Главная | Главная тема | 

Селфмэйдмен из Арьегана?

Селфмэйдмены, как правило, – люди имиджа. Их успешность должна быть подтверждена домом, машиной, должностью, счётом в банке и много чем ещё. Немудрено, что всё это они страшно боятся потерять.

Полистала журнал Геннадия Старостенко «Москва», примеряясь к роману, с ходу определённому в «про­изводственные», и вдруг поняла, что простое название – «На Чёрной реке» – зацепило. С детства знаю при­морскую Чёрную речку, приток Сунгача, впадающего в Уссури. Со школы помню Чёрную речку в Петербурге на Аптекарском острове, где сто семьдесят лет назад прогремел выстрел Дантеса. Чёрная река, впадающая в за­полярную Печору, пополнила список тёзок-гидронимов. А сколько их по стране? Ну-ка, Интернет, скажи…

Десять минут спустя по всей России, с востока на запад, с юга на север, проступили, как вены, десятки Чёр­ных рек. Начало и название берут они, как правило, от торфяных болот, да только душа не спешит брать на ве­ру логичное объяснение. Народ бездумно имечко не даст: везде шифруется событие, которое становится при­током и конкретной судьбы, и всеобщей истории.

Есенинская «чёрная кровь земли» пришла на ум раньше, чем глаз выхватил слово «Дельтанефть». И вспомнился давний снимок: чернозеркальное озерцо нефти бликует в широких мужских ладонях, отражая лю­дей и мир.

Что видим в отражении? Трагический зачин: четверо братьев-ненцев погибают, отравившись денатуратом. Непосредственный виновник их гибели – «перестаравшийся» русский агент, который проводит чёрную пиар-акцию по заданию иностранного концерна. Фамилия агента «говорящая»: Тёмный. Как, впрочем, и фамилия братьев – Малицыны. «Малые народы» звучит почти как «меньшие братья». Которые не просто близки к при­роде, а сами и есть природа.

По мысли Геннадия Старостенко, «природа есть абсолютное благо. Истязая её, мы совершаем зло – аб­солютное. Капитализм… не просто война всех со всеми, а война всех с природой – собственной матерью. Те­перь она перекинулась в заповеднейшие уголки России, самые недоступные, самые недостижимые прежде для зла». Это ещё не роман, а «Размышления на плато Укок». Но слова из недавней статьи звучат эпигра­фом к произведению, опубликованному тремя годами раньше. Значит, болит… А переполненные реки памя­ти сами собой выносят на стрежень названия книг: «Русский лес», «Царь-рыба», «Буранный полустанок»… Текущее и преходящее на страницах русской классики с неизменным постоянством сталкивается с вечным, и в этом столкновении человек не властен уйти от выбора. Даже оставаясь сторонним наблюдателем.

Мне, читателю, в любом романе интересно наблюдать отражение эпохи в человеке, равно как и человека в эпохе. Мне важно, какие вопросы задаёт он себе и есть ли у него ответы на эти вопросы. И всегда радует встреча с «людьми трудолюбивой души» – по меткому слову Чингиза Айт­матова. Таких людей через века и вёрсты соединяет некое братство: они всегда способны отличить один другого.

Валерий Харлампиди, в крови которого, по словам старого Степана Малицына, «треть хохла, треть грека и щепотка ненца», похоже, как раз из этого братства. Только кто его братья и где они? Почему одиночество – верный спутник главного героя на протяжении всего романа?

Путь от «сироты ненецкой» до начальника отдела крупной нефтяной компании пройден Валерием в рекордные сроки: в подчинении у него находятся люди значительно старше возрастом. Яркая внешность, независимое поведение, экзотичное прозвище торопят вывод: перед нами ти­пичный selfmademan. Человек, делающий сам себя вопреки всему, что его, человека, неуклонно связывает и морочит, включая диктаторскую рек­ламу современно истолкованной успешности. Раньше мы знали, что человека создаёт окружающая среда. Его воспитанием–сотворением зани­мались семья и школа, пионерская дружина и комсомол, армия и рабочий класс. И партия, конечно. Сегодня каждый – сам себе режиссёр, а за­частую и – театр одного актёра. Или играют всё-таки не все? Грек, к примеру.

«Настоящее и подлинное, во мнении Валерия Харлампиди, вершилось там, где основой всего были мозги инжене­ра и руки рабочего. Он был технократом по строю души, по способу восприятия действительности. И его всегда тянуло в гущу больших свершений, где бурят, варят трубы, строят цеха и понимают друг друга без слов». Любопытная деталь: по свидетельству Льва Аннинского, впервые нефть в русских летописях упоминается под именем «греческого огня»: когда князь Игорь явился под стены Царьграда, его челны пожгли с помощью нефтяных факелов. Что до «гущи боль­ших свершений», она отзывается в моей советской – куда от неё денешься! – памяти гулким эхом: «В буднях великих строек, в весёлом грохоте, в огнях и звонах…». И дальше – про страну героев и мечтателей… Но Грек, которому запо­лярный Арьеган стал родным, тем не менее, чувствует себя «чужим среди своих». Почему? Востребованный специа­лист, интеллектуал нового поколения, он противостоит новым хозяевам жизни.

Его тревожит, по большому счёту, не только хищническое выкачивание нефти. А то, что люди «рады обманывать­ся». Или не рады, но обманываются: так жить спокойнее. А Харлампиди не то чтобы «ищет бури» – она сама его нахо­дит.

Смотрите: вроде и «перезагрузка» общественного сознания давно завершена «прорабами перестройки», и стра­на «разинтеллигентилась», по свидетельству социологов, сведя понятие внутренней самодостаточности к внешнему достатку. Обвинённые во всех грехах, объявленные главными виновниками всех неудачных реформ и революций, ин­теллигенты ушли в глухую внутреннюю эмиграцию. Похоже, и герои Геннадия Старостенко старательно избегают «не­хорошего слова», ставшего ругательным даже в устах людей умственного труда. Но поступки, которые совершает Грек, заставляют меня, читателя, удивлённо улыбнуться: неужто возвращается интеллигент на пространство постсоветской литературы?

Селфмэйдмены, как правило, – люди имиджа. Их успешность должна быть подтверждена домом, машиной, должностью, счётом в банке и много чем ещё. Немудрено, что всё это они страшно боятся потерять. Погосов и Мамедов, Ксенофонтов и Тихарев, Голди и Дебюсси, по сути сво­ей – «близнецы-братья»: вопрос «быть или казаться» ими давно решён. Грек для них экзотичен не смешением кровей, а складом души. Искрен­нее, почти болезненное любопытство «коллекционера душ» Тихарева выплёскивается в монологе:

«Я тебя одного, брат, во взятках и откатах не замарал и до сих пор вот не знаю, почему... ты вот какой-то недиалектичный, молодой ещё... Хо­тя и не дурак. Вот думаю: чего я тебя в компании держал? Незаменимый? Толковый – да, а незаменимых нет. Я таких, как ты, держал, чтобы со­весть свою утешать. Вот ведь, думаю, не одних кретинов и злоумышленников держу в компании. И порядочных людей. Значит, и сам ещё не конче­ный... И не знаю, почему разоткровенничался здесь перед тобой. Эпоха ведь была такая. Когда б ты знаешь, из какого сору...».

Классиков перевирает на свой лад не только «совестливый» Нил Станиславович. Приобщённость к «высокому» демонстрируют и Погосов, и Тяжлов, и даже бурильщик Петров упоминает родоначальника советского реализма. Хорошее всё-таки, базовое образование давала советская школа, если, перевалив в большинстве своём за «полтинник» и оставив по корме двадцать штормовых перестроечных лет, нефтяники поминают в разговоре Салтыкова-Щедрина, Островского, Достоевского, Тютчева, Эсхила… Скрепы памяти?

Слова эти в романе звучат не однажды. Все реформы, по мнению автора, направлены на «порушение традиций, которые служат символами-скрепами живой ткани времени», гармонизируя и сращивая духовное пространство. Ведь древнегреческое слово «гармония» в переводе и озна­чает скрепу, соединительную связь. С природой и космосом, с повседневным, преходящим и вечным, божественным. Когда эта связь рушится, распадается и внутренний мир человека. И его душой, оторванной от неба, земли и времени, овладевают хаос и страх.

В финальных главах чёрный цвет сгущается на глазах: чёрный пёс встречает Харлампиди возле чёрных елей – «карликовых, недобрых, оттого что ютились на краю». Высохший, потемневший от горя Степан тянет на нартах чёрный ствол, а недалеко от чума сохнут несколько таких же, при­битых рекой к берегу. Светло-голубые небеса чернеют «сумеречным неизречённым холодом». И вдруг… слова Степана о красоте реки: «Вот смо­три – сейчас ещё мутная, а скоро чёрная будет. Это от торфа... торф, мох кругом растёт. Я на этой чёрной реке жить всегда хотел. На море тоже красиво, а на чёрной реке лучше».

Старик смотрит на солнечную дорожку, а река, окружая пузырями пены, «словно защитными эритроцитами», всё инородное, уносит прочь мелкий мусор, ветви деревьев, мазутные пятна... Способность души человеческой к самоочищению – залог её выздоровления. Да кто об этом нынче вспоминает. На ум приходит название ещё одной реки, Мсты, в Новгородской области. На финский и эстонский слово переводится одина­ково: «Чёрная». Месть, по словарю Даля – «попеременное зло, обоюдное злодеяние», за которым только «мстится», чудится справедливость. От Мсты до греческого Стикса, катящего чёрные воды вечного забвения – рукой подать… Степан, не знакомый с древнегреческой мифологией, тем не менее, это знает. И на плечо Грека, раздираемого противоречиями, опускается его иссохшая рука: «Пойдём. Не надо. Пойдём-пойдём. Чай будем пить. На реку смотреть. Думать будем».

О чём? О том, что победить хаос в душе может любовь и вера? О том, что свод земной цивилизации неизбежно рухнет, если разрушится глав­ная опора – нравственная? О том, что жизнь мы тратим на то, чтобы вернуться к истокам, пониманию простых истин, которые знали в детстве, да забыли, утратив чувство чистоты и цельности? Или – опять по Шукшину – что с нами происходит? Есть в жизни какой-то большой смысл? А если есть – то в чём? И за это нелёгкое думанье прощаешь автору и стилистический разнобой – от архаичного пышнословия до газетной скороговор­ки, и пёстрый – до ряби в мозгах – калейдоскоп аббревиатур, и утомительные подробности процесса нефтедобычи.

Ибо ни мне, ни ему никуда не уйти от тревоги, горечи и надежды, вглядываясь в бесчисленные чёрные притоки русской Истории…

Галина Якунина, г. ВЛАДИВОСТОК


Комментарии:

10-04-12 16:15 Валерия
безуслвоноЮ, есть в романе и описание нефтедобычи,и абберевиатуры, и газетная скороговорка. НО тем не менее, роман затягивает, привлекает, он правдив, он искренен,он о том, что человек не Бог, а лишь часть природы. У Старостенко есть образы, которые западают в душу, есть герои , котореы западают в память. И конечно, автор хорошо знает то, о чем он пишет. Ответить
10-04-12 18:39 Валерия
Меня тиоже зацепило название- "На Черной речке". Это образ, символ, а тем более, когда автор пишет о нефти. Нефть -это еще и зло, проклятие России, не будь нефти, может быть, наш народ меньше бы пил-знал, что нужно мозгами деньги зарабатывать, а не продавать природные ресурсы. Ответить

Добавить комментарий: