.

— Я готова... — спокойно ответила Марго.

И тут щуплый Хосе встрепенулся, схватил за локоть огромную штурмовицу, возвышавшуюся над ним, как тяжелый шагающий танк возвышается над пехотинцем, и подтащил ее к Сомову без видимого усилия.

— Витя! Ты ведь главком, н-да?

— Н-да, Хосе.

— Ты ведь имеешь право зарегистрировать любой брак... в смысле, если это твои люди...

— Э-э-э... Хосе...

— Значит, я прав. Так. Тащи сюда священника, сейчас же, мой друг! Немедленно! Я перехожу в православие...

— Это, конечно, очень приятно, Хосе...

— Не перебивай меня сейчас, Витя, очень прошу тебя, не перебивай меня сейчас! Так вот, я перехожу в православие прямо здесь, не сходя с этого места. Потом ты регистрируешь наш с Марго брак. С моей Марго, единственной госпожой моей жизни и смерти, моей любимой! А потом священник венчает нас по православному обряду. Здесь, Витя, все только здесь, не сходя с этого места! Не медля ни минуты!

Его голос сорвался и дал петуха. Маргарита Бондарь молча хлопала глазами, по лицу ее растекалась великая лужа растерянности.

— Но... Хосе...

— Нет, Витя. Нет, нет и нет. Ни малейших проволочек. Даже от тебя я не приму отговорок...

— Хосе...

— Что — Хосе?

— Ма-алчать! — заорал Сомов.

Лопес изумился и заткнулся.

— А теперь я хотел бы поинтересоваться мнением... другой... стороны.

— Она венчается со мной, Витя, чего тебе еще надо?

— Так положено, Хосе. По уставу у невесты положено спрашивать, хочет ли она выйти за тебя замуж. За тебя, облезлого испанского петуха.

— Да ты не смеешь...

Марго негромко откашлялась. Хосе замолчал, Виктор с интересом посмотрел на нее. Ну-с, милостивая государыня штурмовица... Нет, не так. Ну-с, Ваше Величество, королева воинов, видите ли вы в бедном идальго короля?

— Он верно говорит. Бог судил нам быть вместе. В любви мы были вместе совсем недолго, а теперь с нами будет непонятно что... Может, нас убьют. Но нам все равно надо быть вместе. Хотя бы и в смерти. Все остальное неправильно... И не надо называть его облезлым петухом, это звучит оскорбительно.

— Ты! Я так люблю тебя! — воскликнул Хосе.

Не обращая на него внимания, Сомов спросил Марго:

— Это можно трактовать как «да»?

— Можно. — и Марго, видно сочтя, что подобный ответ несколько вяловат и невнятен, уточнила, — Да. Ну конечно же, да. Конечно, да.

— Вы не вовремя, ребята. И тебе, Марго, завтра еще в огонь идти придется. Но вы правы. Когда двоим надо быть вместе, все остальное теряет значение. Вашу мать, разгильдяи хреновы, властью, данной мне... забыл, как правильно сказать... наверное, правительством Независимого государства Терра... я объявляю вас мужем и женой. Вот так. Я объявляю вас мужем и женой, слышали вы, разгильдяи?

Они целовались. Как водопад. Как стихийное бедствие. Как боевая тревога на крейсере... Маленькая сладкоголосая птичка-латино и триумфальная валькирия на минуту как будто сравнялись форматами. Он — бледный от страсти, она — багровая от смущения, и так это выглядело совратительно, что Виктор даже подумал: «Ангелы-хранители у них тоже, поди, не утерпели. Где-нибудь над самыми головами целуются и крылами плещут»...

Никто не торопился объявлять антракт.

Сомов обратился к адъютанту:

— Подготовить необходимые бумаги. Немедленно. Пригласить сюда отца Иоанна. Живее, живее, капитан, не будьте сонной мухой, вставьте челюсть на положенное место, что вас так удивляет, капитан... а ну кру-у-гом! Шагом арш!

***

...27-го января на пустынной, усыпанной солончаками равнине, недалеко от устья великой реки, ширина которой не позволяла увидеть противоположный берег, сошлись ударные силы четырех поисковых контингентов. Вернее, все, что от них осталось. Двое суток они бились насмерть, никто не хотел уступать. Именно туда, в тот огонь отправилась Бешеная Марго с последними резервами Сомова.

Тогда равнина была еще безымянной.

Потом у нее сменилось множество разных названий. Но поверх многослойной мишуры все время вылезало имя, неведомо кем данное и воспроизведенное потом на всех языках владельцев планеты.

Равнина Четырех Хищников.

Застывшие брызги брони откапывали там и через десять лет, и через двадцать, и через тридцать...

***

...28-го утром 19-я десантно-штуромвая бригада вышла из боя с пятью процентами личного состава. Это Сомов запомнил на всю жизнь. Железным ломом не выбьешь.

***

Спустя несколько часов на равнину Четырех Хищников отправились девяносто пять добровольцев из числа людей Медынцева. Большая часть их отряда осталась там навсегда.

***

Еще спустя час оттуда привезли Маргариту Бондарь. Без сознания. Ее огромное тело, израненное и обессилевшее, жалко выглядело на операционном столе. Медики не сумели вытурить Лопеса: не помогли ни уговоры, ни приказы вышестоящих офицеров, ни попытки вышвырнуть его силой... Операция шла несколько часов. Все это время он сидел на стуле в четырех метрах от новобрачной и беззвучно молился. Только губы меленько перебирали слова.

И вымолил-таки ей жизнь. Есть Бог на свете.

***

А Миколайчик погиб. И Бляхин погиб. На решающей стадии сражения пришлось мобилизовать часть флотских экипажей и даже кое-кого из штабных офицеров. Эти маленькие сводные команды стремительно сгорали на поле боя.

***

...кажется, пришло время выкладывать последний козырь терранского главкома. Тот самый, спрятанный в рукаве. Но Сомов колебался. Еще чуть-чуть. Еще самую малость. Потом уже нечем будет сыграть...

***

Поздно вечером 28-го к Сомову привели настоящего трехзвездочного генерала женевцев. Ужасно растрепанного.

Генерал пережил такой ужас, что левая щека его непрестанно подергивалась от нервного тика. Связно разговаривать он не мог. Виктор велел увести его, оказать медицинскую помощь, а потом допросить по всей форме.

— Незачем было вести его ко мне. Я не разведчик и в допросах ничего не понимаю. У меня специальность другая.

— Мы хотели вас порадовать, господин вице-адмирал... — уныло пояснил ему дежурный офицер.

— Считайте, порадовали.

***

...доложили ему, что женевцы отошли на исходные позиции, а новые шотландцы...

***

...Новых шотландцев вели под конвоем по маршам «Бастиона». Трюмы корабля, наполовину освободившиеся от боезапаса и продовольствия, были срочно переоборудованы для содержания пленных.

Полторы тысячи. Гордых. Злых. Несчастных. Голодных. Их высаживали по оптимальному с точки зрения голой логики артикулу: отдельно людей, отдельно припасы... Так выгоднее — в корабли, специально приспособленные для определенной загрузки, больше влезет. Больше людей. Больше пищи. Больше всего прочего...

Но жизнь и война не любят логики. Когда 1-й десантно-штурмовой корпус во главе с Бешеной Марго делал вылазку на их полуостров, госпожа Бондарь организовала один грандиозный фейерверк из шести продуктовых транспортов Нью-Скотленда. Они как раз поставлены были рядышком, а женщины так любят все яркое, блестящее, многоцветное...

Иными словами, те, кто, отчаявшись, сдался на волю победителя, боролись с голодом седьмые сутки.

Некоторые из них едва слышно бормотали ругательства. Кто-то молча глядел себе под ноги, не смея поднять взгляд. Кто-то плакал. Кто-то отрешенно смотрел в затылок идущему впереди. Поражение и плен всегда некрасивы. Полторы тысячи мужчин и женщин, раздавленных унижением, выглядели безобразно. Как сплошная блеклая масса едва способной передвигаться плоти. Как сама стихия позора, внезапно материализовавшаяся на борту немолодого космического корабля.

Три тысячи тусклых стеклянных шариков. Глаз.

Сомов специально на пару минут покинул центральный пост, чтобы поднять себе настроние видом побежденного врага. Но вышло иначе: теперь он испытывал к пленникам одну только жалость.

Вдруг кто-то громко всхлипнул а самой гуще тел. Раздался рыдающий крик:

— Дайте же мне хлеба! Я вам сдался, накормите меня! Накормите меня!

Кто-то из экипажа броненосца сказал в ответ:

— Двигай сюда, друг, я тебе и водочки налью!

Марш наполнился рыкающим хохотом победителей.

Но голодный не унимался. С ним, по всей видимости, приключилась настоящая истерика:

— Дайте поесть! Дайте мне еды! Дайте же... Дайте мне... окхх...

Другой пленник отвесил ему затрещину. Однако этого оказалось далеко не достаточно. Крикун завелся еще пуще, он мешал испанские и русские слова.

— Я хочу есть! Накормите!

Рослая конвоирша со знаками различия сержанта штурмовиков пробасила:

— Команда! Сто-о-ой!

Серая масса затормозилась не сразу. Недоуменные голоса, мол, что за хреновина? капитан велел поторапливаться... какого, блин...

Конвоирша разломила пополам пищевой концентрат и протянула половинку голодному:

— Поешь, бедняга.

***

...29 января.

Виктор по секретным досье представлял себе, как выглядит главком новых шотландцев, и что делает его гениальным тактиком. Но одно дело знать в теории, а другое — увидеть собственными глазами.

Этот... организм... то есть... это существо... в смысле, этот человек был слишком откровенно сращен с несколькими электронными агрегатами сразу. Но Виктора сбили с толку не кабели, выходящие прямо из плоти, ни камеры на месте глаз, ни искаженные пропорции, ни... в общем... его по-настоящему испугал рот. Вернее, полное его отсутствие. Собственно, зачем? Питание вводят, скорее всего, внутривенно, для общения имплантирован микрофон... да, да! все это так. Но в целом — жутко.

— Господин Сомов? Вы несколько поторопились. Я даже не понимаю, зачем было связываться с моим командным пунктом, ведь штабные аналитики уже сообщили вам, по всей видимости, что сдача нашего контингента — дело нескольких часов или даже нескольких десятков минут. Не так ли?

— Отдаю должное вашему мужеству и вашему тактическому искусству. Однако в сложившейся обстановке... мне остается лишь подтвердить сказанное вами.

Человек... нет, все-таки существо... ответило:

— Благодарю вас за учтивость. Впрочем, совершенно бесполезную. Я начал отключение основных каскадов моего информационного контура. Люди это называют «совершить самоубийство». Избыточно эмоциональный термин. Не следует беспокоиться. Мой начальник штаба через полчаса выведет остатки контингента из игры. Иначе говоря, сдастся... кому там из вас? Кто будет ближе. В полутора километрах от моего КП — авангард вашего 5-го корпуса, в тысяче двухстах тридцати метрах — два танка на воздушной подушке из 100-й десантной бригады Латинского Союза. Пожалуй, мой преемник сдастся госпоже Гонсалес. Если вы, конечно, не сделаете сейчас сообщения, которое способно кардинально изменить ситуацию.

— Не торопитесь... отключаться, если это вас не затруднит.

Сомов, наконец, понял, как ему называть это мысленно, про себя. Огастес О’Брайен, главком новых шотландцев, пребывал в звании «специалист 2-го класса». Вот пусть и побудет... Специалистом.

— Процесс заторможен до окончания нашего разговора. Его результат не является принципиально важным для меня; решение принято. Однако я все еще могу повлиять на действия моих подчиненных.

— Отлично. Во-первых, сдаваться вы будуте мне. Такова договоренность с Гонсалес. — Виктор подумал, что было бы невежливо по отношению к союзникам никак не прокомментировать соглашение. — Ей достались новые арабы, мне — вы...

Специалист резюмировал:

— Это никак не меняет ситуацию.

— Совершенно верно. Это просто ее уточняет. Теперь — во-вторых. Вы сдадитесь не сегодня, а завтра. Тютелька в тютельку тогда, когда я скажу. Вплоть до минут и секунд.

Специалист просчитал позицию мгновенно:

— Что мы получаем взамен?

— Огонь будет прекращен прямо сейчас. Правда, вам придется отдать нам под контроль ключевые пункты оборонительной линии... Главное: мы дадим вам право вернуться домой со всем оставшимся вооружением, снаряжением и знаменами.

Бесстрастный ответ:

— Хорошо. Это приемлемый обмен.

— Вы не задаете мне вопрос «почему»?

— Вы ведь все равно не ответите.

— Боюсь, действительно не отвечу. Полагаю, вы не сочтете себя оскорбленным?

— Нет. Итак, мы договорились. Я отдам соответствующие распоряжения. Но дальше вам придется общаться уже не со мной. Процесс будет расторможен в ближайшие двадцать минут.

Специалист сделал паузу. Голос его зазвучал неуверенно:

— Господин Сомов, вы... верите в Бога? В обычного ветхозаветного Бога, он же странное существо из евангелий?

— Да. Разумеется.

— А я — нет.

Оба долго молчали. Затем Специалист сказал:

— Мне страшно. Извините. Мне страшно.

— Так не делайте этого.

— Я ни в чем не вижу смысла.

С этими словами Специалист отключил связь.

«Нет, все-таки человек. Определенно, человек...»

***

Десантной операцией женевцев командовал старый знакомый Сомова — адмирал-менеджер Август Гольц.

...И в глазах у него стояло бесконечное удивление.

— Собираешься сдаться, Сомов? Не ожидал. Мы полагали, что у тебя несколько больший запас... остойчивости. Твоя, значит, лошадка сдохла раньше О’Брайеновой... Очень хорошо.

«Господи, до чего ж по-дикарски он говорит! И ведь думает, наверное, что овладел русским в совершенстве». Английские «т», «д» и «р», немецкие «ч»... Кошмар какой. Терранский главком ответил Гольцу так же, по-русски, притом без особой вежливости в голосе:

— Нет. Предлагаю сдаться тебе... исполнительный директор десанта. Ты сдашься завтра, строго определенному лицу, в строго определенное время. Я назову часы и минуты. Согласен? Диктую, пометь в ежедневнике.

Гольц сморщился, и Сомов услышал странные звуки, как будто кто-то заработал столярным инструментом с изрядной резвостью. «Что это? да это... это... это же он смеется!»

— Сомов, ты рехнулся. Тебе известен реальный расклад сил. Шутки шутишь?

— Расклад такой: у тебя осталась капля от целого пруда, у меня примерно такая же капля... у Гонсалес — чуть поменьше, у Специалиста... то есть, у О’Брайена, почти ничего. Послушай меня, Гольц...

— Я понял: это разработка ваших психо... — тут он добавил трижды непечатное словечко на родном немецком. — Просто, но мило. Оказать давление на человека номер один в лагере противника. Посеять сомнения. Сделать это перед самым...

— Послушай же...

— Kiss my asshole.

Пустой экран.

«Я давал тебе шанс, тупой евроязычный гусь!» И Сомов разыграл, наконец, свой последний козырь. Тот, который в рукаве...

***

Положительно, ему не хотелось разговаривать с командором новых шведов Густавом Юханссоном — единственным человеком, который не вошел в соглашение с прочими командующими флотов. То самое соглашение: не поддерживать огнем своих десантников на поверхности планеты. Собственно, у Юханссона не было никаких десантников, соответственно, и соглашение не имело для него никакого смысла. Зато быть рядом со сражающимися сторонами, не отставать, присутствовать и наблюдать — о! в этом для него был серьезный резон. Его терпели, его никто не боялся: чего тут бояться — у новых шведов было всего пять кораблей. Один легкий крейсер и четыре корвета ПКО, горсть мусора с точки зрения любой великой державы...

Юханссон, словно какой-нибудь вожак каперской флотилии, словно главарь банды средневековых ландскнехтов, предлагал свои корабли в аренду всем главкомам. Совершенно официально. От имени правительства планеты Вальс, на банковских счетах которого числились невообразимые долги... И его посылали подальше все, не исключая Мендосу и Бахнова. А вот Сомов не побрезговал. Он нанял командора Юханссона за сумму, превосходящую самые смелые мечты новых шведов. Зато и условия секретного контракта, заключенного с ним, были совершенно особенными. Фактически, Сомов имел право вертеть маленьким отрядом, как ему вздумается. Оганесян мрачно пошутил: «Их трупы еще не одно десятилетие будут служить нам в качестве грузиков на стопках документов». На что главком ответил: «Не знаю, не знаю... Бумажных документов скоро совсем не станет, так что, может быть, без затей — на удобрения?»

И сегодня настало время — отрабатывать контракт. Дежурный офицер отправил Юханссону сообщение: «Атаковать основную операционную базу и КП Женевской Федерации». Дальше шло время атаки и основные цели, которые новым шведам требовалось поразить.

Разумеется, командор захотел поговорить с Сомовым лично. Отказ. Виктор наперед знал содержание разговора и не видел оснований менять свое решение. Командор сообщил, что он разрывает контракт, ведь бомбардировка женевской базы может стоить его планете операции возмездия. Юханссону от имени терранского главкома сообщили: или он отрабатывает денежки, или вице-адмирал Пряников спалит его кораблики в один момент. Кстати, попытку вести переговоры с любой третьей стороной о каких-либо обстоятельствах, касающихся контракта, наниматель рассматривает как нарушение контракта. И оставляет за собой право на жесткие меры. В сущности, те же самые. Ответный вопль: «Это бесчеловечно!» Справка: «Внимательно ли вы прочитиали статьи 7.8.4 и 8.9.4, когла подписывали контракт? Наши действия не противоречат действующему международному законодательству». И напоминание — сколько времени осталось Юханссону на выполнение поставленной задачи.

Что такое отряд Юханссона? Для Независимого государства Терра — ничто, плевок. Для Женевской Федерации — меньше плевка. Четыре корвета вместе со своим крейсером-флагманом сгорели бы в огне большого сражения за несколько десятков секунд. Если бы, конечно, у их командира достало сумасшествия сунуться в такое сражение... Но для остатков десантной армии Гольца это было поистине страшное оружие. Все пять кораблей, не очень новых и не лучшим образом вооруженных, могли вести сражение в атмосфере, то есть громить объекты на поверхности с ничтожной дистанции. Между тем, сбить их было просто нечем.

...После первого же захода новых шведов Гольц связался с Сомовым и запросил условия сдачи. Когда тот сообщил, что сдавать базу придется российскому императорскому флоту, Гольц прервал связь. А напоследок крикнул: «Да это против правил, щенок!» После второго захода он согласился на все.

Если бы Гольц и начштаба Специалиста вышли в эфир с сообщением о сдаче в разное время, впоследствии к этому можно было бы придраться. Вот, мол, у планеты уже есть три хозяина, как и договаривались высокие стороны; смысл военных действий с одним из них и его последующая сдача непонятны и т.п. Словом, появился бы шанс впоследствии что-то переиграть. Но они заговорили в один и тот же час, в одну и ту же минуту, в одну и ту же секунду.

Сомов очень постарался — никому не дать даже тени шанса.

У него получилось.

Женевцы долго управляли Террой; они научили терранцев, как делать серьезные дела, чтобы все было по закону. Поклон вам, дорогие учителя!

***

...А Семенченко остался жив. Наверное, Господь его хранил.

Глава 4. Кланы идут на прорыв

30 января 2141 года.

Орбита планетоида Пушкин в системе звезды Солетта.

Екатерина Сомова, ее дети, капитан Каминский и куча угрюмых мужиков. Возраст у всех разный.

— ...На два пальца левее, Рыжий.

— Так?

— Не вижу. Техник, добавь света.

— Добавил, Толстый.

— Отлично. Рыжий, отойди, я опять не вижу.

— Отошел. Нормально?

— Ну... Еще левее. На палец.

— Нет, Толстый, я чувствую, вакуумная машинка встала — что надо. Накладка к накладке. Что надо, Толстый.

— Хорошо. Ослабь давление.

— Ослабил.

— Сколько там у тебя? Еще ослабь. Мягче. Потом не отлепишь.

— Так — нормально?

— Норма, Рыжий.

— Техник, как твой приборчик?

— В рабочем режиме, Толстый.

— Кого ты видишь?

— За три переборки от нас — два человека. Судя по металлическим деталям мундиров — инженеры. Они нас не видят, не слышат, не увидят и не услышат, после того как...

— Я понял, Техник. Системы сигнализации?

— Железо не воспримет нас ни при каких обстоятельствах. Надо быть гением, чтобы обнаружить наше присутствие. Или ждать нашего прихода... Для всей станции — мы как под шапкой невидимкой.

— Господин Заказчик, работаем?

— Работаем, Толстый.

— Стрелок-2, Стрелок-4, Стрелок-5, Стрелок-6, ко мне. Рыжий, отойди. И резак свой оттащи. Отлично. Мальчики, взялись за рычаги на накладках... Готовы?

— Да, Толстый. Готовы, Толстый.

— Отлично. Стрелок-1, Стрелок-3 — слева и справа. Так. На се-бя-а-а, мальчики!

Фрагмент борта с металлическим скрежетом вышел наружу.

— Аккуратнее, мальчики!

— Готово, Толстый.

— Техник, закрепить! Стрелки, наготове!

— Закрепил, Толстый. Проем не затянется в течение восьмидесяти минут.

— Пилот, Стрелок-7, Стрелок-8 — на месте! Действовать по плану. Рыжий, Техник, Носатый, остальные Стрелки — за мной. Господин Заказчик?

— С вами, Толстый.

— Как угодно. Стрелки 1 и 2 замыкают. Пошли, мальчики, время тикает! Техник?

— Двое судовых инженеров на этом ярусе, помещение 302. Еще инженер прямо на нашем марше, двести метров, прямо и налево, движется в нашу сторону. Еще четыре гражданских, наш ярус, помещение 311.

— Рыжий, возьми Стрелка-4, твои в 302 и 311. Пошел. Носатый — вперед, объект прямо и налево, сто тридцать метров. Пошел.

Едва слышный стук магнитных ботинок. Через три минуты:

— Носатый?

— Объект отключен. Очнется через час с амнезией. Тело?

— На месте. Времени нет. Рыжий?

— В 302 — чисто. В 311 — чисто.

— Носатый, ко мне! Всем: переходим на 2-й ярус. Как поняли?

— Это Рыжий. Перехожу на 2-й ярус.

— Двигаемся по плану.

Учащенное дыхание.

— Не хотите вернуться на исходную, господин Заказчик? Возможно, мы будем двигаться еще быстрее.

— Нет, я с вами.

— Техник?

— 2-й ярус, сектор «Г». Всего семнадцать человек...

— Почему молчишь, Техник? Сколько и где?

— Мне потребуется еще полминуты...

— Ждем.

— Ага. Вот, Толстый. Весь список. Два... явно... гражданских лица, помещение 100. Кажется, то, что нам нужно. Сотрудники ОАБ... по наличию характерных узлов имплатнтированной электроники... Один — в Рубке наблюдения за изоляторами. Это вахтенный, он вооружен. Два — в соседнем кубрике. Вооружены. Еще один — в противположном конце сектора... что он там делает, я не пойму... вооружен...

— Остальные, Техник!

— Восемь гражданских лиц. Кубрики 122 и 123, марш в секторе «Д». Этот, в марше «Д», идет прямо на нас, дистанция двести метров... он там один... Еще три члена команды. Так-так-так... Вахтенный офицер-связист... вооружен... два нижних чина... без оружия... Помещение 180.

— Стрелок-1 и Стрелок-2 — кубрики. Стрелок-3 — марш в секторе «Д». Рыжий, Стрелок-6 — помещение 180. Вперед! Остальные со мной.

— Ээ... Толстый...

— Нет, Носатый, со мной. Стрелок-3 как-нибудь сам справится с движущейся мишенью.

Щелчок предохранителя.

— Дайте сюда, господин Заказчик. Только волновое оружие.

— Я...

— Живее. Спасибо. Никакой стрельбы. Мы не за этим сюда пришли. Помните договоренность: полное воздержание от мертвецов... У меня, знаете ли, репутация.

— Извините, волнуюсь...

Прошло около двух минут.

— Это Стрелок-3. Чисто. Возвращаюсь.

— Это Рыжий. Чисто. Возвращаюсь.

— Стрелок-1. Кубрики — чисто. Возвращаюсь.

— Носатый, напоминаю: после того, как Техник дезактивирует экран, у тебя три секунды. В лучшем случае, четыре. И желательно, чтобы субчик, падая, не треснулся о какой-нибудь угол головой.

— А это уж как выйдет.

— Техник, готов?

— Готов.

— Стрелок-5, ты — слева, я — справа. Носатый?

— Готов.

— Мальчики... На счет три. Раз. Два. Три!

Шепот пневматического дверного привода. Едва слышное бормотание. Характерный свист армейского волновика.

— Плохо.

— Что?

— Господин Заказчик, он узнал о нашем появлении на несколько секунд раньше, чем нужно.

— И что?

— Не мешайте. Рыжий, Стрелок-1 — соседний кубрик. Техник — к пульту.

Шепот пневматического дверного привода. Свист волновика. Еще раз.

— Толстый, в кубрике оба готовы.

— Толстый, спецзащита с двери изолятора номер 100 снята. Теперь там простой замок.

— Рыжий, к объектам! Техник, должен был остаться еще один оабовец. Где он?

***

Сомов-младший в своем убежище насторожился. Ему пришлось отвлечься от серьезной астротеологической проблемы, которой он занимался вот уже несколько недель.

«Это еще что такое? Вернее, кто такие?»

И он принялся лихорадочно перенастраивать секретную систему внутристанционного наблюдения — так, чтобы никто из команды этого не заметил.

***

Каминский получил сигнал тревоги, сидя на толчке. Ему, можно сказать, повезло. Когда Эранандо вызвал его по чипу и первым делом доложил: «Ноль-минус», — то есть внешний прорыв к охраняемым объектам, — капитан было подумал: «А вот и наш юноша объявился. Опять голову морочит»... Но Эрнандо разочаровал его: «Вижу группу захвата. Трое... Четверо. Возможно, паранорм...» И вырубился. Жив ли?

Кароль и Борис на вызов не откликнулись.

Никогда еще офицер ОАБ не застегивал ширинку с такой скоростью.

***

— ...Стрелок-5, оттащи тело от пульта... Техник, где четвертый оабовец? Где?

***

«Срочно.

Сов секретно.

Для расшифровки использовать код 8.

Начальнику 88-го территориального управления ОАБ

полковнику Е.Оверчук.

На участке 88-го территориального управления ОАБ с 00.01 по 24.00 30 января 2141 года проводится секретная учебная операция «Молот». Тренировочные действия могут проводиться по соседству с режимными секторами объекта «Бялы Палац». Работу учебных групп игнорировать, никаких дополнительных действий по усилению режима безопасности объекта не предпринимать. Поставить в известность о проводимой операции командира группы, обеспечивающей безопасность лиц, перечисленных в списке 2 директивы 14/100000067, капитана ОАБ Я.Каминского.

Начальник 4-го отраслевого управления ОАБ

генерал-лейтенант К.Бенедиктов.»

«Срочно.

Сов секретно.

Для расшифровки использовать код 8.

Начальнику 4-го отраслевого управления ОАБ

генерал-лейтенанту К.Бенедиктову.

Принято. Капитан ОАБ Я.Каминский поставлен в известность о проведении секретной учебной операции «Молот».

Начальник 88-го территориального управления ОАБ полковник Е.Оверчук.»

***

Капитан Каминский потратил около минуты на доклад дежурному офицеру об инциденте на борту станции. Просто обязан был потратить. С Оверчук он связаться не мог — госпожа полковница оказалась занята. Четких инструкций не получил — не от кого было их получить...

Только после этого капитан отправился разбираться.

***

Именно минута понадобилась Сомову-младшему, чтобы получить всю необходимую информацию о происходящем. Та самая минута. Его как будто сняли с предохранителя.

Он не любил скоропалительных и необдуманных действий. Он не любил менять свои планы.

Поэтому Саша потратил целых пятнадцать секунд на всестороннее обдумывание ситуации и принятие аварийного плана, который отличался от базового, как небо и земля. В тот момент, когда Сомов-младший закончил последние приготовления и был готов действовать, Каминский уже понял: без драки дело не обойдется...

***

Павел Березин, которого Толстый называл «господином Заказчиком», почуял первый сбой в работе команды. Очень нехорошее чувство холода, разливающегося по внутренностям, посетило его. В тот момент Березин проклял все ошибки, совершенные на протяжении последнего месяца.

Разумеется, он любил Лизу Рыжову. И она тоже его любила. Конечно, это не казалось ошибкой — предложить свою помощь невестиной семье, ведь с их родней обошлись несправедливо. Лиза сказала ему: «Я и без того стану твоей женой». Ее отец прокомментировал: «Похвально, молодой человек! Вы воспринимаете проблемы семьи, в которую скоро войдете полноправным членом, как свои собственные... Но, по правде говоря, ваши услуги вряд ли понадобятся».

Однако потом что-то не заладилось у Рыжовых-Сомовых, да и у Михайловых, занятых той же проблемой, не заладилось. Рыжовы-Сомовы способны были выставить, если понадобится, маленькую армию в полной боевой выкладке, а заодно и флот средних размеров. То есть не всякое независимое государство выставило бы такой флот и такую армию. Михайловы тоже готовы были снарядить... бойцов десять. Но за всеми членами двух кланов, теоретически способными возглавить операцию, ОАБ смотрело во все глаза. Вот если бы умный, верный человек со стороны...

— ...Молодой человек, покорно прошу простить меня за напоминание, однако, если память мне не изменяет, когда-то вы пожелали помочь нам уладить одно дело.

— ...Павлик, ты можешь отказаться. И я пойму, и вся наша семья тоже поймет. Ты не обязан

— ...С этого момента вы называете меня Толстым, а я вас — господином Заказчиком или просто Заказчиком. Договорились? Прежде всего, я хотел бы предупредить: сроки — неуместные. Группа, которую я смогу собрать, будет слишком медленно двигаться и слишком много болтать. Ее тактическая сработанность... да тут не о чем даже говорить. А стандартной моей группы для такой работы маловато. Вы понимаете всю сложность? Если бы не ваши... м-м... тарифы... я не взялся бы за это дело. А? Несомненно, рискованное. Даже избыточно рискованное. Сама ситуация мне не нравится. Добропорядочные обыватели нанимают меня — отщепенца, если смотреть правде в глаза, — собираясь воткнуть государству шпильку в задницу... Где тут логика?

Каждый из тех трех разговоров был серьезным поводом для слова «стоп». Или для слова «нет». Как угодно. Однако Павел Березин не сказал ни слова «стоп», ни слова «нет». И сейчас у него трясутся поджилки, поскольку за все время службы во флоте ПКО ему не довелось участвовать в боевых операциях. Тем более, в операциях против собственного правительства...

Так кто теперь старший лейтенент Березин — храбрец или дурак?

У него, правда, оставалась надежда, что не дурак (хотя и не храбрец), а просто порядочный человек. И он мертвой хваткой вцепился в эту надежду.

***

— Открыл, Рыжий?

— Сейчас. Во-от... Во-от... Есть.

— Они?

— Да.

Изумленный возглас.

— Здравствуйте, госпожа Сомова. Одевайтесь. Мы за вами.

— Но кто вы?

— Пожалуйста, поторопитесь. Мы действуем по просьбе родственников вашего супруга.

***

...Все произошло в течение нескольких секунд.

Каминский увидел двух вооруженных профи, сопровождавших Екатерину Сомову и ее дочь. У одного под правым ухом татуировка. Капитан не то чтобы увидел, скорее, почувствовал, какая именно.

«И впрямь паранорм... Прав был Эрнандо»

Думая это, он уже поднимал оружие. Не та ситуация, чтобы кричать «стой!» или «стой, стрелять буду», или даже палить по ногам. У Каминского было два выхода. Первый: бросить оружие и поднять руки. Возможно, он сохранил бы себе жизнь. Второй: стрелять на поражение. С тем же результатом — возможно, он сохранил бы себе жизнь...

У него не было даже полсекунды на промедление. Он знал, какую опасность представляет собой паранорм, натасканный на тактические операции. Дуэль со вторым бойцом тоже но легких вариантов не обещала. Собственно, Каминский не располагал временем на обдумывание ситуации. Решение приняли его навыки, развитые девятью годами экстремальной службы.

Из штатного «Марьина-138» Каминский мог на выбор поразить пулей или пучком жесткого излучения. В зависимости от интенсивоности излучения «мишень» получает болевой удар, теряет сознание, оказывается парализованной или расстается с жизнью. Еще это зависит от качества защитного снаряжения противника. Каминский не стал рисковать и положился на старую добрую пулю.

«Марьин» глухо тукнул. Раз... другой.

Паранорм успел лишь повернуть голову. Пуля ударила его в ухо, швырнула на стену, развернула лицом кверху и навеки успокоила.

Второй боец не стал тратить время на разворот. Дернулся лишь армейский волновик в его руках — на звук первого выстрела.

Как будто канарейка пропела короткую трель...

Варя Сомова закричала «не-е-е-е-ет!»

Ее мать застыла на месте.

Второй боевик изогнулся и нелепо клюнул пол носом. Уронил оружие, оперся ладонью о стену, но все-таки не удержал равновесия и рухнул лицом вниз. Под левой лопаткой у него медленно расползалось темное пятно.

Оабовца скрутила судорога, он покатился по маршу, разбрасывая капельки крови из разбитой губы. У него было ощущение, как будто сквозь мышцы прошла молния. Голосовые связки не повиновались ему, иначе он, наверное, орал бы во всю мощь легких. Легкие, кстати, тоже отказались работать: Каминский не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Удушье грозило убить его в ближайшие несколько десятков секунд.

***

— Рыжий! Рыжий! Да что там у тебя? Рыжий! Техник?

— Это появился четвертый.

— Стрелок-3, Стрелок-5, вперед! Посмотрите, что там у них...

— Толстый! На экране...

— Оп-па...

Глава 5. Счет

30 января 2141 года.

Екатерина, 250 км от форпоста Бастион.

Виктор Сомов, 45 лет.

Виктор возвращался с бывшей базы Гольца. Гонял там чаи с адмиралом Львовым и госпожой Гонсалес. Очень мило. Оплавленная башенка из биопластовой брони, а над нею с нагловатой ленцой колышутся флаги Российской империи. Общегосударственный Андреевский стяг, а по соседству — императорский штандарт с вензелем государя Даниила IV.

По дороге к броненосцу «Бастион», совсем недавно превратившемуся в форпост Бастион, Сомов велел посадить штабной антиграв на лесистой равнине. Красивое место, по счастью, оно избежало огненных ласк войны.

Он вышел наружу.

Ветер принес ему ароматы незнакомых цветов и трав.

Ветер принес ему шелест воды на речных перекатах.

Ветер принес ему шум листвы, и ни одна живая душа не знала, как называются эти деревья...

С обрыва Сомову открылась равнина до самого горизонта. Темные перелески, ртутные нити рек, луга с пышными травами, охваченные пожаром весеннего цветения.

Воздух чистый, как кожа младенца.

Планета пахла ванилью и горьким отваром из дубовой коры.

Новая неизвестная земля была прекрасна. Сомов любовался ею. Для кого он завоевал ее? Для кого — в наибольшей степени? Для Терры? Для себя самого? Для Катеньки с обормотами? За всю свою жизнь он не видел ничего прекраснее.

«Ей понравится...»

«Срочно.

Сов. секретно.

Для расшифровки использовать код 312.

Секретарю

Объединенной Координирующей Группы Терры-2,

Главнокомандующему

Сил безопасности Терры-2

полному адмиралу

А.С. Маслову.

От командующего

Чрезвычайным поисковым контингентом

«Группа флотов А»

вице-адмирала

В.М. Сомова.

Поставленная задача выполнена. С 11.45 условного времени по флагманскому бортжурналу вверенного мне поискового контингента треть планеты Екатерина официально принадлежит Независимому государству Терра-2. Остальные две трети принадлежат Российской империи и Латинскому союзу.

Извольте оплатить счет»

Глава 6. Переворот

30 января 2141 года, за несколько часов до того, как пришло сообщение Сомова об окончании операции на Екатерине.

Ольгиополь, место экранировано от любых спецсредств слежения и не воспринимается визуально.

Андрей Маслов, 104 года, и некая важная персона, о возрасте которой — отдельный разговор.

Тот день начался плохо. Хуже некуда.

Маслов лежал в стеклянной трубе, весь облепленный датчиками, голый, злой и недоумевающий. Обычно Евграф Васильевич Раков обходился без этой медицинской фанаберии. Поговорит-поговорит, сделает пару простеньких замеров, да и объявит, в чем дело. А тут стандартной процедуры оказалось недостаточно. Раков задумчиво потер лоб и сказал: «А давайте-ка, голубчик, померяем вас трубой. Поверьте, может оказаться нелишним...» И старейшина полез в лекарский агрегат, но только для очистки совести. Он давно научился читать на лицах людей недосказанное. Сегодня голос Ракова говорил ему одно, а мышцы лица, дрожащие ладони старика и глаза — особенно глаза — совсем другое. Голос: «Не беспокойтесь. Дела ваши совсем неплохи. Сейчас мы кое-что перепроверим, голубчик, но впадать в мрачное состояние духа нет причин». Все прочие осведомители: «Худо. Хуже некуда. Но, может быть, есть еще надежда»...

Медсестра открыла люк, отлепила датчики и помогла выйти наружу. Она не стеснялась его наготы — как профессионал; он не стеснялся, потому что давно не видел в своем теле ничего, помимо инструмента для административного функционирования.

— Ну как?

Маленький лысый человечек, сморщенный, как бульдожья шея, тщедушный и неуклюжий, сидел в кресле, усиленно тер лицо ладонью, молчал. Потом посмотрел на Маслова — все, что осталось в докторе от молодости, это именно глаза: темно-карие, насыщенного цвета, ничуть не поблекшие, — и отвел взгляд в сторону.

— Вы ожидаете от меня откровенности. Я тоже не привык морочить вам голову... хотя сегодня... есть некоторый соблазн...

— К черту соблазн, к черту милосердие. Мне нужна четкая информация.

— Вы хоть и первое лицо планеты, голубчик, но помимо того еще мой пациент. Извольте не торопить меня.

Маслов присел. Он был готов ждать, если ожидание продлится не слишком долго.

— О нет. Я не задержу вас. — угадал его мысли Раков. — Мне просто приходится подбирать правильные, подходящие для этого случая слова.

Маслов молчал. Хорошо. Ладно. Если недолго. Раков сегодня на себя не похож...

— Итак, голубчик, прежде всего... чем я могу вам помочь? Лечебный гипноз вы отрицаете как средство облегчения ваших страданий?

— Абсолютно. Мое сознание должно находиться под моим контролем.

— Признаться, иного я и не ожидал. Что ж, тогда мне остается влить в вас неадекватное количество химии... по моим представлениям, она будет блокировать любые болезненные ощущения в течение трех-четырех дней. Вас это устраивает?

— Ясность рассудка и членораздельность речи вы гарантируете?

— Разумеется.

— Отлично. Вливайте.

— Доза варварская. В любом другом случае я бы отсоветовал вам.

— Вливайте, тут нечего обсуждать. Ситуация требует.

— Вы просили от меня четкой информации, голубчик. Так вот, если хотите получить ее во всей полноте, то потерпите еще немного. Я нахожусь в сомнении вовсе не по поводу вашего здоровья, любезный; тут уже нечего опасаться, поверьте; через минуту вы получите на этот счет все необходимые комментарии... Я сомневаюсь в действенности препаратов. У вас особый случай. Даже самые сильные средства могут в любой момент потерять силу.

— О чем это вы говорите?

Раков нервно глотнул.

— Всего три раза мне попадалось такое... Вы — четвертый. Я практикую, слава богу, шестьдесят лет, совсем старый пень... замшелый старый пень... а... вот видите... четыре случая за полвека. Ответьте, когда вы в последний раз ели?

— Уж и не помню. В последние дни я очень мало ем, — старейшина лукавил. Кажется, он не ел уже дня три. Притом, ему совсем не хотелось есть... Только сейчас, на полчаса выйдя из горячки борьбы, он дал себе в этом отчет и... не то что бы ужаснулся, скорее, удивился: «Вот же моя старая рухлядь! Крепко сделана и заправки почти не требует...»

— Когда в последний раз ходили в туалет?

— Не помню.

И действительно, — не помнил. Совсем не помнил! Три дня назад? Четыре дня назад? Или... два? Нет, все-таки больше. Черт его дери! Как такое может быть?

— Как такое может быть, Евграф Васильевич?

— Теперь вы разделяете мое изумление. Во всяком случае, небольшую его часть. Послушайте, голубчик, у вас работают легкие — вы дышите; сокращается сердечная мышца — есть пульс; функционируют органы зрения, слуха, обоняния... да?

Маслов машинально проверил... да, разумеется, он слышит, видит... о! о-о-о...

— Дышу... но запахов не различаю...

— Очень хорошо, — деловитым докторским тоном резюмировал Раков, — Но на работу головного мозга не жалуетесь?

— Нет.

— И сохранили способность к речи и свободному самостоятельному перемещению. Зрачки — на месте. Давление фактически в норме. Зато... Для начала, температура тела: тридцать два градуса. Не работает целый ряд внутренних органов, притом давно не работает. Вся схема искусственной поддержки вашего здоровья отключена. Механизм отключения мне непонятен, механизм вашего выживания в столь экстремальных условиях мне тоже непонятен. Я готов расписаться в полной профессиональной несостоятельности. По всем показателям, летальный исход должен был наступить не позднее двух суток назад.

— Что?

— Вы два дня как труп... Вы труп, Андрей Семенович. Однако ходите, дышите и разговариваете.

— Труп? Но у меня все болит!

— Помните, я говорил о химиотерапии? Вся сложность состоит вот в чем: ни один медик не скажет, как эти средства подействуют на тело, только чудом не начавшее еще разлагаться.

Маслов помолчал с минуту. Информация выходила за рамки его представлений о мире. Но от этого не переставала быть информацией. Он жив. Дела остались. Надо взять себя в руки.

— Евграф Васильевич, вы упомянули три других случая, подобных моему.

— Да. Если хотите знать, до сих пор о них известно только мне и моему духовнику. Я не давал комментариев даже самим пациентам. Итак, три похожих случая... Один человек умер, будучи абсолютно здоровым. Остановилось сердце, хотя по всем признакам оно могло проработать еще сто лет. Насильственная смерть исключается. Суицид исключается. Ушел из мира живых, да и все тут. Другой человек ожил в паталогоанатомическом отделении, через пять часов после однозначной фиксации летального исхода. Это произошло двенадцать лет назад. Он жив-здоров до сих пор. Наконец, третья моя пациентка родила при полном, фатальном бесплодии. Я не испытываю желания вдаваться в чисто медицинские подробности. Говоря обычным языком, ей просто нечем было родить того замечательно здорового младенчика, который сейчас, говорят, уже целый майор.

— Это можно считать надеждой?

— По всей видимости.

...Четверо суток он не подпускал к себе Ракова. Просто некогда было. Дважды вызывал и отправлял назад, так и не поговорив. Времени не было. Все сыпалось. Все рушилось, ломалось и воняло.

Дылда не отвечал ни на какие попытки связаться с ним и перетереть дело заново. Впрочем, даже сейчас Маслов не уступил бы ему. Информационные каналы подняли шумиху; вся та команда, которая могла стать для государства, а значит для него, Маслова, оружием противодействия в этой борьбе, работала на удивление вяло и мягко. Как будто люди функционировали через силу. Почему? Не понимают важности момента? Вырвалось же лихо на свободу! Офицеров ОАБ, отвечающих за мероприятие, надо выбросить на помойку. Вплоть до уровня непосредственных исполнителей. Мудачье, зажрались! Из журналистов уже пришлось кое к кому принять меры...

27 января марта Иоанн, архиепископ Новокраковский, наложил интердикт на всю тамошнюю епархию. Мол, мы не православные, и дело это нам не совсем родное, но тоже не лыком шиты... 29-го января Мигель, епископ Рио-де-Сан-Мартина сделал то же самое. Как специально сговорились! Или все-таки действительно сговорились? Православные, католики и старокатолики когда-то, бывало, спорили тут, на Терре, до большой крови... Причем с православными две другие стороны еще как-то могли договориться. Но когда сталкивались верные Ватикану католики и их оппоненты, старокатолики, тут уж непримиримость шла против непримиримости... Епископ Утрехтский, глава старокатоликов Земли, поставил первого епископа от своей конфессии в Рио-де-Сан-Мартине в 2054 году, а папа Римский отправил сюда, в Новый Краков, обыкновенного католического архиепископа только в 2059-м. В смысле, один из пап Римских, тогда их было, кажется три... какая-то у них случилась заварушка... С тех пор старо- и просто католики соперничают. Неужто примирились? Впрочем, все это еще не было настоящей аварией. Но 30 января в три минуты первого Маслову легли на стол два очень серьезных доклада. Квестура ОАБ сообщала: ряд полевых участков МВД и первые три бригады специального назначения вызывают существенные сомнения по части лояльности; для экстремальных ситуаций их следует считать «ограниченно боеготовыми». С 20-го года такого не случалось... И — венец всего: служба «Секрет-2», осуществляющая негласный надзор за состоянием дел в самом ОАБ, для всей Терры фактически несуществующая, информирует: над следующими ключевыми подразделениями Бюро (номера такие-то) предположительно установлен внешний контроль; отраслевые управления 4 и 5 контролируются через прямых непосредственных начальников; контролирующий субъект не определен. Маслов насторожился. Через четверть часа Горовец отдал несколько распоряжений, которые кое в чем изменили конфигурацию охраны масловской резиденции на всех уровнях. Хорошие ребята, не должны подвести... Миша, должно быть, перестраховывается... Премьер-секретарь, кстати, доложил: распоряжения выполнялись недопустимо медленно... нет, он сказал иначе: «странно медленно»... «странно» — не из его лексикона слово. Запомнить. Запросить дополнительную информацию. Шпилькин в 2.00 сообщил о перехвате непонятного сообщения: старейшина Сектора порто — невыясненному адресату всего одно слово: «Согласен». В 3.15 с опозданием на сутки Маслов узнал: восемь очень серьезных специалистов по тактическим операциям — все из Латинского сектора — одновременно получили отпуск за свой счет. К 5.00 локализовали шестерых, прочие пока не обнаружены... 5.20 — сообщение по мгновенной связи из порта Белая Горячка: панфирная тревога на орбитальной станции «Бялы Палац». Этого еще не хватало! 5.40 — Банкир не ответил на срочный запрос. 5.45 — Рябинина прислала сообщение о том, что болеет она, ужасно болеет... 6.20 — «Изолятор 100» на станции «Бялы Палац»... О! О! Да как же так?! Спросить с кого следует по всей строгости. Любой ценой исправитиь положение. 6.25 — седьмой специалист арестован в непосредственной близости от резиденции, легенда проверена и к 6.55 признана недостаточно прозрачной. А восьмой? В 7.00 полковник Сергеичев, Харя, Худой Янкель, Мошнин и генерал Андрейченко получили от Маслова приказ: привести соответствующие подразделения и группы в состояние боевой готовности; действовать по сигналу «Альфа». Спустя десять минут Маслову стало нестерпимо плохо. Он нуждался в избавлении... или в четком понимании того, что избавления ему не будет. Что ж, к 8.30 он получил худший из двух вариантов, зато наверняка. Ему оставалось одно: держаться, держаться, насколько хватит сил, насколько позволит ему та потусторонняя сила, которая заставляет его мучиться, но все еще удерживает на плаву.

...Напоследок Раков сказал старейшине: «Буду с вами честен. Подумайте о душе. В нынешних обстоятельствах все медики ойкумены для вас менее полезны, нежели один священник». И Маслов слушал, даже кивал головой — он уважал этого человека — но про себя определил прямо противоположное. В ближайшие дни у него не будет времени на душу...

Отпустив доктора и покинув медсектор резиденции, Маслов погрузился в размышления. Его интересовал, прежде всего, уровень противодействия. Маслов, старый вожак, чуял кишками, как подбирается к нему кто-то сильный и опасный, осторожно и не торопясь, на всю катушку используя поднявшийся по делу Сомовых шум. Собственное здоровье, а вернее, полное его отсутствие, волновало старейшину в меньшей степени. Допустим, произошло вмешательство потусторонней силы... Придется ее включить в общий расклад... и немедленно исключить оттуда. Что толку думать о силе, которой в принципе невозможно сопротивляться, а как бороться с потусторонним старейшина совершенно не представлял себе. По всей видимости, Церковь должна располагать соответствующими специалистами, но в данный момент его отношения с Церковью оставляли желать лучшего. Следовательно, весь мистический элемент до поры до времени лучше оставить за скобками... Если тело выкидывает фокусы, поддаваясь воздействию особого оружия... стоп... отправить на обдумывание военным аналитикам... отправлено... то... опять-таки всплывает вопрос уровня. Кланы, непосредственно связанные с семейством Сомовых? Вряд ли. Их потолок — диверсия, тактическая операция самого простого профиля, без затей, маленький бунт. Попытка уже была. Потом, когда все кончится, не забыть отпустить 68 дебилов, вмазав для острастки приличный штраф... Вторая вполне вероятна, но ребята из ОАБ должны были хорошенько обложить их, и, по идее, эффективность любого рыпания заранее сведена к нулю. Нет. Выше. Гораздо Выше. Церковь? У Дылды имелся кое-кто и в ОАБ, и в МВД, и на флоте и... в общем, везде. Но стиль не тот. Маслову как будто послышался хрипловатый баритон патриарха: «Ты же знаешь, Крюк, я не стал бы марать светлые ризы Церкви такой мерзостью...» Вариантов оставалось три: во-первых, Латинский сектор. И это серьезно. Во-вторых, Русский сектор. Да-да. Не хотелось бы думать, будто из своих кто-то ссучился, но нельзя сбрасывать со счетов такую возможность. В целом, это тоже серьезно. Наконец, Российская империя, а она, амеба безразмерная, присутствует на Терре, тонко, сволочь, присутствует, аккуратно и почти не заметно... однако достаточно крепко. И тамошние генштабисты, большие стратегические умы, решили подкорректировать тут кое-какие мелочи. Связались с сильнейшими кланами... или даже вышли на уровень руководства секторов... могли? Могли. И это уже очень серьезно. Только вот информации не хватает, чертовски не хватает информации... нужно запросить...

— Здравствуй, старейшина.

8.52...

«Нужно запросить... нужно запросить...»

Прежде чем кто-либо получал право войти в это помещение, Маслову отправляли а) предупреждение от охраны или, чаще, запрос: «Пускать ли?»; б) всестороннюю информацию о визитере; в) в некоторых случаях — черновой проекта решения от Горовца; иногда к «а», «б» и «в» прилагались еще «г», «д», «е» и так далее. Сейчас в комнате находилась персона исключительно высокого ранга. Охрана молчала. Горовец молчал. Информсектор молчал. Посетитель был тщательнейшим образом экранирован от любых нежелательных воздействий. Более того, одежду на нем превратили в целый склад армейской электроники лучших сортов — на добрые двадцать метров вокруг него все специальные устройства, не исключая связь, разом посходили с ума или просто отключились. О! Изделия, имплантированные в тело Маслова, вели себя ничуть не лучше.

Старейшина и думать забыл о том, что на планете есть человек старше него годами, притом, по положению своему и авторитету способный взлететь не ниже. Древний Хуан. Учитель. Живая легенда. Собственно, девятнадцать лет назад именно он занимал эту резиденцию, но потом по собственному желанию ушел от высшей власти на пике славы и могущества... Этого поступка Маслов никогда понять не мог, хотя и знал Древнего Хуана, как мало кто мог его знать. После него правили трое: великий Васильев, размазня-Бляхин, и он, Маслов... по донесениям оабовцев в Русском секторе ему дали прозвище «Холодное Сердце»... Крюк — точнее. А впрочем, ничего, и «Холодное Сердце» сойдет. Пускай боятся, понимать научатся потом... Девятнадцать лет Хуан безвылазно сидел в монастыре. Знал все обо всем, но ни во что не вмешивался. В большой политике о нем уже начали забывать. Теперь, видишь ты, сам о себе напомнил.

После его появления у Маслова жалким зайчиком, стремительно удирающим от погони, мелькнула полуоформленная мысль: «Опоздал... непоправимо опоздал...» Но старейшина за пару секунд подавил ничтожную мыслишку. «Поддаюсь иллюзии. Спокойнее. В сущности, меня удивляет только одно: как неожиданно старый пердун появился! Спокойнее. Пустая попытка поразить меня. Спокойнее. Сконцентрироваться. Плевать на весь этот балаган. Сила здесь — я».

Посетитель подошел к нему вплотную. Маслов машинально отметил: «Все мы, старичье, изменяемся мало. А ведь столько лет прошло...»

Так, наверное, мог выглядеть какой-нибудь библейский патриарх. Высокий, широкий в плечах, грузный; хотя и обрюзгший несколько, а все еще сильный человек — это чувствовалось по его движениям. Руки неестественно длинные, едва ли не по колено. Мощные кисти, вспухшие венозной сеткой. Лысый. Лысее пасхального яичка из хрусталя. Борода лопатой — густая, белая, фундаментальная. Смуглая кожа, прямой «латинский» нос, гневно сжатые губы. Весь облик старика дышал грозой. И лишь глаза его, ласковая карибская голубизна, выгоревшая до полной почти прозрачности, распахнуты были, как бывают они распахнуты у маленького ребенка, не ожидающего от мира ничего, кроме ласки, подарков и добрых новостей.

— Сидишь? Паутину плетешь?

Этот бас, когда-то знаменитый на всю Терру, произвел на старейшину странное впечатление. Прежде он верил: ушел человек, — ушел и его голос, от одного звука которого хотелось принести извинения во всем... и никогда больше ничей голос не будет вытворять с ним, Масловым, такого. Кончено. Кончено!

Человек вернулся... О, Господи!

— Древний Хуан? Ты ведь заперся в монастыре... тогда. Как ты сюда прошел?

— Молчать!

Треснула какая-то стекляшка. Ведь стекляшки на такой рык не рассчитаны.

— Я...

— Ты мальчишка! Ты глупец! Ты щенок! Но больше всего ты — бандит. Бандитом был, бандитом и остался. Сколько ты собираешься бесчинствовать?! Как проклятый хорек, забрался в курятник и душишь кур, пока не прикончишь последнюю!

Маслов не знал, кто такой Хорек.

И он слишком долго был первым лицом планеты. Забыл, как это бывает, когда кто-то пытается вразумить тебя. На минуту он утратил дар речи. Разумеется, не от страха, — Маслов давно потерял умение пугаться... Скорее, от неожиданности. Между тем, Древний Хуан грохотал, обрушивая на него потоки праведности:

— Ты! Забыл, кто ты такой? Ты всего-навсего сторожевой пес при овцах. Твое дело — чтобы овцам было хорошо, а не чтобы они боялись тебя! Волк! Волчина! Злой, подлый волчина! Ради чего ты поставил Терру на уши? Молчишь? Я тебе скажу. Это не каприз. Это не политика. Это даже не...

— Не я, а Дылда.

— Молчать! Не смей болтать, когда я говорю! Не смей вашего православного патриарха пачкать паршивой бандитской кличкой! Не смей! Так вот, я скажу тебе, почему ты не хочешь отпускать этого Сомова. Я скажу. Потому что ты стал тем, кто ты сейчас есть, семьдесят лет назад. А семьдесят лет назад не было власти крепче и вернее, чем у вожака клановой шайки. И ты был вожаком — лучше многих. И ты знал все законы шайки, о которых не говорят, но чувствуют их обязательно. Чувствуют, паршивец, или не выживают. Никто, ни одна шавка не смеет вякнуть против вожака. А если вякнула, надо выжать из нее все дерьмо пополам с кровью и бросить подыхать на дороге.

— Да это, Хуан, любая власть...

— Заткнись. Я не разрешаю тебе открывать рот, пока не закончу. Вожак должен быть тверд. Вожак должен быть могуч и несокрушим. Вожак не должен бояться чего-либо: ни смерти, ни боли, ни позора, ни лжи, ни беззакония, ни убийства. Он всегда готов пожертвовать любым из своих людей ради всей стаи, и еще он всегда готов пожертвовать собой ради любого из своих людей. Ты был очень хорошим вожаком, поэтому государь из тебя не вышел. Тебе так хочется видеть в нашей Терре одну огромную стаю, сильную, отважную и жестокую. И ты мертвец!..

Тут Маслов вздрогнул: во второй раз за день его называют мертвецом. Это плохая примета или очень плохая?

— ...Люди стаи ушли, а кто еще остался — уходят, уходят, уходят! Кое-кто понял: время не то. Но есть другая правда, и ты знать ее не хочешь, смотришь и не замечаешь, видишь, но делаешь вид, будто не видишь. Ты мертвец, ты остался весь в прошлых временах, ты и других желаешь омертвить... А правда простая: время стаи нужно было только для того, чтобы выжили наши дети и научились жить, как подобает людям, а не волкам. Ты, я, Кароль Шеляг, Бархатный, Матвеев, Сынок, Железяка Иртеньев, Тюря, Лева Бульбаш, Жоао Хряк, Педро Бастинадо... — все мы были инструментом, все мы были рубанками, молотками... О, Дева Мария! Мы были даже не молотками, мы были гвоздями, и время вбило нас в Терру, чтобы Терра стояла прочно и принадлежала терранцам... Мы — ступень, мы — обмылок, мы — использованный билет. Нас прошли, и все, чем мы жили, должно уйти. Здесь должно стать чище и красивее. Никто не смеет восторгаться кровью, нами пролитой, никому не позволено нашу жестокость объявить правдой. А ты — хочешь этого! Так вот, история с Сомовым — твое личное дерьмо. Терре мучения его семьи не нужны. Не нужна Терре грязь, не нужно Терре предательство. Нам никогда не построить Рай, нам никогда не насадить тут сад Божий. Но нам следует постараться сотворить в нашим мире нечто очень похожее... И потому нам надо оставаться чистыми и незамаранными. Сейчас. Прошлое ушло и быльем поросло. Его нет. Фронтирьерский навоз сюда тащить не надо, пусть останется в выгребной яме! Ты! Тебе так хотелось чувствовать себя вожаком — стальным, несокрушимым, спасителем стаи, как в старину! Тебе хотелось, чтобы весь свет видел и чувствовал твою силу: вот она! сколько ее! хоть жопой ешь! А стаи-то давно нет. Нет стаи. Есть семья. Ты понимаешь это?

— Хуан, ты говоришь точь-в-точь как Сомов. Хлюпик, младенец, телок по жизни. Овца мужского пола.

— Овца мужского пола нас будет судить по скончанию веков. И все мы поклонимся трону, на котором сидеть будет маленькая овечка мужского пола.

На исходе лет Маслов больше изображал эмоции, нежели на самом деле переживал их. Гнев, обеспокоенность, радость, приподнятое состояние духа и еще множество разных чувств он умел передать мимикой, интонациями и тщательно подобранными жестами. Он даже проверял у экспертов-психологов, и убедился: его подделку никто не сумел отличить от настоящих эмоций. Он по природе своей отдан был стихии рассудочности, и за то не раз благодарил Бога. Но всего человеческого выкорчевать в себе не смог. И сейчас из самых глубин его внутренней пустоты поднималась, наливаясь силой, огромная, безобразная и безрассудная ярость. Никогда Маслову не удавалось до конца подчинить это чудовище своей воле. Теперь он почти радовался его появлению. Древний Хуан — не ниже, он равный, может быть, в чем-то даже выше его самого. Отчего не схватиться с ним? Непозорно дать бой такому человеку.

— Зачем ты пришел сюда, старик? Тебе нечего здесь делать и нечего сказать мне. Пустословие и слабость — вот и все, что ты принес сегодня с собой. Убирайся.

— Ты разучился думать. Ты зажирел в своем правительском кресле.

— Чем бы ты ни угрожал мне, я не уступлю. Уйди отсюда спокойно, тихо, по своей воле. Так будет лучше для всех, Древний Хуан!

Лицо у его непрошеного собеседника потемнело. Словно волна сумрака прошла от глаз к подбородку. Скула дернулась. Тяжелым шагом Древний Хуан подошел к Маслову. И копилось в нем, по всему видно, желание ударить, уничтожить. Но он удержался. Спокойным голосом гость Маслова произнес:

— Да, я не сам по себе явился сюда. За мной есть кое-что...

«В лучшем случае, сектор испаноязычных латино. Ну, порто, на худой конец. Не фатально», — прикидывал про себя Маслов.

— И еще есть кое-что против тебя. Твой же собственный патриарх. Наши епископы. И добрых две трети планеты. Неужели войны хочешь? Ради чего?

«...Или кто-то из наших? Поляки? Такие же вонючие схизматики, как и латино? Эти могли поддаться... Но не все, не все, конечно», — старейшина был уверен: Русский сектор абсолютно господствует на Терре, его никому не свалить. А он опирался прежде всего на Русский сектор. Ну и на украинцев с белорусами до кучи. «Нет, врешь, дяденька, со всеми твоими попами, со всеми твоими газетчиками, со всеми мятежниками ты все равно слабее. Не возьмешь, дяденька...»

А вслух он ответил:

— Я не боюсь тебя. Пошел вон.

Даже после этого Древний Хуан не сорвался.

— Я предлагаю тебе кончить дело миром. Если не по любви, то хоть по взаимному согласию. Ты останешься тем, кто ты есть. На своем месте...

«Ах вот до чего дело дошло! Может, черную метку мне даст?»

Его собеседник продолжал:

— Но семью Сомова сейчас же освободишь и тайно, так, чтоб знали только вы двое, извинишься перед ним...

«Так. Значит, еще не знает».

— ...Ты не желаешь вреда Терре, ты просто зарвался. Возьми тоном ниже, ты же христианин, хотя и жестковыйный. Нам всем приличествует смирение, тебе, кстати, тоже. Давай же, прояви хотя бы каплю смирения. Капля смирения — и все вернется на круги своя. Подумай. Может, зря я тут кричал на тебя. Прости. Видишь, ты! Я старше тебя на двадцать один год, но я прошу у тебя прощения. Ответь же и ты, как подобает. Вся Терра следит за твоей шеей, вся Терра мечтает дождаться от тебя малой толики мягкости. Я прошу тебя! Слышишь, не требую, а прошу.

— Нет.

И в ту же секунду голова Маслова наполнилась страшной болью. «Блокаду... пробило. А говорили — эту химию никакая боль не возьмет... Неужели — этот? А ведь каким чистеньким был раньше! Теперь... мучает меня... гадина».

— Что?

— Нет, Хуан, нет!

— Я молю за тебя Матерь Божью. Неужели тебе так хочется сплошной стали в этом мире? Еще раз, человек, я прошу тебя о смягчении.

Левый глаз как будто... стал хуже видеть. Да. Точно. Боль, боль, какая боль! Ее беспощадные иглы добрались до позвоночника. Все вокруг против него! Откинувшись в кресле, Маслов закричал:

— Нет! Уйди, я видеть тебя не хочу!

— Я давал тебе шанс. Единственный из всех я просил дать тебе последний шанс.

— Что?

На секунду боль отступила.

— Ты низложен, старик.

Теперь хуже видеть стали оба глаза. Маслов прищурился. Реальность была отделена от него полупрозрачной пеленой, как будто зрачки сделались стеклянными, и откуда-то сверху на них падали дождевые потоки. Сквозь пелену... присмотрелся... светлое пятно... какое-то светлое пятно... рука Хуана и светлое пятно.

— Какую дрянь ты протягиваешь мне?

Древний Хуан не шелохнулся, не произнес ни слова.

— Прочитай мне... Сегодня у меня болят глаза.

— Только сам, — беспощадно ответил его собеседник.

Старейшина протянул руку и взял бумажный свиток. Собственно, ему не требовалось читать, чтобы знать наверняка содержание свитка. На Терре вот уже восемьдесят лет два типа документов обязательно писали от руки, скатывали в свиток и прикладывали тяжелую вислую печать из свинца. Один такой документ он получил семь лет назад, когда Объединенная Координирующая Группа, она же Совет кланов, поставила его первым лицом Независимого Государства Терра. И на той бумаге значились имена и подписи старейшин всех секторов. Так вот, сейчас Маслов мог получить только второй документ... а именно, отменяющий силу первого. Вожак планеты понимал: те, кто готовил переворот, должны были все сделать идеально, не пропустить ни одной мелочи. Он повторил про себя слово «переворот». Они-то думают: «Мы поступаем по закону»... А на самом деле — переворот, настоящий переворот, ведь он, Маслов, делал все правильно, просто у нескольких хлюпиков не выдержали нервы... Воля к сопротивлению трепыхнулась в нем. Нет, должен быть маневр, должен быть ход! Не может быть, чтобы хода не было. Возможно, подпись поставили не все. А если не все — документику грош цена... Разумеется, те, предатели, хлюпики, падаль ходячая, не совершили бы подобной ошибки... Тоже — тертые калачи. Но вдруг? Нельзя упустить даже малейший шанс.

Он сорвал печать и, щурясь, изучил подписи.

Все!

И подписи — настоящие!

Свои, с-суки, из Русского сектора, тоже сдали его, как ненужную шавку, как лишний болт, как драную ветошь. С-суки. Все сговорились. Все сектора. С-суки. Из-за такой-то хреновины!

Боль мучила его нещадно. Но все-таки Маслов подобрался, как злой сильный пес подбирается перед хорошей дракой, все-таки он считал варианты. Нет! Им его не достать. Им его не раздавить! Не так просто он просидел тут без малого семь лет, имеются кое-какие рычаги в силовых структурах. Нужно только выпихнуть Древнего Хуана за дверь и заполучить полчаса... нет, хотя бы пятнадцать минут... О, этого достаточно. Он приведет в действие давние свои административные затеи, он клацнет затвором!

Только он умел держать эту бунташную планету в узде! Только он знал, как вытащить ее из дерьма и привести в порядок. Им, подлецам, некем его заменить.

Эти мысли стремительно пронеслись у него в голове и почти моментально обрели форму законченного плана. В сущности, лишь присутствие Древнего Хуана не давало Маслову заняться делом.

Тут его собеседник заговорил:

— Ты ведь знаешь меня. Ты всех нас знаешь. Подумай хорошенько, пришел бы я сюда... вот так... если бы у тебя оставался хотя бы один шанс. Четверть часа тому назад резиденция твоя взята Советом кланов под контроль, отключены все энергопотоки, помимо отвечающих за освещение, отопление и работу бытовых приборов. У тебя нет связи, паучина. Людей твоих прибрали. О мелкоте я не говорю. Горовец, Лукьян Шпилькин, Бык Турчанский, Худой Янкель, Рябинина, Сергеичев из ОАБ, Банкир и Харя — все под арестом. Обширная единовременная операция, двадцать минут назад все закончили. Горовец и Банкир честно попытались оказать сопротивление, но оба живы. Не бойся за своих людей. Они были тебе верны, никто их за это не накажет.

Маслов все-таки рванулся.

Оглушительный, страшный удар отбросил его назад. Древний Хуан поморщился, встряхивая правую ладонь.

— Значит, пропустили мы кого-то... Ладно, бунтарь Сапата, разберемся еще, кого пропустили... Ты не рыпайся. Допустим, преодолел бы ты меня, добраться до связи попытался бы. Тут ведь дряхлого Хуана много хороших ребят страхует. Ты в прицеле, старик. А я — всего-навсего благообразная картинка, иллюзия слабости. Мои внуки учат меня, мол, дедушка, мятежи надо топить в крови... Твой дурацкий мятеж давно разочли и вычислили. Знаешь, внуки-то правы. Двум из них я носы разбил за государственную дурость, третьему, который настаивал, разбил губу и отправил в пилигримаж к Сантьяго-де-Нуэва-Картахена. Пешком. На триста километров. Очень помогает, по себе знаю. Теперь вот тебе зуб сломал, опять же красненькое течет... Вот и вышло: правы они, кровищи море натекло, — из двух-то разбитых носов, из губы и из зуба. Утопил я в ней мятеж. А?

— Затравили... Суки... Ведь все угробите.

— Глупости. Ты сам все чуть не угробил, а ошибки своей понять не хочешь. Хорошо, если не хочешь, значит, просто упрямый баран. А если не можешь понять, значит наша была большая ошибка, общая, — что когда-то поставили тебя старейшиной, а ты оказался дурак-дураком.

Маслов, размазывая кровь, зло посмотрел на него. Все рухнуло. Шансов нет. Решив так, он неожиданно успокоился. Даже не стал вставать. Лег навзничь, затылком чувствуя тепло подогретого пола. Все. Кончено. Он больше никто. И на нем больше ничего не висит. Дела он сдаст без дерьма и свинства, ничего не портя, нигде не гадя. Маслов любил свою планету. Они так не научились любить ее. С-сучья масть.

— Ты бы хоть спросил меня, старейшина, что мы ошибкой твоей считаем. Ты был кое-кем. Имеешь право задавать вопросы.

— Лишние слова, Хуан. Вы свалили меня. Добились, чего хотели. Избавь меня от лишней болтовни. Какая ошибка, о чем ты? Игра интересов. Хотя, конечно, вижу я ошибку. Некем вам планету взять, нет у вас таких людей. Меня вышвыриваете, а... впрочем, незаменимых нет. Дряхлею. Дерьмом плеваться начал.

— Все? Я ждал от тебя большего, Андрей.

Ох, как больно сделалось распростертому на полу Маслову! Все, вроде бы, давно отболело в нем, душа закаменела. Нет, гляди-ка дергается еще какая-то гадкая слабинка внутри...

Древний Хуан был его учителем. Как управлять Маслов знал сам. Самоуком освоил. А вот как править научил его именно Древний Хуан. Давным давно. Еще в юной части старости. А теперь пришел и отчитывает, гадина, сука, мол, я твой учитель, и ты не оправдал моих надежд... Сохранил, значит, старую свою привычку: называл его четверть века назад по имени, только когда хотел показать, какое же он, Маслов, дерьмо, ни на что не годное дерьмо...

— Пош-шел ты!

Хуан молчал, нависая над ним горой.

— Ладно. Кто будет старейшиной после меня?

— Пока — я. Но недолго. Я дряхлый, я просто старая рыба, которая хвостом еще плещет, но мальков уже не плодит... Мне — поздно. Все, я свое тут давно отбыл. Посижу с полгодика, а потом освобожу место для рыбки помоложе.

— Кто?

— Не знаю. А... Вот ты о чем... Из твоего же, Русского сектора. Он преобладает, это очевидно... Твои согласны были на латино, да хоть на поляка или белоруса... в качестве компромиссной фигуры... Но сейчас все стали ужасно вежливыми, сам удивляюсь. Просто сказали им, русским то есть: хорошо будете верховодить вы; мы этого не боимся. Слышишь ты? Не боятся. Еще при Ветрогонове боялись, даже при Васильеве боялись немножко, я-то знаю... А теперь — не боятся. Твоя заслуга. Отчасти.

— Что за человек?

— Да не знаю же. Достойный будет человек. Такой, чтобы никому не зазорно было служить ему.

— Царя... вводить не станете?

— Рано. Не доросли еще. На себя, дурака, посмотри. Какой из тебя царь? Как из столовой ложки гоночный антиграв. Быть ЦАРСТВОМ... — Древний Хуан выделил голосом это слово, — так прежде надо нам всем стать лучше. ЦАРСТВО требует высоты душ...

«В каких облаках витает старик...»

— Теперь признайся, ты, чистенький... Зачем вы мучили мое тело... ты лично... со всей сворой...

Хуан недоуменно поднял брови. Неужели и впрямь не знает? Не знает, точно. Может, без него, мимо него сделали ход? Нет. Этот бы не позволил, его на кривой не объедешь...

— Ты о чем?

— Все. Я ошибся. Тебе это ни к чему.

И Маслов замолчал. Ему больше не о чем было спрашивать бывшего учителя.

— О себе, значит, тоже ничего узнать не хочешь?;

Старейшина усмехнулся:

— Корона стоит больше жизни. Когда первого уже нет, второе теряет смысл.

— Ты моя ошибка, Андрей... Лично моя ошибка... Я... недосмотрел. Корона — да, больше жизни, но меньше души, а ты так и не понял этого. Балбес. Жалкий балбес.

— Ну, давай, пустословь еще.

— Собственно, делай, что хочешь. Конечно, негласного надзора за тобой до самой смерти не снимут и к политике не подпустят. Содержание...

— Подавитесь своим содержанием. — совершенно спокойно перебил он Хуана. — Я тоже рыба не юная. Икру отметал.

Его собеседник сокрушенно покачал головой.

— Твоя судьба, значит, совсем тебя не интересует?

— Какая судьба? Зачем теперь длить судьбу? Помирать надо.

— Я древнее тебя, сам отдал всю свою власть, жену пережил давно, а все-таки ценю жизнь...

— Сделай милость, заткнись.

Между ними плескалась черная водица молчания.

Маслов не мог сосредоточиться на какой-нибудь связной мысли. Два слова, вытеснив все прочее, без конца чеканили шаг в его голове: «Позор... поражение... позор... поражение... позор... поражение...» Потом он все-таки сформулировал главное: «Наверное, лучше было бы мне умереть, чем почувствовать себя битым».

Древний Хуан не уходил и не пытался завязать разговор. Отчего не звал он своих людей, своих тварей продажных? Все, вроде, сказано, надо бы кончать дело. Отпустить они его, может, и отпустят, зубы предварительно повыдергав... Но будут контролировать крайне жестко. Иначе невозможно, он бы и сам так действовал. Почему же Хуан медлит? Ах, вот оно что. Попроповедничать желает. Хлебом не корми, дай попроповедничать. Давай-давай.

— Никак не успокоишься?

Молчит.

— Учить желаешь? Так ведь ни к чему оно сейчас. Поздновато.

Молчит.

— Лучше бы уж ты пристрелил меня...

Молчит.

— К чему волынку тянуть? Зови своих... «хороших ребят».

Молчит.

«Да хрен с тобой. Молчи...» Маслов отвернулся и произнес в сторону, для себя, не особенно заботясь о том, чтобы его услышали:

— Об одном жалею, дело доделать не успел...

И тут Древний Хуан преобразился. Несколько минут назад он разговаривал с Масловым обыкновенным голосом, обыкновенными словами. Теперь в него как будто вошла высота: очень старый человек обратился в патриарха. Жил бы он в эпоху Исхода, душа его обитала бы, наверное, в теле Моисея. Жил бы в годы Русской Смуты, называли бы его Козьмой Мининым...

Седой патриарх встал ровно, как колокольня, поднял подбородок и загремел:

— Зачем, скажи мне, люди живут на Терре? В чем смысл? В чем главная правда их существования?

Маслов открыл было рот, желая ответить: мол, живут и живут. Но Древний Хуан остановил его нетерпеливым жестом.

— Для того ли они живут, чтобы быть сытыми? Ты им хлеба хотел дать, и ради того хлеба собственной душой побрезговал! Вот, накормил ты их, и куда им идти, наевшись? Быть шестернями в машине Терры? Но не ради ли них — государство? И какой в нем смысл, если он не совпадает со смыслом, тревожащим их души?

На миг Маслову показалось, будто от седых косм Древнего Хуана исходит сияние. Нет, показалось.

— У всей нашей земли, у всех городов, поселков и монастырей один-единственный смысл — Вечное Спасение и счастье в Боге. И каких бы загогулин не приторачивало к себе государство, а и в нем тот же самый смысл: сделать так, чтобы каждому здешнему христианину спасать душу было легче. Понял ли ты? Что есть твоя жизнь? Или моя жизнь? Или жизнь этого Сомова? Или покойной моей Инес? Жизнь — один-единственный спектакль, дозволенный нам свыше. Ты можешь грешить против роли, а можешь сыграть ее блистательно... В зале — один Зритель, и Он обязательно будет судить твою игру, хочешь ты этого или не хочешь. Там, за гранью, нас всех ожидает Его суд. И какую правду ты откроешь Ему?

— Я скажу... я скажу... я хотел, чтобы все были сыты и не убивали друг друга.

— А надо было хотеть большего! Следовало хотеть, чтобы люди, отданные тебе под руку, любили друг друга, верили в Его милосердие и были благородны. Неужели ты и впрямь подумал: дашь им чуть меньше, и они вцепятся друг другу в глотки?! Неужели ты совсем не верил в них? Неужели ты весь народ терранский счел крысами, способными грызться за крупу? Вот твоя ошибка. За нее ты платишь сейчас.

— Они слишком привыкли ни в чем себе не отказывать. На Земле начали убивать без пощады за один кусок хлеба при девяти миллиардах. Наших — нет пока и трех с половиной. Но я не смею их ограничить! Ведь они... они тогда...

— Что — тогда?!

— Сметут... и меня, и тебя, и весь наш порядок, и друг друга будут потрошить за здорово живешь... Нельзя давить, все взорвется! У нас все начнется раньше, чем на Земле... Мы живем на бочке с антиматерией! И КАЖДЫЙ ДЕНЬ МОЖЕМ ВЗЛЕТЕТЬ НА ВОЗДУХ! Неужели вы там этого не понимаете?!

Древний Хуан опустился на колени у распростертого тела Маслова. Нежно погладил его по голове, взъерошил волосы. Заговорил тихо-тихо:

— Мальчик мой... — заговорил он тихо, — мальчик мой... Бедный мой мальчик. Ты до смерти устал и до смерти напуган. Вот беда! Послушай меня. Они ведь люди. Они ведь не скотина. Не свиньи. Это свиньям — хлебова дай, и все в порядке... Не волки. Почему же ты ждал от них только зла и безумия? Ведь ты семь лет правил сумасшедшими и злодеями, которых сам себе навыдумывал. Бедный мой мальчик! До чего же ты дошел. Совсем окаменел...

И он прижал к своей груди голову Маслова. Тот смотрел куда-то в сторону, глаза его были сухи и выражали одну только растерянность, а губы еле слышно шептали:

— Не знаю... не знаю...

Глава 7. Точечный удар

30 января 2141 года.

Орбита планетоида Пушкин в системе звезды Солетта.

Сомова-старшая, Сомовы младшие, угрюмые мужики и капитан Каминский, возраст у всех, разумеется, разный.

Катя склонилась над телом капитана Каминского. «А ведь он, бедняга, кажется, при смерти...»

— Мама! Мамочка! Да мамочка же! Нам надо бежать... Нам надо что-то делать! Мама!

— Точно, Варя. Что-то делать — надо. Поэтому помоги-ка мне...

— Что?!

— Помоги перевернуть тело. Живенько. Возьмись вот здесь. Тяни сильнее. Отлично.

— Зачем?

— Варенька, у него тут микроаптечка...

— Мама — зачем?!

Катя посмотрела на дочь сердито. И так велико было доверие Вареньки к матери, что она сейчас же успокоилась. Мама всегда знала, как должно поступать.

— Как это «зачем», дочь? Здесь лежит три тела. Одно мы еще можем спасти. Второе оживить может только Бог. А к третьему ты сейчас сбегаешь и пощупаешь пульс. Ты должна уметь... вас учили. Давай-ка, Варя, сходи.

Катя говорила, а пальцы ее, ловкие пальцы бывшего спортсмена, отлично знакомого с медикаментами, предназначенными для особых ситуаций, извлекали маленький шприц, готовили его к уколу, пристраивали к удобному месту...

— Мама, но я не могу... Я... я... боюсь.

— Конечно, нет, Варенька. Ты ничуть не боишься.

С этими словами Катя сделала укол. Она молилась Богородице, чтобы это оказался тот самый укол, чтобы память ее не подвела. Катя когда-то была отлично знакома со всей этой дребеденью. Очень давно. Пальцы помнят, а голова — нет.

Варенька подошла к телу Рыжего, медленно опустилась на корточки и все-таки взяла его руку.

«Нет, не боюсь. Я ничуть не боюсь. Если он живой — ничего мне не сделает. Если мертвый... тем более ничего не сделает...»

Ее сердце выбивало частую дробь.

Пульс не прощупывался. Она попробовала еще раз. Нет, никакого пульса.

За спиной у нее Каминский издал хрип. Совершенно нечеловеческий. Схватил сам себя за горло, засопел, закашлялся. Варенька не спешила оборачиваться. Воскресение, происходившее позади, пугало ее не меньше, чем смерть, разлегшаяся прямо под носом. На всякий случай девушка вытащила маленькое зеркальце и поднесла его к губам Рыжего. Чистая блестящая гладь осталась незамутненной.

— Он мертв, мама.

— Слава богу, хоть этот жив. Выжил, каналья.

— Что мне делать, мама?

— Иди ко мне и возьми меня за руку, Варенька.

И тут Каминский, наконец, прокашлялся. Инстинктивным движением он первым делом схватился за оружие. Потом попытался приподняться. Не вышло.

— Помогите... мне.

Катя поддела его за плечо, капитан оперся на ее руку и все-таки встал. Варенька с удивлением отметила, что оабовец густо покраснел, прикоснувшись к ее матери. Вот дела-а...

— Госпожа Сомова... — слова давались ему с трудом, как видно, челюстые мышцы тоже задубели от недавней судороги. — Госпожа Сомова... я обязан вам жизнью.

— Верно сказано.

— Я... не могу выполнять свой служебный долг... потому что мой долг... перед Отцом нашим... выше. Я отпускаю вас. Бегите.

— Ты сам пострадаешь от этого, капитан. Ты добрый человек, спасибо тебе, но такого подарка я принять не могу.

Варенька тяжко вздохнула. Маме всегда не хватало практического взгляда на жизнь. Она так беззащитна...

— Не согласен.

Все трое повернулись на этот голос. В нескольких метрах от них, у поворота на соседний марш, бесшумно материализовались два бойца. На них была точно такая же экипировка, что и на двух предыдущих. Один из них, с устрашающей бородой, держал на прицеле Каминского, в то время как другой, низенький и лысоватый, разговаривал с Катей.

— ...Вот уж нет, госпожа Сомова. Не срывайте нам операцию. Душка капитан не из плена вас вытащил, он прежде всего жизнь себе спас. Сегодня он, можно сказать, дважды родился заново. Пожалуйста, мужик, оружие на пол, очень медленно. Спасибо. Руки за голову, лицом к стене. Извините, капитан, ваш уровень нам понятен, и вы не успеете ни при каких обстоятельствах. Госпожа Сомова...

— Екатерина Ивановна! — Перебил его Каминский. — Екатерина Ивановна! Катя... Одну секунду. Я вызвал охрану станции. С минуту на минуту они будут здесь. Поторопитесь.

— Благодарю... вас.

— Капитан, — обратился к Каминскому низенький — ты... вот что. Можем избавить от неприятностей. Вкатим парализующий заряд, но не смертельный. Будет больно до чертиков, однако потом оклемаешься, скажешь, мол, выполнил долг до конца, мол, одолели мерзавцы, мол, четверо на одного...

— Нет. Я хочу за это ответить, бандит. Я хочу на полную катушку ответить за все, что делаю. Понял?

— Воля твоя, дурило.

Низенький сделал было шаг в сторону, потом все-таки повернулся и влепил нежеланный заряд. Каминский распластался на полу.

— А это моя воля.

...Группа Толстого передвигалась быстро — на пределе возможностей. Но при ней было два трупа, две гражданских бабы и шумно пыхтящий господин Заказчик. Поэтому люди Толстого в принципе не могли успеть. Совсем немного. Сущую ерунду. Несколько десятков секунд.

Мобильная команда особого назначения, по штату входившая в состав охраны «Бялого Палаца», должна была отрезать их от штурмового челнока на последнем марше. Все передвижения группы Толстого четко отслеживались, и защита, поставленная Техником, уже сгорела.

Так бы и произошло, наверное.

Но бандитоманьяк Александр Сомов имел принципиально иные планы.

По всей станции прокатился вой специального зуммера «Панфирная тревога». На маршевых перекрестках зажглись зеленые лампочки. У самого пола поплыл тонкий дымок дезинфекции, которая, как докладывали специалисты, способна была ослабить панфирную атаку в лучшем случае процентов на двадцать.

— Что это, Толстый? — заорал Техник, замедляя бег.

— Ты, ...ля х...ев пердун, шире шаг, ...б твою двадцать восемь в трираспрох...я мать! Вперед, ...ля! Не останавливаться, иначе сдохнете, у...бки!

Это помогло. Техник снова набрал темп, и больше никто не задавал лишних вопросов.

Толстый мысленно готовился к очередной драке. Все пошло вкривь и вкось. А ему еще нужно было вернуться за третьим объектом, и где искать его, Толстый пока не понимал. Очень плохо...

Между тем, господин Сомов-младший, не торопясь, покрывал расстояние в семьсот шагов, отделявшее его от абордажной бреши на 3-м ярусе. Он прошел уже примерно половину пути и совершенно не волновался насчет мобильной группы осназа. Потому что прямо перед носом группы захлопнулись шлюзовые воротца, отрезав от станции весь сектор, на территории которого сработали датчики панфирной тревоги. Отлично.

Его беспокоили иные проблемы. Саша отыскал общую последовательность действий, граничные условия, определил детерминированные элементы в составе экпедиции, провел демаркационную линию между влиянием благодати и чистой незамысловатой физикой... Оставалось подвести теоретическое обоснование. Сегодняшние события пришлись... как бы поточнее выразиться? — несколько не ко времени. Разумеется, невзирая на их позитивность в генеральном смысле... Лучше бы им начаться, скажем, парой часов позже. Саше не хватало последней ветви уравнений. Может быть, одной-единственной ключевой формулы. Или верного расположения знаков и цифр в оной формуле...

Он медленно сокращал дистанцию до бреши в борту «Бялого Палаца». В самом конце пути он увидел вооруженных людей, двигавшихся с поразительной быстротой.

«Необыкновенное впечатление, — констатировал он, — следует зафиксировать его. Когда еще увидишь настоящую тактическую операцию в профессиональном исполнении»!

Сашино внимание сфокусировалось на людях Толстого. Они его тоже заметили.

— Госпожа Сомова, тут ваш парень!

Появилась мама. И с ней эта дуреха. Им, Сашей, между прочим, только что спасенная. Мама... На миг он сбился с расчетов и почувствовал внутри... непонятно, как назвать... В грубом приближении подходит словосочетание «живое тепло». Да. Живое тепло.

Секундой позже правильный ответ пришел к нему сам. Вот она, хренова формула. Явилась от начала до конца в ослепительной вспышке нового смысла, никогда прежде не забредавщего во Вселенную.

— Есть! Вот она!

Не поняв его, Сомова-старшая закричала:

— Я здесь! Сашенька, цел! Мальчик мой!

Варька, разумеется, вставила свое:

— Сашка! Вот дурак! Где ты прятался?

Ну хоть рожа при этом у нее была радостная...

Саша, приосанившись, ответил матери, как бы не замечая тупую сестрицу:

— Мама, я очень рад вас обеих видеть. Кстати, твое присутствие очень помогло мне сейчас в решении одной неординарной задачи...

Катя не дала сыну договорить, порывисто прижав его к себе. Так что последние слова Сомов-младший невнятно добормотал матери в жакет... Боже, никогда никому ничего невозможно объяснить! Обязательно собьют.

***

«Срочно.

Сов. секретно.

Для расшифровки использовать код 8.

Секретарю

Объединенной Координирующей Группы Терры-2,

Главнокомандующему

Сил безопасности Терры-2

полному адмиралу

А.С. Маслову.

Сегодня в 05.42 по времени 3-го часового пояса планетоида Пушкин диверсионная группа обездвижила охрану и захватила лиц, содержавшихся под стражей в изоляторе номер 100 на объекте «Бялы Палац». Не исключено содействие группе со стороны начальника охраны капитана ОАБ Я. Каминского. Названная группа погрузилась на малое транспортное средство типа «Бора-10», предназначенное для десантно-штурмовых операций. Транспортное средство расстыковалось с объектом «Бялы Палац». Организовать преследование не удалось из-за панфирной тревоги на борту объекта «Бялы Палац». Тревога оказалась ложной, т.к. была вызвана диверсией в информационной сети объекта. В 5.54 транспортное средство с диверсионной группой и захваченными лицами, указанными выше, достигло коммерческого грузового корабля «Ромашка». Названный корабль в течение 10 мин. вошел в ОП на Солнечную систему и был потерян всеми следящими средствами.

В соответствии с указанием докладывать о любых происшествиях, внесенных в список 1 директивы 14/100000067, прямо на имя Секретаря ОКГ А.С.Маслова, направляю данный отчет по указанному адресу.

Просим указаний о дальнейших действиях.

Копия направлена начальнику 4-го отраслевого управления ОАБ генерал-лейтенанту К.Бенедиктову.

Начальник 88-го территориального управления ОАБ

полковник Е.Оверчук.»

Глава 8. Банкрот

31 января 2141 года.

Место не имеет значения.

Андрей Маслов, 104 года.

«Срочно.

Сов. секретно.

Для расшифровки использовать код 312.

Командующему

Чрезвычайным поисковым контингентом

«Группа флотов А»

вице-адмиралу

В.М. Сомову.

Уважаемый Виктор Максимович!

Вы до конца исполнили свой долг. Все, что я назвал «поощрением» при нашей последней встрече, теперь принадлежит Вам по праву. Кроме того, я должен был вернуть Вам супругу и детей. Но Ваш сын сбежал. А Ваши дочь и жена были освобождены родней, которой помогли мои люди, не получавшие на то никакого распоряжения. Полагаю, Вы скоро увидите родных и без моей помощи.

Как видите, мне нечем с вами расплатиться. Я проиграл и обанкротился. Это, видимо, неправильные слова, но более правильных я не знаю.

Прошу Вас, простите меня, если сможете. Я считал себя железным человеком и хотел видеть вокруг себя железных людей. А вышло в итоге, что я пошлый старый дурак.

Одновременно прощаюсь с миром, с властью и с Вами. Мне дарован всего один день для «сдачи дел», если можно так выразиться. Итак, простите меня и будьте счастливы.

С Богом.

Андрей Маслов»

Глава 9. Венец из колокольчиков

2 марта 2141 года.

Планета Екатерина в системе звезды Благословение, военный лагерь «Бастион», он же — терранская столица в этих местах.

Семейство Сомовых. Возраст отдыхает.

Он много раз представлял себе, как это должно произойти. Как он встретится со своей женой и детьми.

Может быть, он доберется до той поганой двери, которая отделяет их от свободы, взломает замок и ворвется внутрь. Простить ли Маслова? Нет, он никак не мог. Одного покаянного письма недостаточно. Христос велит прощать мерзавцев, но он ведь неженат...

Может быть, они просто соединят дыхание у порога их старого жилища в Синих Холмах. За деревянной калиткой, на маленьком пятачке, с двух сторон обсаженном кленами. Это Катя затеяла посадить их там, они еще совсем молоденькие, клены-дети, клены-подростки...

Может быть, на борту линейного крейсера «Изабелла»? Впрочем, нет, только не там. За месяц корабль трижды принимал бой. Живого места не осталось на несчастном флагмане. Господи, помоги ему выжить!

Может быть, на площади Разноцветных Звезд, главной в Ольгиополе, при большом стечении народа? Опять нехорошо: миллион лишних зрителей. Досадно выйдет...

Может быть...

Может быть... может быть... может быть...

Он встретил их у ворот военного лагеря, на вторые сутки самого дождливого месяца, какой только есть в календаре планеты Екатерина. Дождь шел не первый час, ночью от его нескончаемых лесок веяло холодом, но к середине дня тучи разошлись, Благословение коснулось ледяного леева и сделало его парным.

За спиной у адмирала Сомова, губернатора и самого богатого человека на всей терранской части планеты, стоял недавно собранный блок-модуль. Такие используют под караульные помещения, станции связи в самой глуши, а еще для нужд очень маленьких и очень неприхотливых экспедиций, забравшихся намного дальше самой глуши... У блок-модулей исключительно богатый набор защитных контуров, необыкновенная легкость конструкции, отличные возможности адаптации под самые разные виды техники, а нормативная скорость сборки-разборки внушает благоговейный восторг иноземным спецам. Гордость инженерной мысли Русского сектора! Только одного заказчики никогда не требовали от армейских конструкторов, создававших универсальный блок-модуль. Уюта.

«Когда-нибудь, наверное, у меня тут будет целая усадьба. Дворец у меня тут будет. Гнездо необузданной роскоши. Лувр посреди Кремля. Тысяча вторая ночь Шехерезады. Влахернский дворец в садах микадо... Эскориал в этом... Сююмбеки? Сарайбахчи? да ладно. Будет все, конечно. А сейчас, спасибо, хоть эта Халупа Ивановна целой осталась...» Блок-модуль станет его домом на несколько недель. А может быть, и месяцев... Как Бог даст. Ах, Катенька, Катенька! Прости ты меня, ну нет ничего другого под руками. Потерпи еще чуть-чуть. Хорошо?

Шлюп на антигравитационной тяге сел в самую лужу, грязь недоволно чвакнула под ним, трава покорно легла под днище. Из люка вышло много разных чинов... в смысле, разных людей. Пригибаясь, они резво разбегались от дождя. На ходу небрежно отдавали честь своему адмиралу...

Вот они.

Вот они!

Катеньке было плевать на дождь. Плевать на все. Она величественно и неспешно шествовала по лужам, задрав подбородок, едва сдерживая торжествующую улыбку... по левую руку — Варя, по правую — Саша. Будто свита. Она про себя знала, что была, есть и навсегда останется возлюбленной конкистадора Сомова. А значит, королевой планеты.

Он шагнул вперед, ей навстречу, и не почувствовал дождя.

Ближе, ближе...

Сомов ощутил, как входит в него аромат ее кожи, ее волос. Потом ее дыхание. Поднял руки и возложил ей на голову венок из алых колокольчиков.

— Таких нигде больше нет, Катя... Я люблю тебя.

Она спросила, глядя ему за спину:

— Это наш дом?

Сомов ответил с робостью:

— Пока... да.

Катя метнулась к нему, обняла и зашептала: «Так значит, мы опять вместе... дома...» А потом стиснула его губы своими.

Они долго стояли, не отрываясь друг от друга, под парным дождем, на поникшей от влаги траве, по щиколотку в грязи. Благословение ласкало своими лучами их спины, плечи и волосы.

...Саша терпеливо ждал того момента, когда Сомов-старший разомкнет объятие. Еще немножко. Еще немножко. Еще... да сколько угодно. Все равно им предстоит расцепиться минут через пять-десять максимум. Такова человеческая природа. И напрасно эта маленькая стервоза дергает его за рукав. И напрасно она шепчет ему в самое ухо: «Да отойди же ты, дурак! У них романтическое свидание после разлуки! Не торчи ты тут! Мешаешь». Во-первых, им сейчас никто не может помешать. Во-вторых, настоящее романтическое свидание начнется у них ночью. А сейчас еще и сумерки не наступили. В-третьих, через сорок минут сюда прибудет грузовой дальнобойный рейсовик «Филипп Бляхин», и у него в брюхе, а именно 16-м трюме, — милая Данута, тайком сбежавшая из дому. При Дануте он паталогически не способен соображать здраво, так что все отложится на нестерпимо долгий срок... В-четвертых, отец это должен узнать. Впервые в жизни у Саши был достойный подарок для отца.

Кроме того, он просто разорвется, если не поделится своей маленькой тайной прямо сейчас. И только с отцом. Больше... пока... никому.

Все что ли? У мамы лицо — как утренняя заря.

Потом отец подбрасывал Варьку и она, здоровая деваха, пора бы уже отвыкать, визжала, как малое дитя. Потом пожал ему руку, обнял, прижал его щеку к своей груди, погладил по голове. О! Это было нужно. Оказывается, вот что внешние люди называют словом «соскучиться»...

Кончен ритуал. Теперь можно.

— Отец! Папа... Послушай! Послушай!

— Саша, вы все мне сегодня расскажете. Найдется время для каждого.

— Нет. Подожди. Постой. Прямо сейчас. Обязательно. Прямо сейчас. Ну?

— Говори, — улыбаясь, позволил ему Сомов-старший.

— Я... много времени провел один... я... сконцентрировался. Удобная ситуация. Нет, конечно, я понимаю, с нами поступили неправильно. Да. Разумеется. Просто у меня впервые оказалось достаточно времени, чтобы как следует поразмышлять над серьезными вопросами.

— Ну и?

— Папа. Мы выйдем из Лабиринта. Папа. Экспедиции к другим звездам будут возвращаться. Папа. Теперь они обязательно будут возвращаться домой... Потому что я... понял принцип. Папа... Ты веришь мне, папа?

Дмитрий Володихин