Главная | Классики и современники | Юрий Бондарев | 

Тишина. Часть вторая. 1949 год

1

На углу под фонарем Константин прочитал название улицы, потом уверенно подошел к низкому забору; за ним одноэтажный домик смутно белел в зарослях акаций, желтоватый свет едва просачивался сквозь листву. Здесь, на Островидова, пахло сладковатым теплом, как пахло на всех ночных улицах Одессы, когда он от вокзала шел в лунной тени безлюдных тротуаров, нагруженный двумя чемоданами.

Он приехал из Москвы, бросив все, приехал загореть на южном солнце; забыв обо всем, поваляться на прокаленном песке пляжей и, обсыпаясь горячим песком, глядеть на постоянно изменяющееся под светоносным небом теплое море, а вечером, надев белую сорочку, подчеркивающую черноту лица, фланировать по знаменитой Дерибасовской, знакомясь с темноволосыми одесситками, и пить холодное вино, и есть мороженое на террасах летних, увитых плющом кафе.

Он приехал сюда, думая об этой беспечной курортной жизни, которую во всей полноте своей представлял в раскисшей дождями Москве. Его потянуло сюда потому, что был в Одессе раз после войны, и еще потому, что Быков в разговоре с ним настоятельно посоветовал поехать именно в Одессу, поселиться у хорошо знакомых людей, дальних родственников, и сам помог Константину добиться скорого оформления плацкартного билета – в московских кассах стояли нескончаемые очереди.

Константин нашел этот домик на Островидова, 19, во втором часу ночи и, потный, уставший от дорожных разговоров, от длительной ходьбы по городу, от тяжести чемоданов, свистнул с облегчением, ногой пнул провинциально скрипнувшую калитку, вошел во двор. Внятно потянуло сыростью деревянных сараев, этот запах тотчас смыло влажно-теплой струей воздуха – мягко и душисто дуло из глубины черного сада.

В тишине, гремя цепью по проволоке, огромная собака выскочила из-за сарая, начала прыгать, яростно вставать на задние лапы, залилась хриплым лаем.

– Ах ты, милая моя, сволочь ты эдакая! Брысь отсюда! – Константин угрожающе махнул чемоданами, шагая по тропке меж кустов.

– Томи, цыц! На место! – крикнул голос от крыльца, и оборвался лай, тише зазвенела цепь; и этот же голос спросил: – Кто тут?

– Я не ошибся – Островидова, девятнадцать? Что у вас за город? Сплошной кошмар – ни одного такси! – сказал фамильярно Константин. – Пер от вокзала пешком. Здравствуйте. Будем знакомы. Константин, – прибавил он, завидев фигуру человека на крыльце: забелела в темноте рубашка.

– Прошу. – Человек сошел со ступенек; разгорелся, погас уголек папиросы, осветив мясистый нос. – Заходите! Я вас давно жду.

– Спасибо за гостеприимство. Одесса всегда славилась… Благодарю!

Человек этот пропустил Константина на террасу, закрыл на ключ дверь, затем сказал: "Идите прямо", – и через закоулок коридора ввел его в низкую, неярко освещенную запыленной люстрой комнатку со старым письменным столом, потертым диваном, на котором лежали свернутая простыня и подушка. Константин, испытывая удовлетворение, бросил в угол чемоданы, с полуулыбкой поклонился хозяину.

– Как разрешите вас?..

Высокого роста, в несвежей сатиновой рубашке, висевшей на худых плечах, хозяин дома был медлителен, стоял у двери, заложив одну руку за подтяжку, на угрюмо-небритом лице его было выражение ожидания. Он сказал наконец прокуренным голосом:

– Аверьянов. Это ваша комната. Устраивайтесь. Получил телеграмму днем. Я к вашим услугам.

Константин сел на диван, закинул ногу на ногу.

– Ну прекрасно! Эта комнатка мне подойдет. Насчет платы договоримся. Далеко отсюда море?

Аверьянов мимолетно покосился на Константина.

– Море вы найдете. – И остановил внимание на чемоданах. – Петр Иванович писал мне…

– Ах да! Вот этот чемоданчик в чехле прислал Быков, – спохватился Константин. – Кажется, здесь консервы, масло… Что-то в этом роде. У вас тут плохо с продуктами? Просто цирк – ведь в Одессе никогда плохо не жили! Кошмары!

– А я думал, балагуры только у нас, в Одессе…

Аверьянов угрюмо скомкал улыбку, поставил чемодан в сером зашитом чехле на письменный стол и, вынув из кармана перочинный ножичек, ловким движением полоснул лезвием по швам чехла. Спросил:

– А ключ позвольте?

– Его у меня нет. Я не открываю чужие чемоданы, – ответил Константин, засмеявшись, и порылся в кармане. – Попробуйте. Может, мой подойдет. Ключи – стандарт. Жалкий примитив.

– Попробуем. – Аверьянов взял у Константина ключик, не торопясь примерил его к замочкам – они щелкнули, – откинул крышку, заглянул с мрачным интересом.

– Фу ты ну ты… – выдохнул он, роясь в чемодане. – Все не то, все не то… Как нельзя понять, что Одесса – южный город? – Он еще раз ковырнул пальцем внутри чемодана, захлопнул крышку, пожал плечами. – Петр Иванович живет как на Марсе. Не догадывается, как трудно! Чесуча, чесуча идет!

Аверьянов со сдержанным раздражением выговорил это, и Константин, несколько озадаченный, спросил:

– Что трудно? Какая чесуча?

– Совсем обыкновенная. На нее спрос. – Аверьянов, казалось, усиленно соображая что-то, заскреб щетину на подбородке. – А что прикажете мне делать с бостоном? Не сезон, совсем не сезон!

– Каким еще бостоном? – спросил Константин. – Что вы меня, как лопуха, за нос тянете?

– Э-э, подождите, – пробормотал Аверьянов. – Я сейчас.

Он приоткрыл дверь, на цыпочках вышел, унося чемодан, и Константин, весь напрягаясь от охватившего его беспокойства, уловил ватные шаги в тишине дома, вязкий шепот, мышиную возню за стеной и потом, чувствуя холодок по спине от мысли, мелькнувшей в его голове, оцепенело сидел на диване – веселое ощущение приезда мгновенно стерлось, давило мертвенное безмолвие дома. "Значит, чесуча, чесуча? Ах, чесуча!.." – подумал он, ужасаясь острой своей догадке; и здесь без стука вошел на носках Аверьянов, протянул толстый пакет – сверток в газете, – сказал прокуренным голосом:

– Это Петру Ивановичу. У вас есть надежный карман?

– Карманы как карманы. Давайте!

Константин пощупал плотный пакет, бросил его на крышку чемодана и спросил с усмешкой:

– Надеюсь, это не золото, не бриллианты ацтеков? Если бриллианты по два карата, то завтра впломбируйте их мне в зубы. Так делают международные контрабандисты-спекулянты. Что в этом пакете?

Аверьянов выкатил выцветшие стоячие глаза, лицо его стало подозрительным, обрюзгшим.

– Вы шутник. – Вытянул из шкафчика на стол начатую четвертинку, хлеб, тарелочку с нарезанной колбасой. – Десять тысяч. Это мало, считаете?

– Что-о? – Константин встал. – А ну принесите сюда чемодан!

Во дворе залаяла собака. Под окном, в саду, прозвенела, заскользила по проволоке цепь, донесся близкий топот собачьих лап. Аверьянов, прислушиваясь к лаю во дворе, тяжело задышал носом: было слышно, как кто-то завозился, по-женски протяжно вздохнул за деревянной стеной.

Собачий лай смолк. Звенели цикады в тишине.

Аверьянов поправил занавеску на окне, засипел шепотом:

– Вы что, маленький? Сорок девятый год – не сорок шестой. Не понимаете? Опасно! Вчера взяли с бостоном Кутепова… На вокзале взяли…

– Я сказал: принесите сюда чемодан! – уже бешено крикнул Константин и нечетко, как сквозь дым, увидел сгорбленную и боком семенящую к двери узкоплечую фигуру Аверьянова – и сразу сомкнулась тишина, будто дом опустился в глубокую, сдавившую дыхание воду. "Чесуча и бостон – ах, как здорово!"

Затем шорох шагов за стеной, и так же боком протиснулся в дверь Аверьянов, без уверенности поставил чемодан перед Константином, проговорил:

– Вы что, сумасшедший? Кто считает копейка в копейку до реализации?

– Идите к… – грубо выругался Константин.

И ударом ноги раскрыл крышку чемодана, увидел на дне его, за смещенными банками консервов, свернутые отрезы черной материи и сейчас же вспомнил, как Быков при нем, аккуратно укладывая эти банки, говорил ворчливо, что дальний родственник его рад будет этому продуктовому подарочку из столичных магазинов.

– Так! – сказал Константин и, подхватив с крышки чемодана плотный пакет, втиснул его в боковой карман. – Все ясно. Ну что ж, прекрасно живем. Может быть, вы мне объясните, далеко ли мне топать до ОБХСС?

– Шутите, шутите, да знайте меру! – Аверьянов судорожно попытался улыбнуться. – Вы шутите, как сумасшедший…

– Я был идиот, когда считал, что везу продукты голодающему родственничку, – произнес Константин, чувствуя, как все тело его окатило нервным знобящим холодком. – Не думал, что буду сбывать нецензурный товарик. Вот так, господин Аверьянов. Наивняков нет. ОБХСС оплакивает вас и толстячка Быкова. Куда денешься – закон!

Аверьянов в растерянности жевал губами, машинально оттягивая подтяжки, внезапно небритое морщинистое лицо его задергалось, запрыгал подбородок, – и он бессильно, напрягая жилистое горло, заплакал; слезы потекли по щекам, застревая в щетине. Он умоляюще и жалко глядел на Константина сквозь влагу, наползающую на глаза.

– Что? Что с вами такое? – крикнул Константин.

– Я прошу, прошу, – кусая пальцы, придушенно стал вскрикивать Аверьянов, отклоняясь к стене. – Я прошу… Прошу… У меня жена, семья…

Константин поднял свой чемодан, скомандовал Аверьянову:

– А ну откройте дверь! Куда выйти?

– Я прошу вас… У меня жена, дети… не хватает на жизнь, поймите!..

– Ваня! Ванечка! – взвизгнул пронзительный голос за стеной.

– Это жена… Я прошу вас, прошу…

Аверьянов порывисто впился как бы закоченевшими пальцами в рукав Константина, потянул его к двери, во тьму сыро пахнущего плесенью коридора, говоря с задышкой:

– Я умоляю, не надо, не надо… Я сейчас выведу вас… я сейчас…

Наступая в проходе на заскрипевшие корзины, задев плащом за что-то тупое на стене, Константин ринулся за ним по коридору, ослепнув в потемках; потом спереди хлынул из раскрытой двери серый свет, мелькнули там искаженные щека, губы Аверьянова, и Константин вывалился в мокрые кусты перед крыльцом, захлеставшие по голове, по плечам ледяным ливнем росы.

Он кинулся по саду напрямик, к забору, утопая в рыхлых клумбах, плохо видя перед собой; заросли проволокой цеплялись за ноги, влажные ветви били по коленям, хватали, отбрасывали назад чемодан, ставший стопудовым.

"Неужели так глупо, так глупо? Нет, нет! Не может быть, чтобы все так глупо!.. Что же это я?" – задыхаясь, думал Константин и почти наткнулся на штакетник, затемневший за акациями, различил деревянную калитку и ударил по ней носком ботинка. Крик Аверьянова толкнул его в затылок:

– Я прошу!..

– Черт с вами… Живите… – ответил со злостью Константин, не оборачиваясь. – Черт с вами…

И вышел на сумрачную перед рассветом улицу, темно заросшую каштанами, зашагал по пустынному тротуару под чужими окнами, оглушая себя стуком своих шагов; и только когда впереди заблестел росой незнакомый, сплошь заросший травой пустырь, каркас разрушенного дома, тут только он остановился, обливаясь потом, не зная, куда пойти.

"Куда? Где переночевать? Куда теперь?.." – соображал он и, поспешно отряхнув мокрые, облепленные лепестками брюки, двинулся торопливыми шагами наугад – к вокзалу.

Когда он подходил к вокзалу, небо над домами краснело, нежно золотились кроны каштанов вдоль улицы, заспанные дворники уже звучно шаркали метлами по брусчатке мостовых.

И это тихое летнее утро с легчайшей розоватостью прозрачного воздуха немного освежило Константина.

Среди толчеи, смешанных звуков и запахов утреннего вокзала Константин окончательно пришел в себя – длинная очередь шумно толпилась у кассы на Москву; окошечко было наглухо закрыто, висело объявление: "Касса справок не дает". В очереди ему сказали, что билетов на сегодня нет, что стоят за семь суток, что, возможно, будет на сегодня лишь несколько мест за час до отхода ночного поезда. А он твердо знал, что должен был уехать отсюда, уехать сегодня, чего бы это ни стоило, уехать хоть в тамбуре, хоть на крыше, хоть на тормозной площадке товарного вагона.

Четверть часа спустя он сдал чемодан в камеру хранения и теперь со спокойным лицом вышел на привокзальную площадь, уже людную, уже южно блестевшую солнцем, жарким лаком легковых такси, стеклами ранних и еще свободных автобусов, и некоторое время постоял на площади, окаймленной кипевшей зеленью.

Еще не зная, что делать, он перешел площадь, затем на привокзальной улице сел в маленький полупустой трамвай, поехал к морю, в Аркадию. Трамвайчик, гремя, проворно катился в утренне-прохладном зеленом туннеле каштанов, из открытых окон упруго дул в лицо легкий душистый ветер, и Константин думал: "Убить время до вечера".

Он заплыл далеко от берега в теплой полуденной воде.

Впереди на море серебрились солнечные поля, темные и сияющие косяки уходили до туго натянутой нити горизонта; там шел, дымил в синей бесконечности белейший пароход, постепенно опускался за край знойной синевы.

Константин плыл не спеша, наслаждаясь запахом воды, движением своего сильного тела, своим дыханием; зеркальное сверкание солнца на мелких волнах щекочуще ослепляло его. Он с фырканьем окунался в это игривое сверкание, в эту свежесть и влагу; лицо, волосы были мокрыми, мокрыми были ресницы, и все от этого вокруг расплывалось в мягкой радуге. Он увидел, как зеленая вода обтекала его покрасневшие от долгого лежания на песке плечи, и вдруг задохнулся от полновесного ощущения молодого здоровья, от удовольствия жить, дышать, чувствовать свое послушное тело.

"Неужели все так могло кончиться?" – подумал он, и на секунду исчез радужный блеск волн, сразу почувствовал под собой черную, холодную толщу глубины. Тогда он перевернулся на спину, отдыхая, и его охватило неограниченное летнее небо с белыми дымками облаков в выси.

"Что я хочу и что я вообще хочу?" – спросил он себя и, вспомнив ночь, озяб в воде и злыми рывками, шумно выплевывая воду, поплыл к берегу в неосознанном порыве движения к людям.

Толчок необъяснимого одиночества гнал его к берегу – он плыл все быстрее, потеряв ровное дыхание; приближались ажурные здания санаториев, белизна тентов на пляже, накатывало оттуда теплым ароматом зеленых парков, но он, отплевываясь, чувствовал только рвотный вкус воды во рту и лихорадочно торопился ощутить твердое дно под ногами.

Когда, обессилев, пошатываясь, выходил из моря, здесь на мели пестрела, переливаясь под зеленой водой, галька, шуршала и звенела, перекатываемая волной, ударяла по ногам. А он лег животом на горячий песок, думая: "Мне бы еще раз встретиться с Быковым! Доехать до Москвы!.."

Он минут пять полежал так лицом вниз и повернулся на бок.

Стало немного легче. Вокруг гудение пляжа, прокаленные солнцем теневые зонтики, нагие шоколадные тела, смех девушек в купальных костюмах и резиновых шапочках, играющих в волейбол на песке, визг детей, барахтающихся в воде, знойное море, запах мокрых топчанов, на которых сидели во влажных плавках парни, стучали костяшками домино, из репродуктора над санаторием лились песенки джаза – все говорило о жизни праздной, курортной, южной.

В репродукторе защелкало, кашлянуло, ломкий голое заговорил солидно и бесстрастно:

– Внимание! Алик из Москвы, у входа на пляж вас ждет Надя с улицы Горького.

– Гражданка Желтоногова, у входа в санаторий вас ожидают муж и товарищ. Повторяю…

"Одесса", – подумал Константин.

Тогда он встал, поправил облепленные песком плавки, подошел к загорелым девушкам в купальных шапочках, обвораживающе усмехнулся:

– Среди вас нет гражданки Желтоноговой? Ах нет! Тогда разрешите постучать с вами в волейбол?

Ему не удалось достать билет, но удалось сесть на ночной поезд – его улыбка, вид разбитного парня, его ордена смягчили неприступную суровость проводницы. Его даже впустили в купированный вагон, на сидячее место, и он, довольный, радостный, потом уже, далеко за Одессой, сидя в купе этой молодой проводницы, сказал с иронически игравшей под усиками улыбкой:

– Не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей одну нахальную морду. Как вы считаете, дорогуша, у меня крупно наглая морда?

– Ну что вы! – Она прыснула стыдливым и намекающим смехом. – Вы очень интересный мужчина!..

Поезд несся сквозь ночную тьму; тьма эта густо шла за черными стеклами, в ярко освещенном спальном вагоне было комфортабельно, чисто, тепло, стрекотал вентилятор, вбирая папиросный дым, цветной коврик вдоль всего вагона мягко и приятно пружинил, из открытых купе уютно, сонно зеленели настольные лампы, дребезжали там ложечки в пустых стаканах, шуршали газеты, в одном играли в преферанс, звучали голоса, смех, а непроглядная темнота мчалась и мчалась мимо света окон, и шевелились от дрожания вагона белые занавески.

Константин, заглядывая в купе, улыбаясь, прошел до конца коридора и здесь, в туалетной с качающимся от скорости полом, плечом опершись о зыбкую стену, зло вынул толстый пакет из внутреннего кармана пиджака – он точно жег все время ему грудь, этот пакет.

Он нетерпеливо разорвал газету, увидел пачку сотен, тут же проверил замок в туалетной и бегло сосчитал деньги. Здесь было десять тысяч.

– Так, – сказал он, – все точно.

В Москве хлестал по улицам дождь, сильный, грозовой, неистово-летний, свинцово кипела вода на тротуарах, буйно плескала в канализационные колодцы. Потоки, бурля, катились по мостовой, мутными реками залили трамвайные рельсы, и трамваи, потонувшие колесами в наводнении, остановились на перекрестках; гроза согнала людей в ворота, к подъездам, прижала к витринам магазинов.

Константин, не доехав остановку, сошел с троллейбуса на Зацепе и целый квартал бежал под дождем, не разбирая луж, проваливаясь по щиколотку в дождевые озера, но, когда, до нитки промокший, вбежал в свой переулок, тяжко отпыхиваясь, на миг замедлил шаги, повторяя мысленно: "Привет, привет, Петр Иванович! Вот я, кажется, и вернулся".

Он был рад, что маленький их двор, весь в пелене летящей сверху воды, был пуст, – никто не стоял, не прятался от дождя под навесом крылец, и никто не видел его, он был рад, что дверь парадного была открыта, не надо было звонить. Он шагнул через порог в полутемный коридор, стремительно прошел мимо двери кухни и, не постучав, вошел к Быковым, на пороге выговорил, раздувая ноздри:

– Где Петр Иванович? Где он?

Серафима Игнатьевна в ситцевом переднике сидела около обеденного стола, грустно, медленно протирала полотенцем посуду. В комнате сумрачно, и сумрачно было на улице; быстрые струи барабанили, стекали по стеклу; бурлило, шепелявило в водосточной трубе под окном.

Увидев в дверях Константина, промокшего, в помятом, облепленном влажными пятнами грязи плаще, увидев его набухшие грязные ботинки, набрякшие водой брюки, ахнула, уронила полотенце на посуду, зашевелила мягким ртом:

– Костенька… Костя… Что это?.. Что это?

– К дьяволу "Костенька"! – крикнул он, швыряя заляпанный грязью чемодан на ковер. – Где этот паук? Я спрашиваю – где? Где эта харя?

– Костя… Костенька, что ты? Что ты… на работе он… – поднеся к подбородку пухлые руки, как бы защищаясь, выговорила Серафима Игнатьевна. – Что, что ты?.. Разденься! Мокрый весь, господи!

– Ладно, – сказал Константин, посмотрел на свои ноги и вытер один ботинок о ковер на полу. – Ладно, – обещающе повторил он и вытер о ковер другую ногу. – Эта тряпка, кажется, стоит тысяч пять. Все равно – ворованная. Ясно? Дошло? А я подожду вашего супруга! – Он схватил чемодан, оглянулся бешеными глазами. – У меня есть время, милая Серафима Игнатьевна. Я подожду!

В коридоре он тоскливо замялся против двери Вохминцевых, не решаясь войти, стоял, пытаясь успокоиться, потом все же постучал несильно.

– Можно?

– Войдите.

Сергей лежал на диване, листал толстый учебник по горным машинам и одновременно, наматывая волосы на палец, сбоку заглядывал в тетрадь. Константин сначала, чуть-чуть приоткрыв дверь, увидел его утомленное лицо и пепельницу на стуле, заваленную окурками, вошел совсем бесшумно, спросил шепотом:

– Здорово. Ты один?.. Один?..

Отбросив книгу, Сергей пристально взглянул на Константина, опустил ноги с дивана, изумленный.

– Подожди, насколько я понимаю, ты удрал в Одессу? Ты откуда? Ну и видик у тебя, хоть выжимай! Что там, землетрясение? Раздевайся!

– Один? Больше… никого?.. – переспросил шепотом Константин, скашивая брови на дверь в другую комнату. – Аси и отца нет?

– Никого. Да раздевайся! Чихать начнешь завтра как лошадь. Вон влезай в отцовскую пижаму! – грубовато приказал Сергей. – Ну что стряслось? И вообще, что напорол с институтом?

– Плащ сниму, пижаму не надо, а под копыта дай старую газету – твоя Ася насмерть убьет за лужи! – И Константина передернуло. – Вот, Серега! Если я сегодня не изобью Быкова – понял? – буду последняя сволочь. Я влип, как цыпленок…

– Что? Куда влип? – Сергей нахмурился. – Говори яснее!

– Чемоданчик, который он мне сунул для дальнего родственничка, был не с маслом, не с хлебом – с отрезами бостона! И этот домик, куда я приехал, – спекулянтский. Удрал, как заяц, фамилию свою забыв!

– Дурак ты чертов! – выругался Сергей. – Совсем ошалел, что ли? Чемодан чужой повез… Ты что, не знал, что такое Быков?

– Пойдем, – попросил Константин, пощипывая усики. – Пойдем в павильон к Шурочке. Пообедаем. И поговорим…

– Никуда не пойдем!

Сгущались в комнате сумерки, дождь перестал, и лужи во дворе, влажный асфальт, мокрые крыши домов блестели, отражая после грозы тихое вечереющее небо.

Сергей открыл форточку, свежо потянуло речной сыростью, звучно шлепались об асфальт редкие капли, обрываясь с карнизов. Он повторил:

– Никуда не пойдем. Пообедаем здесь. И поговорим здесь. Ты мне еще ни черта не объяснил, почему удрал из института. Завтра сдавать горные машины. Знаешь это? Или спятил?

Константин с ироническим выражением полистал толстый учебник, насмешливо заглянул в записи Сергея, сделал движение головой, будто кланяясь в порыве светской благодарности.

– Целую ручки, пан студент, целую ручки… Вечер добрый. Желаю пятерку. Что ж, – он вежливо улыбнулся, – каждый умирает в одиночку. Но если уж ты стал равнодушным – наступил конец света. Целую ручки. – И, язвительно кланяясь, потоптался на газете, зашуршавшей под его грязными ботинками.

Сергей, не расположенный к шуткам, ударил его по плечу, заставил сесть на стул.

– Иди… знаешь куда? Гарольд Ллойд, юморист копеечный! Сиди, никуда не уйдешь. Пока сам не выгоню, понял? Будем обедать.

Но он не прогнал Константина ни через час, ни через два – сидели после обеда и разговаривали уже при электрическом свете, когда вспыхнули первые фонари на улице и во дворе зажглись в лужах оранжевые квадраты окон.

– Так где эти деньги? – спросил Сергей.

– Вот. Десять тысяч. – Константин достал из внутреннего кармана пачку, положил на стол. – Вот они, десять косых.

– Спрячь, – быстро приказал Сергей. – Кажется, отец!..

Хлопнула дверь парадного, шаги послышались в коридоре, потом – покашливание за стеной, стук снимаемых галош возле вешалки.

– Отцу ни слова, – предупредил Сергей. – Ясно?

– А! Знакомые все лица, и Костя у нас! – сказал Николай Григорьевич, входя с потертым портфелем и газетой в руке и близоруко приглядываясь. – Что-то ты редкий у нас гость! Обедаете? Отлично. Я перекусил в заводской столовой.

– Что значит перекусил? – возразил Сергей. – Когда?

Николай Григорьевич как-то постарел, особенно заметно это было после работы – пергаментная бледность, морщины усталости вокруг глаз; густо серебрились виски, сединой были тронуты волосы. В последние дни был он молчалив, рассеян, замкнут, тайно пил утром и перед сном какие-то ядовито пахнущие капли (пузырек с лекарством прятал за книгами в шкафу). По вечерам подолгу читал газеты, а ночью, ворочаясь, скрипел пружинами, при свете настольной лампы все листал красные тома Ленина, делал на страницах отметки ногтем, засыпал поздно.

– Ты сел бы с нами, отец, – сказал Сергей недовольно. – Я сам готовил обед. Консервированный борщ.

– И я вас давно не видел, – сказал Константин.

– Не стоит, я сыт. Не буду мешать. – Николай Григорьевич с предупредительностью кивнул обоим, прошел в другую комнату, за дверью тихо скрипнул стул, зашелестели листы газеты.

– Старик, кажется, болен, но виду не подает, – сказал Сергей вполголоса. – Все время молчит.

– Так, может, для старика схлопотать профессора? – предложил Константин. – Завозил одному дрова в сорок пятом. Телефон есть. Терапевт. Из поликлиники Семашко. Блат. А-а, вот и мой шеф! С фабрики приперся. Наконец-то!.. – вдруг сказал он и, привставая, словно бы поставил кулаком печать на столе.

Донеслись бухание парадной двери, громкое перхание, топот ног, с которых сбивали грязь, грузные шаги по коридору – и тотчас медленный темный румянец пятнами пошел по скулам Константина.

– Это он. Я пошел!

– Подожди! – задержал его Сергей и вылез из-за стола. – Что ему скажешь? Что будешь делать? Бить морду?

– Н-не знаю!.. Может быть. Здесь я не ручаюсь! – Константин блеснул заострившимися глазами на Сергея. – Что это за осторожность, Сереженька? Кажется, тогда, в "Астории", этой осторожности не было?

– Подожди! Вместе пойдем!..

В это время раздался басовитый, раскатистый голос из коридора: "Костя, Константин!" – затем вибрирующий стук в дверь, и в комнату суетливо втиснулся в неснятом, защитного цвета полурасстегнутом пальто Быков; от свежего уличного воздуха квадратное лицо розово; брови расползались в настороженно-радостном удивлении; развязанный шарф болтался, свисал с короткой его шеи.

– Константин, вернулся, шут тебя возьми? Ты чего же от Серафимы Игнатьевны удрал, шалопай эдакий? – вскричал Быков, излучая весь добродушие, приятность, одни складки морщин неспокойно затрепетали над бровями. – А ну идем, идем! Обедать идем!

Он схватил Константина за локоть, потащил к двери, возбужденно посмеиваясь, и тогда Константин высвободился сильным движением и, загораживая дверь, стал перед Быковым.

– Я пообедал, благодарю вас, – выговорил он. – Вам привет от Аверьянова. И благодарность… За подарочек. Просил передать вам, что Кутепов засыпался с бостоном. А мне позвольте доложить: чесуча, чесуча идет! А не ваш бостончик!

– Что? Ты зачем?.. Зачем?.. Что такое? – задыхающимся басом проговорил Быков, дернул Константина за лацкан пиджака и начал багроветь – с полнокровного лица багровость эта переползла на глаза, на белках проступили жилки. – Какую ты глупость говоришь! О чем болтаешь?..

– Спокойно, Петр Иванович, без нервов! – Константин нежно отвел руку Быкова от лацкана пиджака, нежно-фамильярно потрепал его по чугунно напряженному плечу. – Я хочу вас спросить: значит, вы хотели, чтобы я транспортировал в Одессу ворованный вами бостон в чемоданчике и привозил вам денежки? И сдавал в сберкассу? Или вам лично? Вы хотели сделать меня коммивояжером?

– Какая сволочь, какая паршивая сволочь! – с презрительным изумлением выдавил Быков и засмеялся. – Вы посмотрите на него – какая сволочь! – выдохнул он, обращаясь не к Константину, а к Сергею. – Вытащил его из дерьма, устроил… поил, кормил, как сына… Сволочь паршивая!.. Клевещешь? Клеветой занялся? А, Сергей? Послушай только!

– Когда моих друзей называют сволочью, я даю в морду! – резко сказал Сергей. – Это обещаю…

– Та-ак! – протянул Быков, опустив сжатые кулаки; щеки его затряслись от возбуждения. – Оклеветать захотели? Грязью облить? Сговорились? Вы в свидетели не подойдете, не-ет!.. Со мной – не-ет! Оклеветать?

– Вот свидетель! Вот ворованный бостончик! Держи-и… десять тысяч!

Константин выхватил из кармана пачку денег, со всей силой швырнул ее в грудь Быкову, пачка разлетелась, сотенные ассигнации посыпались на пол; Быков попятился, делая отряхивающие жесты руками, прохрипел горлом:

– Подлог? Деньги? Подкладываете? Ах вы, гниды! Оклеветать?.. Оклеветать?

Константин, надвигаясь на Быкова, топча грязными ботинками деньги на полу, проговорил сквозь зубы:

– Я… могу… попортить вывеску!.. Не шутя! Заткнись, идиот! Думаешь, не кумекаю, как делаются эти отрезики? Объясню!..

– Костя, подождите! Не трожьте его!..

Они оба оглянулись. Николай Григорьевич стоял в дверях, лицо было бледно, в подрагивающей руке – свернутая газета. Он серыми губами выговорил:

– Не надо, Костя, не марайте рук! С этим человеком надо говорить не так. Не здесь… В прокуратуре. Оставьте его.

– Та-ак! Оклеветать?.. Меня?.. – выкрикнул Быков, выкатив белки, и потряс в воздухе пальцем. – Поймать! Свидетелей сфабриковали? Не-ет! Деньги не мои! Номерок не пройде-ет, Николай Григорьевич!.. Я вам… вы меня семьдесят лет помнить будете! Я вас всех за клевету потяну, коммунистов липовых! Вы меня запомните… На коленях будете!.. Я законы знаю!

Он попятился к двери, распахнул ее спиной, задыхаясь, крикнул на весь коридор накаленным голосом злобы:

– Клеветники! За клевету – под суд! Под суд!.. Честного человека опорочить? Я законы знаю!..

И все стихло. Тишина была в квартире.

Константин со смуглым румянцем на скулах закрыл дверь, посмотрел на Сергея, на Николая Григорьевича. Тот, по-прежнему стискивая в кулаке газету, проговорил шепотом:

– Этот Быков… дай волю – разграбит половину России, наплевав на Советскую власть. Когда же придет конец человеческой подлости?

– Ты ждешь указа, который сразу отменит всю человеческую подлость? – спросил Сергей едко. – Такого указа не будет. Ну что, что ты будешь делать, когда тебя оплевали с ног до головы? Утрешься?

– Не говори со мной, как с мальчишкой. – Николай Григорьевич слабо потер левую сторону груди, сказал Константину своим негромким голосом: – Соберите деньги, Костя. Ах, Костя, Костя, не подумали? Не надо было объясняться с Быковым, выкладывать ему карты, это все напрасно. Это мальчишество. Соберите деньги и немедленно отнесите их в ОБХСС или в прокуратуру. Это нужно сделать. Иначе к вам прилипнет грязь, не отмоетесь. Вы меня поняли, Костя?

– Я идиот! – яростно заговорил Константин, собирая с пола деньги, и постучал себя кулаком по лбу. – Экспонат из зоопарка! Слон без хобота! Зебра с плавниками!

– Хватит! Началось самоедство! – прервал Сергей раздраженно. – Будем кричать "караул"? Действуй, и все! Это отец, старый коммунист, боится, что к нему прилипнет грязь!

– Сергей! – с упреком произнес отец, и лицо его посерело. – Замолчи! – И очень тихо, виновато добавил: – Пожалуйста, замолчи…

Сергей увидел седину в его волосах, землистое, дернувшееся лицо, его руку, поднятую к левой стороне груди, к пуговичке на потертой и застиранной пижаме, сказал отворачиваясь:

– Прости, если это тебя…

И Николай Григорьевич как-то стесненно в грустно улыбнулся:

– Когда-нибудь ты поймешь, что значит для коммуниста душевная чистота.

Дверь захлопнулась – безмолвие исходило из другой комнаты, не доносилось шуршания газеты; затем скрипнули пружины: должно быть, он лег.

И этот звук пружин, и нахмуренное лицо Сергея, и видимое нездоровье Николая Григорьевича, и отвратительная сцена с деньгами, и ощущение своей легкомысленности и глупости – все это вызвало в Константине чувство стыда, неприязни к себе, будто пришел и грубо разрушил что-то здесь.

– Наворотил я тут у вас! – проговорил он. – Гнал бы ты меня к такой хорошей бабушке. Сам виноват – какая тут… философия? По уши в дерьмо провалился, так самому и расхлебывать это дерьмо! Не невинная девочка. Ладно, пойду.

– Подожди! – остановил Сергей. – Подожди меня. Накурился и зазубрился до тошноты. Ночь не спал над конспектами. Пойдем подышим воздухом… Отец! – позвал он, подойдя к двери. – Мы пошли. Слышишь?

Было молчание.

– Отец! – снова позвал Сергей и уже обеспокоенно распахнул дверь в другую комнату.

Отец сутулился возле письменного стола, позванивала ложечка о пузырек, в комнате пахло ландышевыми каплями.

– Иди, иди, я слышу.

– Тебе бы полежать надо, отец. Вот что!

– Оставь меня.

Сергей вышел.

Прижатая к крышам чернотой туч узкая полоса неба просвечивалась водянистым закатом. Было зябко, мокро, от влажных заборов несло запахом летнего ливня.

Они шли по тротуару под темными и тяжелыми после дождя липами.

– Ну, что думаешь делать? – спросил Сергей. – Как дальше?

– Не знаю. В наш железный двадцатый век длинные диалоги не помогают.

– Понимаешь, что ты наерундил? Решил бросить институт? Три года – и все зачеркнул?

– Сам, Серега, не знаю! Сяду опять за баранку. Надоело мне все! Вот так надоело!

Константин провел пальцем по горлу, оступился ногой в лужу, выскочил из нее, потряс ногой с остервенением.

– Везет! Все лужи – мои. Есть счастливцы, которым вся пыль – в глаза! Не проморгаешься… Ну а ты… Ты институтом доволен? Только откровенно. Или так – не чихай в обществе? Привычка?

– Привык. Уже привык. Даже больше, чем привык. Что морщишься?

– Ну?

– Что ну?

– Размышляю. Туды бросишь, сюды. Куда? Куда бедному мушкетеру податься? Откровенно? Баранку крутить – убей, надоело! Тоска берет, хочется лаять, как вспомнишь! Институт? Конспекты, учебнички – жуткое дело вроде разведки днем. Сидеть за партой – седина в волосах. Денег была куча, сейчас одна стипендия в кармане. Идиллия! А хочется какой-то невероятной жизни.

– Какой жизни?

– Вон, читай – дешево, выгодно, удобно! Это относится к таким, как я…

Константин рассмеялся, моргнул на рекламу авиационного агентства – неоновые буквы над корпусом электрического самолета вспыхивали, перебегали по высоте восьмиэтажного дома.

Они шли безлюдным переулком, в сыром воздухе отдавались шаги.

– Тогда что тебя тянет? – спросил Сергей. – Что тебя тянет, в конце концов?

Константин сплюнул под ноги, ответил полувесело:

– Ничего, Серега, ничего. Я как-нибудь… Я как-нибудь… Не в таких переплетах бывал. Было шоферство. Хотел создать независимость. Деньги – они дают независимость. А денег больших не скопил. А что было – будто швырнул в уборную. Четвертый год в институте – и не могу зубрить, не могу сидеть с умным видом за столом и изображать будущего инженера. Мне чего-то хочется, Сережка, сам не пойму чего? Ладно, кончено! Давай в кино рванем, что ли. Или куда-нибудь выпить!

– Ты как ребенок, Костька, – сказал Сергей. – Брось сантименты, не сорок пятый год. Мы только начинаем жить. Это после войны все было как в тумане. Пойдем пошляемся по Серпуховке, может, что-нибудь придумаем.

– Да, Серега, сорок девятый – не сорок пятый…

Они оба сдавали экзамены последними.

В опустевшей лаборатории горных машин было горячо и тесно от ярого солнца: блестели на столах металлические детали разобранных врубовых машин, маслено отливала новая модель горного комбайна; чертежи на стенах казались сияющими световыми пятнами.

Доцент Морозов в белых брюках, в белой, распахнутой на шее рубашке сидел поодаль экзаменационного стола, на подоконнике, со скрещенными на груди руками. Он не глядел ни на Сергея, ни на Константина – заинтересованно следил за игрой бликов на потолке, был, казалось, полностью занят этим.

Здесь была тишина, но в лабораторию отчетливо доносился крик воробьев среди листвы бульвара, звон трамваев, за дверью гудели голоса, колыхался тот особый неспокойный шум, который всегда связан с последними экзаменами.

На столах перед Константином и Сергеем лежали билеты.

– Ну, – сказал Морозов, – кто готов? Кто первый ринется в атаку? Кстати, подготовка по билету – фактор чисто психологический. Это не ответ по истории, по литературе, представьте. Там требуется оседлать мысль, влить в железную форму логики. Я признаю даже косноязычное бормотание. Без риторических жестов, без ораторских красот. Горные машины – это практика. Рефлекс. Привычка, как застегивание пуговиц. Знание, знание, а не ораторская бархатистость голоса. Ну, полустуденты, полуинженеры, кто ринется первый? Вы, Корабельников? Вы, Вохминцев?

– Разрешите немного подумать? – сказал Сергей, набрасывая на бумаге ответы по билету, и усмехнулся. – У меня нет желания очертя голову идти в атаку, Игорь Витальевич.

После вчерашней сцены с Быковым, после долгого разговора с Константином он сед за конспекты и учебник поздно ночью, когда уже все спали, лег в четвертом часу, совершенно не выспался, встал, чувствуя тяжелую голову, и не было в сознании той утренней ясности перед экзаменом, когда накануне пролистан учебник и прочитаны все конспекты.

Однако ему, казалось, повезло: неисправности угольного комбайна, металлические крепления, область применения их – все это помнил, но не в силах был нащупать точной и прямой последовательности, записывал на бумагу ответы, знал: Морозов по предмету своему ставил только или двойку, или пятерку.

– Может быть, вы, Корабельников, решитесь?

Морозов, продолжая с любопытством следить за бликами на потолке, помял пальцами тщательно выбритый подбородок, внезапно крикнул, словно бы обращаясь к матовой люстре над головой:

– Будьте любезны, Корабельников, выньте книгу из стола, не шуршите страницами! Не нарушайте академическую тишину! Вы где служили, в разведке? Плохо конспирируете! Я не признаю такой конспирации! Позор! Что, времени не хватило? Зуб болел? Или вечером кого-нибудь провожали? Кладите учебник на стол и читайте в открытую! Это меня не пугает!

Морозов оттолкнулся от подоконника, зашагал длинными ногами не к столу Константина – в конец лаборатории, задержался перед дверью, зачем-то послушал гудение голосов в коридоре, и Сергей, не закончив писать ответы, посмотрел на Константина с беспокойством.

С потным лицом, покрытым смуглыми пятнами, Константин сидел, устремив взгляд на билет, одна рука лежала на столе, другая была искательно опущена. По всей позе его, по опущенной руке этой было видно: он "велико горел без дыма". Затем Сергей увидел, как Константин быстро вынул учебник из стола, положил поверх билета, решительно встал.

– Нет смысла, Игорь Витальевич. Все ясно.

По тому, как сказал это Константин, по тому, как проследовал по аудитории к Морозову и подал ему зачетную книжку, чувствовалась готовность на все.

– Ставьте двойку. По билету на пятерку не знаю.

Морозов сунул зачетную книжку в карман брюк, прочитал вопросы в билете Константина, бесстрастно спросил:

– Значит, по билету на пятерку не знаете? Ну что ж, я вам поставлю двойку, и вас снимут со стипендии. Это знаете?

Константин сделал неопределенный жест, и Морозов с убийственным спокойствием поинтересовался:

– Как будете жить? Что будете есть?

– Сапоги, – проговорил Константин. – Они помогут.

– Что-о?

– Продам великолепные новые армейские сапоги. Разрешите идти?

– Вот как? Сапоги? И портянки тоже?

Морозов размашистой походкой зашагал по лаборатории, пересекая солнечные столбы; он шагал и при этом нервно ударял ладонью по тупому корпусу комбайна, по столам, по деталям врубовой машины, говоря вспыльчиво:

– Какой из вас, к друзьям собачьим, инженер, если вы свое… свое… не знаете? Стыд и позор! Конец света! Буссоль небось знали? Знали! Иначе бы какой разведчик! Как вы приедете на шахту без знания техники? Стыд! Как? Что? Можете мне не знать ни искусство, ни литературу, но техника… техника! Что будете делать? Как уголь рубать – ручками, кайлом, топором, зубами? Великолепно! Просто великолепно! Милейший студент, слов не нахожу от восторга!

Морозов сел к столу, выкинул перед собой зачетку Константина.

– Значит, двойку хотите или кол вам влепить за легкомысленность? И по всей справедливости… Учитывая ваше пролетарское происхождение и фронтовые заслуги!

– Как хотите, Игорь Витальевич, – равнодушно произнес Константин.

Морозов забарабанил пальцем по билету, заговорил внятно:

– Вот, вот, у вас первый вопрос – крепления в лаве! Что ж, не знаете? Значит, что же? Поставите крепления, на них кто-нибудь из шахтеров плюнет, харкнет, высморкается с чувством – и рассыплются ваши крепления в пыль! Завал! Людей погубите? Нет, убийц я из института не выпущу! Нет! Это уже за гранью! Нет и нет! Таких инженеров в нашем государстве не надобно! Может быть, вы не хотите учиться в институте? Вам надоело?

Стало тихо. Слышно было жужжание голосов в коридоре; сквозь листву бульвара пробился в лабораторию весенней трелью трамвайный звонок.

– Игорь Витальевич! – громко сказал Сергей. – Разрешите отвечать? Я готов.

Он не был готов, но уже не вникал в смысл билетных вопросов, – смотрел на смугло-красное лицо Константина, на раздраженное лицо Морозова, хорошо помня вспыльчивость и небыструю отходчивость доцента, который жестоко не прощал незнания системы креплений: был в связи с этим известен всему институту случай, когда он добился исключения студента на середине четвертого курса.

– Вы хотите отвечать? – отделяя слова, спросил Морозов. – Прекрасно! Давайте ваш билет. Корабельников, подойдите ко мне, не изображайте недвижимое имущество! Вы, Корабельников, и вы, Вохминцев, будете отвечать без билетов. Все вопросы в билете можете забыть. Вот так-то! Жалуйтесь хоть самому министру высшего образования, хоть богу, хоть дьяволу!

Морозов засунул билеты под экзаменационный лист, обвел Константина колющими зрачками, показал подбородком в сторону металлических стоек – креплений для угольного комбайна.

– Будьте любезны, подойдите к этим штуковинам, Корабельников. Що цэ такэ? Як цэ называется? Зачем вона, цэ гарна овощь? Ась?

Константин подошел к стойкам.

Сергею была знакома эта манера Морозова в моменты неудовольствия и раздражения коверкать язык, "гонять" по всему курсу, недослушивать, перебивать ответы, понял, что Константин сейчас "поплывет", и, чувствуя в себе какую-то злую, подмывающую уверенность, опять сказал настойчиво:

– Игорь Витальевич, разрешите мне.

Морозов откинулся на спинку стула не без интереса.

– Прекрасно! Значит, хотите своим телом закрыть амбразуру? Ну что ж, это даже любопытно. Посмотрим, широка ли у вас грудь. Корабельников, походите возле креплений, пощупайте болты и подумайте. Вохминцев, прошу вас. Представьте такую петрушку. Вообразите на мгновение: вы – главный инженер шахты. Сняли трубку, звоните в лаву. Спрашиваете: "Как комбайн, сколько заходов?" Бригадир гундит, он всегда будет гундеть в таких случаях: "Стоит, хоть черта дай, проверяем". – "Как стоит?" Вы каскетку на макушку, напяливаете робу – и в лаву. Там возня и кутерьма возле комбайна. Машинист сопит и, как всегда, лезет ключом в редуктор. В это время рабочие лавы, вполне возможно, могут в десять этажей материться и сыпать неприличные выражения на голову бригадира. А бригадир гундит: "Ребята молодые, неопытные", туда, сюда и всякие лирические слова… Ваше решение? Без развернутого ответа. Без подлежащих и сказуемых. Конкретнее! Работа остановилась, вся лава стоит!

Вот она, излюбленная манера Морозова предлагать вольный вопрос. Сказав это, довольно ухмыльнулся, мелькнула лихая щербинка меж передних зубов, и Сергей на мгновение почему-то подумал, что вот так он, Морозов, бегал в войну по лавам Караганды, и, уже точнее подбирая слова, внутренне готовясь к следующему вопросу, ответил намеренно неторопливо:

– Проверить цепь, нужный для нового пласта наклон зубков. Возможна заштыбовка. Это первое… Самое же примитивное – соседняя лава перебивает напряжение. А второе…

– Стоп, стоп! – не утверждая, не отрицая, оборвал Морозов и остро уколол зрачками Константина. – А вы как думаете-полагаете?

Константин затоптался около стоек, покусал усики.

– Вполне возможно…

Морозов хмыкнул, не дал договорить:

– Почему этак неуверенно? Вохминцев, покажите, как это делается. Детально покажите. И быстро. На вас глазеют рабочие лавы. Ошибетесь – ваш инженерский авторитет превратится в пшик! В мыльный шарик!

Сергей ожидал иного каверзного вопроса, однако ему вторично повезло. Но теперь, сознавая, что он, не ошибаясь, объяснит все детально и точно, Сергей нарочито замедлил движение, прокручивая цепь комбайна, не спеша отвечал и одновременно надеялся, что эта его неторопливость поможет Константину сосредоточиться, но вместе с тем вдруг показалось ему, что после невезения с билетом было уже Константину все равно.

– Стоп, стоп! – Морозов опять перебил Сергея. – Медленно! Медленно закрываете грудью амбразуру. Все, все! С вами все! Где ваша зачетная книжка! Дайте ее сюда. Оставьте ее здесь. И прошу вас выйти из аудитории!

Сергей не ожидал этого.

– Я думал, вы зададите третий вопрос, – проговорил Сергей, уже испытывая раздражение к декану, к его нервному тону, будто Морозов намеренно взвинчивал, дергал и его и Константина. – Вы не даете сосредоточиться, Игорь Витальевич. Дайте Корабельникову подумать. Сколько он хочет. Здесь не мотоциклетные гонки.

– Вон ка-ак! – Морозов привстал, вытянул шею из воротника апаш. – Гонки? Я иного мнения. Противоположного. Чушь ерундите! В жизни вам некогда быть тугодумом! Двадцатый век с его планами стремителен. Инженер-эксплуатационник должен с быстротой молнии принимать решения. Должен знать производство, как родинки на лице жены. Возражаете, нет? Наши недостатки идут от тугодумства, из негибкости, из незнания! Больше поворотливости, больше инициативы, находчивости – вот основное для инженера! Покиньте аудиторию, Вохминцев! Немедленно! И в болото ваш либерализм! Не ожидал от вас!.. Выйдите!

– Выйди, – попросил Константин и азартно и зло обернулся к Морозову. – Что ж, спрашивайте, Игорь Витальевич, задавайте вопросы. Хуже чем на тройку не отвечу. Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей… Задавайте вопросы.

– Боитесь потерять стипендию?

– Я не миллионер, Игорь Витальевич.

– Ну что ж, попробуем! Слова не мальчика, но мужа! Готовьте боеприпасы к контратаке!

Сергей, удивленный внезапной решимостью Константина, в молчании положил на стол перед Морозовым зачетную книжку, взглянул на Константина, увидел какое-то отрешенное, улыбающееся его лицо и вышел из лаборатории.

В коридоре шумно, сильно накурено.

Уже сдавшие экзамен студенты стояли возле окон, сидели на подоконниках, залитых солнцем, ходили по коридору компаниями, ожидая последних, кто еще мучился над билетами в опустевших аудиториях, договаривались, чтобы всем, собравшись, пойти в ближний прохладный бар в подвале, с чувством сброшенного груза и свободы выпить, закусывая сосисками, по кружке холодного пива, – так обычно завершался экзамен.

Как только Сергей вышел, к нему, спрыгнув с подоконника, вразвалку подошел низкорослый Косов, в морской фланельке, тесной на крутых плечах, и следом Подгорный, небритый, добродушно суживая золотистые глаза; спросили почти одновременно:

– Ну как? Порядок, Сережка? Или нулевая позиция?

– Пока не знаю. Кажется, Костя сыплется с великим треском. Морозов вскипел, когда Костя добровольно согласился на двойку. У него – система креплений. Морозов больше читал нотаций, чем спрашивал.

– Признак не шибко. – Подгорный озадаченно пощупал редкую щетину на щеках. – Влепит чи не влепит двойку?

– Возможно, – ответил Косов. – Обрати, Сергей, на этого танкиста внимание. За бритву не брался все экзамены. Под Льва Толстого работает. Эпигон.

– Та я ж и на фронте перед боем не брился, – не сердясь, сказал Подгорный. – Такая привычка. Не можу! Уверенность должна быть. Як же Костька-то, поплыл?

– Подождем.

Косов протянул Сергею пачку "Беломора", дорогую, не по студенческим деньгам, купленную, видимо, в честь завершения последнего экзамена. Закурили около распахнутого окна, на теплом ветерке, рядом с тяжелой дверью лаборатории – оттуда не доносилось ни бегло спрашивающего голоса Морозова, ни ответов Константина, как будто разговаривали там шепотом. А тут в коридоре гудели голоса, солнце по-летнему припекало подоконники, открывались и закрывались двери аудиторий, потные, счастливые, сдавшие экзамен студенты победно потрясали зачетками, хлопали друг друга по плечам, облегченно хохотали. И Сергей почему-то с отчетливой ясностью подумал: если Константин сейчас не сдаст Морозову горные машины, то немедленно, не раздумывая ни минуты, бросит институт.

– Братцы, пончики! В буфет привезли, горячие! Рубль штука. Расхватывают!

Подошли – весь круглый, с белесым лицом и желтыми островками конопушек на лбу Морковин, за ним Лидочка Алексеева, высокая и темноволосая. Оба они в бумажках держали поджаристые пончики; Морковин жевал, двигая набитыми щеками, мигал светлыми коровьими ресницами.

– Сдал? – спросила Лидочка, смело приблизилась к Сергею, улыбаясь, поднесла к его губам пончик. – Подкрепись, бедненький… Голодный, наверно?

– Не видишь разве, я курю? – сказал Сергей, отводя лицо.

– О боже мой, когда ты перестанешь хмуриться, ужасно надоело! – сказала со вздохом Лидочка и дернула плечиками. – Кого вы ждете? Все сдали или кто-нибудь плывет?

Сергей не ответил.

– Наш Морозец сегодня ужасно не в духе, наверно, с женой поссорился, – весело сказала Лидочка Сергею. – Заставлял меня раз десять включать врубовку и все называл "уважаемая". А Володьку, милого нашего Морковина, совершенно замучил художественным описанием завала. "Ваши действия?"

Морковин, возбужденный, уселся на подоконнике; несмотря на жару, был он одет в полную студенческую форму, украшенную горными погончиками, сообщил, радостно ужасаясь:

– А знаете, братцы, когда пятерку ставил, такое лицо стало! Ну ровно тысячу рублей одалживал! Свирепствует!

– Не надо сдавать, кореш, экзамен вместе с женщиной, – наставительно заметил Косов, снизу вверх взглядывая на высокую Лидочку ясно-синими глазами. – Морозов не терпит женщин-горнячек. Нервы не те, писк, визг, батистовые платочки, а тут тебе – грубый уголь. Дошло?

– Что это? Что это у тебя за мозаика? – Лидочка стремительно отогнула край тельника, выглядывавшего из раздвинутого ворота косовской рубашки, и оттопырила губы, читая синюю татуировку на выпуклой его груди: – "Не забудь мать свою". Ха-ха! Кто тебя разукрасил? Мне казалось, ты парень из интеллигентной семьи.

– Женщина! – Косов снял Лидочкину руку, опять взглянул снизу вверх – она была на голову выше его. – Женщина, тебе известно, что я командовал взводом морской разведки? А во взводе у меня были и блатники. А я был мальчишкой, салагой, ходил, путаясь в соплях.

– Ну и что? И разрешил себя расписать? Какое художество!

– Женщина, мне нужно было держать их в руках. И я ходил на голове.

– Та що ты ей объясняешь? – заторопился Подгорный, встал у окна, поднял лицо к лучам солнца. – Та я знаешь що в танке возил, Лидочка? О, скажу – и не поверишь! В сорок первом. Я возил четыре мешка денег. Две недели я был миллионер. Похоже?

– А деньги куда же? – спросил Морковин, перестав жевать.

– Как куда? В какой-то штаб сдал. Выкинул из танка, и все.

– Фронтовые воспоминания в перерыве между экзаменами, – засмеялась Лидочка. – Чудные вы, мальчики.

В это время дверь лаборатории распахнулась, в коридор шумно вышел Морозов с кожаной папкой под мышкой, следом Константин – смуглый румянец горел на скулах, темные волосы прилипли к потному лбу; в руке пухлая полевая сумка не застегнута, распирая ее, открыто торчали оттуда конспекты.

– Вохминцев, возьмите зачетку! – громко сказал Морозов. – Вы свободны, можете пить пиво и досыта наслаждаться жизнью. Ваша же зачетка, дорогой товарищ Корабельников, останется у меня как моральный задаток. Завтра в половине третьего зайдете ко мне домой. Предварительно позвоните. Все. Будьте здоровы.

И, даже не кивнув, зашагал по солнечному коридору, сквозь голубые полосы дыма, мимо группок толпившихся студентов, неуклюже высокий, в белой рубашке апаш, как бы смешно подчеркивающей его неловко длинную шею.

– Боже мой, какое все же золотце Морозов! – восхищенно воскликнула Лидочка, вытерла пальцы о бумажку, но никто не обратил на ее слова внимания – все окружили Константина.

Тот стоял несколько взволнованный, блестели капельки пота на запачканном маслом лбу, говорил, посмеиваясь, охрипшим голосом:

– Братцы, это был грандиозный кошмар! Лобное место времен Ивана Грозного! Гонял по всему курсу, не давая отдышаться. "Почему это? Для чего это? Зачем это?", "Представьте такое положение", "Вообразите следующее обстоятельство". Лазил на карачках возле комбайна и врубовки, нащупался болтов на всю жизнь. – Посмотрел на свои руки, темные от смазки, с изумлением. – В годы своего шоферства никогда так лапы не замазывал. Ну и Морозец! Он, ребята, одержимый. Он в темечко контуженный техникой. Фу-у, дьявол! Чуть живьем не съел.

Он, отдуваясь, все посмеивался, все разглядывал свои руки, и ясно было, что он зол, с трудом скрывает неприятное ему волнение; и Сергей сказал, оживленно хлопнув. Константина по плечу:

– Пошли на бульвар. Выпьем газированной воды. Идемте, я угощаю, – предложил он, подмигивая Косову и Подгорному.

– Ты, кажется, меня не приглашаешь? – спросила Лидочка безразличным тоном. – Как это благородно!

– Даже учитывая эмансипацию, у нас мужской разговор, – сказал Сергей. – Фракция женщин может оставаться на месте.

– Не лезь к ним, Лидка. У них фракция фронтовиков, – проговорил Морковин, сидя на подоконнике.

Бульвар был полон студентами всех курсов, успевших и еще не успевших сдать экзамены: везде сидели на скамьях, разложив конспекты на коленях, лихорадочно долистывали недочитанные учебники, и везде стояли группами посреди аллей, загораживая путь прохожим, разговаривали взбудораженными голосами, охотно смеялись, радуясь тому, что "свалили экзамен", что уже было лето.

Возле тележки с газированной водой в пятнистой тени лип вытянулась очередь, звенела мокрая монета, шипела, била струя воды в пузырящиеся газом стаканы. И от мокрых двугривенных, от этого освежающего шипения, от прозрачного вишневого сиропа в стеклянных сосудах веяло приятно летним: знойным и прохладным.

С удовольствием и расстановками выпили по два стакана чистой, режущей горло газировки; Константин, раздувая ноздри, вылил второй стакан на испачканные в машинном масле руки, вымыл их, вытер о молодую траву, сказал превесело:

– Ну что, в Химки, что ли, купаться поедем? Или куда-нибудь в Кунцево?

– Пока сядем здесь, – предложил Сергей. – Позагораем.

Сели на горячую скамью. Константин освобождение расстегнул на груди ковбойку, отвалился, глядя на испещренную слепящими бликами листву над головой, дыша глубоко, с медленным наслаждением.

– Братцы, а жизнь-то все-таки хороша, – сказал Косов. Он подкидывал в воздух влажный двугривенный и ловил его.

– Особенно потому, что райской не будет, – пробормотал Константин.

Подгорный, нежась на солнце, весь обмякший от жары, размягченный, хитро и благостно зажмуривался, словно хотел сказать что-то и не говорил.

– Оптимисты, дьяволы, – снова пробормотал Константин. – Жертвы суеверия.

– Нет, хлопцы, я вам должен сказать, – заговорил Подгорный с блаженной ленцой. – Скоро планета Юпитер вспыхнет солнцем, научно доказано, много водороду. Появятся над нами два солнца – вот тогда будет жизнь!

– Деваться будет некуда, – сказал Косов.

– Да вы что, температурите? – спросил зло Константин. – Градусники купили в аптеке?

– Вот что, Костька, – проговорил Сергей, – Морозову ты должен сдать. Что бы это ни стоило. Беру на себя всю теорию. Буду гонять тебя по системе креплений весь вечер. Завтра утром ты, Костька, приедешь в институт, запрешься с Косовым в лаборатории, и он погоняет тебя по деталям и неисправностям. Он запарится, поможет Подгорный. Приемлем план?

– Куда ж денешься, – сказал Подгорный, сладостно, лениво позевывая. – Таки дела в танковых частях…

– Ну, устроим утром аврал? – Косов, поймав в воздухе монету, зажал ее в кулаке, прицелился на Константина жарко-синим глазом: – Ну, орел или решка?

– Вы что меня атаковали? – произнес Константин, все наблюдая пеструю путаницу солнца и теней на листве. – Нажим партийной группы на беспартийного большевика? Но таким образом я превращусь в фикус с желтыми листьями. Плюньте на все – поедем в Химки!

– Брось, – сказал Сергей. – Поехали домой. Поехали, Костька.

– А ну, р-раз – майна, вира! От-торвем от предмета!

Косов захохотал, сильным движением сдвигая со скамьи разомлевшего от усталости Константина. И тотчас Подгорный с другой стороны начал подталкивать его в бок, заговорил убедительно:

– Та шо мы тебе, подъемные краны? Соображаешь чи не?..

– Хватит тут меня щупать, я вам не болт крепления. Уцепились – в рукавицах не оттащишь! Вы что, святые?

Константин поднялся в расстегнутой до пояса ковбойке, с видом плюнувшего на все человека засвистел сентиментальный мотивчик, но сейчас и этот свист, и обычная его полусерьезность раздражали его самого, как раздражали слова Сергея, лениво-добродушные взгляды Подгорного, и низкорослая фигура Косова, и эта их вынужденная уверенность в том, что все будет как надо.

И вдруг Константин особенно почувствовал, что у него пропал, стерся интерес к завалам, креплениям, комбайнам, штрекам, лавам, циклам – ко всему тому, к чему был интерес у них. "Что же делать? Что делать тогда?"

– Что ж, Сережка, приду домой, включу радиолку, и все будет в ромашках и одуванчиках, – с обычной своей беспечностью сказал Константин. – И все великолепно.

– Это как раз не удастся, – ответил Сергей. – Поехали.

– Привет коллегам! Как дела? Свалили?

От группы студентов, идущих навстречу по аллее, отделился Уваров. Его синяя шелковая тенниска облегала чуть покатые плечи; его мускулистые, со светлым волосом руки, крепкое лицо были тронуты первым загаром – вид спортсмена, приехавшего с юга.

– Свалили машины, гордость третьего курса? – спросил он приветливо обоих. – Все в полном порядке или не хватило одной ночи? Ты, я слышал, Сергей, сразу поставил Морозова в нулевую позицию – пять с плюсом отхватил? Ходят слухи в кулуарах.

– Миф, – ответил Сергей. – Нулевых позиций и плюсов не было. Ну а на четвертом курсе?

– Все в кармане. – Уваров, улыбаясь, похлопал себя по карману тенниски, где лежала зачетная книжка; был он, видимо, в отличном, как всегда, настроении, доволен этими экзаменами, своим здоровьем, своим душевным равновесием. – Вы куда спешите, хлопцы?

– По хатам.

– Да вы что? – весело поразился Уваров. – Мы собрались отпраздновать это дело, присоединяйтесь! Пойдем в бар: здесь жарища, а там свежее пиво, раки, сосиски, а? Третьекурсники! Я против всяческой субординации. Даже Павел Свиридов пойдет. Как говорят, глава партийной организации будет держать на пределе, все будет в норме. Объединим два курса – ваш и наш – и тихо, мирно атакуем бар. Павел! – крикнул он. – Присоединяем к себе третьекурсников?

– Я не пью пиво. – Константин провел ребром ладони по горлу. – Меня тошнит от пива. Отрыжка. Икота.

– К сожалению, привет, – сказал Сергей. – Спешим домой. Обед стынет.

– Вы меня удивляете! Просто гранитные скалы! – засмеялся Уваров. – Видимо, тренируете силу воли.

– Что поделаешь – воспитываемся, – вздохнул Константин дурашливо. – Режим. Экзамены. Соседи по квартире.

– Жаль, хлопцы, просто на глазах гибнут лучшие люди, – сказал Уваров и тут же опять крикнул шутливо в сторону группы студентов, стоявших сбоку аллеи: – Слушай, Павел, выяснилось: в нашем институте есть студенты, нарушающие обычаи экзаменов. Предлагаю разобрать на партбюро со всей строгостью! Жаль, хлопцы!

Свиридов, отрывистым своим голосом разговаривавший в группе студентов, сухощавый, прямой, в очень плотно застегнутом новом кителе без погон, с нездорово желтым лицом, приблизился к Сергею, опираясь на палку-костылек.

– Куда вы, Вохминцев? Подождите минутку. Такой день… Разрешается пятерки отпраздновать. Что уж там!

– Ждут дома, – сказал Сергей. – Это невозможно.

Прежде, когда Свиридов преподавал военное дело, он не всегда носил китель, иногда появлялся на занятиях в черном, нелепо сшитом и неудобно сидевшем на нем гражданском костюме, но после того, как ушел по болезни в запас и стал освобожденным секретарем партийной организации, военную форму носил постоянно, и в этом его упрямстве что-то нравилось Сергею: казалось, Свиридов не мог забыть армию, в которой ему не повезло. Ему было тридцать два года, но внешне он выглядел гораздо старше – давняя желудочная болезнь высушила, источила его.

– Есть люди, – сказал Константин уже на автобусной остановке, – есть люди, которые утром вместе с костюмом надевают на себя лицо. Не замечал?

– Ты о ком?

– Вообще. Некоторые всю жизнь носят маски. Цирк! Скрывают застенчивость – развязностью, наглость – смущением, эгоизм – ложным альтруизмом… А нужно ли вообще сдирать эти маски, Сережка? Зло сразу выскочит, как поплавок из воды. А?

– Не пожалел бы половины жизни, чтобы содрать эти маски.

– Тогда в первую очередь, Сережа, сдери эту маску с себя.

– Не понял. Какого черта!

– Часто тебе приходится терпеть? Или вы уже друзья с Уваровым?

– Ты весьма наблюдателен, Костенька!

– Но вы уже два года улыбаетесь друг другу. Философия случайности? Впрочем, Уваров – первостатейный малый: пятерочник, член партийного бюро, общественник, со Свиридовым – неразлейвода. Не кажется ли тебе, что этот парень вместе с костюмом надевает на лицо улыбку? – Константин щелкнул пальцами, подыскивая слова. – Улыбочка душевного парня – одежда! Ни с кем не хочет ссориться – мил всем! Голову наотрез – идет верным путем. На улыбочки и общительность клюют все! И ты клюнул.

– Хватит.

– А что хватит? Полагаешь, он забыл, как ты ему набил харю?

– Ерунда. Не хочу сейчас об этом!.. Давай садись в автобус, хватит!

… Он каждый день встречался с Уваровым в институтских коридорах, вместе сидел на партийных собраниях, вместе в перерывах курили около подоконников, и Сергей, казалось, привык к нему, смирился с чем-то, и уже не хотелось думать о прошлом – мысль об Уварове всегда вызывала тупую усталость, и каждый раз, когда он начинал думать о нем, появлялось злое ощущение недовольства собой. При встречах был Уваров простодушно-приветлив, подчеркивал свою особую расположенность и, как бы выказывая радость, улыбался ему: "Привет, старик!" Был он неузнаваемо другим, выглядел, казалось, моложе, чем пять лет назад, на фронте, – похудели щеки, отчего обострилось, но стало мягче лицо. И Сергей словно постепенно погас, притерпелся к этому новому, непохожему на того, встреченного после фронта Уварову, не было желания и сил возвращаться к прежнему, не было той непримиримости, которую он чувствовал в себе три года назад.

Только раз прошлой зимой на студенческом собрании он, сидя позади Уварова, увидел вблизи его сильную, упрямо неподвижную шею, край пристального, в задумчивости устремленного глаза – и что-то тогда оборвалось, сместилось в душе. И вновь кольнула прежняя ненависть. Он опять взглянул на Уварова – шея ослабла, край голубого глаза был покойно-улыбчив, Уваров оглянулся на Сергея, сказал доверительно: "Старик, не болит у тебя башка от этих бесконечных собраний? Я уже готов". Сергей молча и твердо смотрел на него, и было такое чувство, точно замешан был в чем-то отвратительном и противоестественном.

Через несколько дней это ощущение прошло.

– Хватит, Сережка, конец! – сказал Константин и, перегибаясь через подоконник, вылил из графина воду на голову. – Перестарались. Я уже перенасыщенный раствор, из меня сейчас начнут выделяться кристаллы. Я на пределе.

– Абсолютно?

– Окончательно. Нет, Сережка, хорошо все-таки поживали в каменном веке – никаких тебе шахт, никаких машин, сиди, оттачивай дубину и поплевывай на папоротники.

– Кончаем. – Сергей развалился в старом кресле, устало и не без удовольствия вытянул ноги. – Да, Костька, неплохо было в эпоху первобытного коммунизма. Мечтай только об окороке мамонта – прекрасная жизнь. И все ясно. Ну и духота…

Все окна и двери были раскрыты, но вечерний сквозняк слабо тянул по комнате, папиросный туман вяло шевелился под потолком.

– Все ясно! Где вы, мамонты? – Константин захохотал, ударил учебником по стопу. – Все! С этим все! Перерыв, перекур, проветривание помещения. Виват и ура! Как будем разлагаться – радиолу крутанем и по случаю жары тяпнем жигулевского пива? Или наоборот?

– Сначала к Мукомоловым – на нас обида. Встретил утром. Приглашал обязательно зайти. Ясно?

– Согласен на все.

В комнате-мастерской Мукомолова по-прежнему пахло сухими красками, холстами, табачным перегаром, по-прежнему возле груды картин, накрытых газетами, белели стойками два мольберта перед окнами (к свету), бедно жались по углам старые, покорябанные стулья, на заляпанных сиденьях которых валялись тюбики красок, стояли баночки для мытья кистей: была все та же аскетическая обстановка в комнате. Но странно – она не казалась пустой: со стен внимательно и отрадно смотрела иная жизнь: наивное лицо беловолосой некрасивой девочки с большим ртом, но удивительно умными, мягкими глазами, рядом – знойный лесной свет солнца сквозь листву берез; первый снег в московском переулке, на снегу грязный след проехавшей машины; луговая даль после дождя. Сергея поражало противоречие, это несоответствие запущенности мукомоловской мастерской с полнозвучной жизнью картин, будто здесь, в комнате, жили лишь начерно, а на стенах – набело, ярко, счастливо.

Когда они вошли, Мукомоловы сидели при свете настольной лампы на диване, Федор Феодосьевич занимался тем, чем обычно занимался по вечерам, – сопя, подобрав под себя ногу, набивал табаком папиросные гильзы; Эльга Борисовна вслух, ровным голосом читала газету, то и дело поправляла черные, с проседью волосы, падавшие на висок.

– Эля! Кто к нам пришел! Ты посмотри – Сережа, Костя! Эля, Эля, давай нам чай! – Мукомолов вскочил, смеясь, долго двумя руками тряс руки Сергею, Константину. – Эля, Эля, Эля, посмотри, кто к нам пришел! Ты посмотри на них!

– Очень рада вас видеть, Сережа и Костя, – со слабой улыбкой проговорила Эльга Борисовна, свернула газету, сунула ее куда-то на полочку; смущенно запахнула мужскую, очень широкую на ее маленькой девичьей фигурке рабочую куртку, запачканную старой краской на рукавах. – Я одну секундочку… Только поставлю чай.

– Ну зачем беспокоиться, – сказал Сергей.

– Садитесь, садитесь на диван, садитесь! Вот коробка с папиросами, это крепкий табак! – вскрикивающим голосом заговорил Мукомолов и забегал подле дивана, спотыкаясь, задевая за подвернувшиеся края коврика на полу, и вдруг сильно закашлялся, сотрясаясь телом, прикурил папиросу, с жадностью вобрал дым, выговорил: – Ничего, ничего. Главное – вы пришли. Спасибо. Я рад. Это главное… Это большая радость!

Мукомолов задержался около дивана, тоскливыми глазами обежал лица Сергея и Константина, сконфуженный, вытер носовым платком пот со лба и выдавленные кашлем слезы в уголках век.

– Фу, жарко… Вы чувствуете – ужасно душные вечера, – проговорил он извиняющимся тоном и сел, сгорбясь, теребя бородку. – Ну как вы поживаете? Что новенького у молодежи? Как успехи?

– Все по-старенькому, если не считать экзамены и всякую мелочь, – сказал Константин.

– А как вы? – спросил Сергей. – Что у вас нового, Федор Феодосьевич?

Мукомолов подергал бородку, рассеянно разглядывая стершийся коврик под ногами, и как будто не расслышал вопроса.

– Простите, Сережа. Что у меня? Что у меня, вы спрашиваете? Дайте-ка мне газету, Костя! – встрепенувшись, воскликнул Мукомолов с деланной, вызывающей веселостью. – Там, на полочке, куда положила Эля! Вы читали газеты? Нет? Вот послушайте, что пишется. Вы только послушайте.

Он, торопясь, развернул газету, оглянулся на дверь, помолчал некоторое время, пробегая по строчкам.

– Ну вот, пожалуйста! Вот что говорит наш один деятельный художник: "Космополитам от живописи, людям без роду и племени, эстетствующим выродкам нет места в рядах советских художников. Нельзя спокойно говорить о том, как глумились, иезуитски издевались эти антипатриоты, эти гнилые ликвидаторы над выдающимися произведениями нашего времени. Мы выкурим из всех щелей людей, мешающих развитию нашего искусства… Странно прозвучало адвокатское выступление художника Мукомолова, пейзажики и портреты которого напоминают, мягко говоря, вкус раскусанного гнилого ореха, завезенного с Запада. Однако Мукомолов с издевкой пытался…" Ну, дальше этот отчет читать не нужно, дальше идут просто неприличные слова в мой семейный адрес… Во как здорово! А вы как думали!

– Не понимаю. Это… о вас? – проговорил Сергей. – Я читал зимой о космополитах. Но при чем здесь вы?

– При чем здесь я, Сережа? Меня просто обвиняют в космополитизме, в отщепенстве. В чуждых народу взглядах… Вот и все.

Мукомолов быстро стал зажигать спички, ломая их, глубоко затянулся, выдохнул дым, вместе с дымом выталкивая слова:

– Началось с того, что я пытался защитить одного критика-искусствоведа, его обливали грязью. Но я его знаю. Все неправда. Этому нельзя поверить. Шум, свист, топанье – ему не давали говорить. Ему кричали из зала: "Ваши статьи – это плевок в лицо русского народа!" А это культурный, честный, с тонким вкусом человек, коммунист, уважаемый настоящими художниками, смею сказать. Кстати, он тяжело заболел после этого полупочтенного собрания. И что, вы думали, было сказано после этого? – Мукомолов отсекающе махнул зажатой в пальцах папиросой. – Один наш монументалист на это сказал: "Нас инфарктами не запугаешь". Вот вам!..

Константин, с грустным вниманием слушая Мукомолова, положил ногу на ногу, слегка покачивал носком ботинка.

Сергей, хмурясь, спросил:

– Но почему… в чем обвиняют вас? Именно – в чем?

– Не знаю, не могу понять! Чудовищно все это! Мне кричат, что мои пейзажи – идеологическая диверсия. Что я преклоняюсь перед западным искусством, что я эпигон Клода Монэ! Но где, в чем влияние Запада? – Мукомолов недоуменно повел бородкой по картинам на стенах. – Не знаю, не понимаю. Ничего не понимаю.

Мукомолов сказал это уже с каким-то отчаянием и тотчас, спрятав газету на полочке, преобразился весь: через порог, поправляя одной рукой волосы, мелким шагом переступила Эльга Борисовна, неся чайник. Мукомолов кинулся к ней, неловкий в своей старой расстегнутой куртке, подхватил чайник, с излишним стуком поставил на стол – тень Мукомолова качнулась на стене, по картине, – воскликнул с оживлением:

– Спасибо, Эленька! Будем чаевничать напропалую. Чай великолепно действует против склероза и, несомненно, омолаживает организм.

И тут же, опережая Эльгу Борисовну, начал молодо бегать от низкой застекленной тумбочки, заменяющей буфет, к столу, ставя чашки, бросая ложечки на старенькую скатерть. Эльга Борисовна, все проводя рукой по волосам, как бы прикрывая седые пряди, сказала смущенно:

– Почему вы сидите без света? Со светом веселее и лучше.

И повернула выключатель – зеленый, еще довоенный абажур над столом наполнился огнем. В комнате стало теснее: портреты, лесные и полевые пейзажи, казалось, придвинулись со стен, раскрытые окна превратились в черные провалы.

Сергей смотрел на Мукомолова, вытирал пот на висках. Теплые струи воздуха, запах нагретого асфальта вливались в духоту комнаты. Мукомолов наклонился над столом, нацеливая дрожащий носик чайника в чашку. Было тихо, жарко, все молчали. Крутой чай с паром лился в чашку. От пара, ползшего по скатерти, от молчания, от смущенной улыбки Эльги Борисовны было еще жарче, теснее, неудобнее, и еще более неудобно было Сергею оттого, что он не понимал до конца злой смысл того, о чем говорил сейчас Мукомолов, лишь чувствовал, что где-то рядом совершалось противоестественное, неоправданное, ненужное. Ради чего?.. Зачем?

– Идеологическая диверсия… – вспоминающим голосом заговорил Мукомолов, наливая чай в другую чашку.

– Федя! – с испуганной мольбой проговорила Эльга Борисовна и прикрыла глаза сухонькой ладонью. – Умоляю, оставь эту тему… Федя, я тебя прошу…

– Эленька, я старый человек, и мне нечего бояться, – рассерженно фыркнул носом Мукомолов. – О, наше молчание, равнодушие не приводят к добру! Ну хорошо, я не скажу ни слова. Я буду молчать, как старый шкаф!

И Мукомолов неуспокоенно тыльной стороной пальцев ударил снизу по бородке.

– Я знаю, что с тобой будет, – чуть слышно сказала Эльга Борисовна. – За вчерашнее выступление, Федя, тебя исключат… выгонят из Союза художников. Что мы будем делать? Что?

В голосе ее внезапно зазвенели слезы, и сейчас же Мукомолов трескуче закашлялся и преувеличенно живо, бодро заходил вокруг стола; наконец, преодолев приступ кашля, он забежал в угол, где лежали гантели и гири, там вытянул руку, согнул в локте и, сощурясь, с детской наивностью пощупал свои мускулы.

– Ну и что? У меня хватит силы! Пойду в декораторы. Нам много не надо – проживем!

– Вы видели этого сумасшедшего? – тихо спросила Эльга Борисовна.

Мукомолов присел к столу, покрутил ложечкой в стакане, отхлебнул, благодарно покивал Эльге Борисовне и, видимо утоляя жажду, выпил в несколько глотков весь стакан, сказал:

– Ах, как хорош космополитский чай!

– Все это пройдет, – неотрывно глядя на чашку, к которой не притронулась, произнесла Эльга Борисовна. – И не надо портить настроение мальчикам. Витя бы тебя тоже не понял… Просто, Федя, произошла ошибка… Все пройдет, все успокоится.

– Ошибка, Эленька? Может быть! Но никто не хочет таких ошибок! – воскликнул Мукомолов и протестующе отодвинул стакан. – Чудовищно все! Чудовищно, потому что несправедливо!

Громко закашлявшись, Мукомолов вскочил, подошел к окну и там, сгорбясь, закинул руки за спину, сцепил пальцы. Потом плечи его поежились, он плечом неловко стер что-то со щеки и снова, решительно распрямив спину, сцепил пальцы на пояснице.

Сергей и Константин переглянулись; этот жест Мукомолова, это движение плеча к щеке, и неуверенные слова Эльги Борисовны "все пройдет" неприятно и остро ожгли Сергея, и он сказал вполголоса:

– Что бы ни было, Федор Феодосьевич, я бы боролся… Здесь какая-то ерунда и ошибка.

Он произнес это, злясь на себя за чужие, ненужно бодряческие слова, за то, что ничем не мог помочь и еще не мог полностью осознать все. Он знал только одно – была открытая и жестокая несправедливость в отношении безобидно тихой семьи Мукомоловых, всегда связанной в его памяти с именем Витьки. И, сказав об ошибке, он верил, что это не может быть не ошибкой.

– Я не такими представлял космополитов, как вы, Федор Феодосьевич, – добавил он; – Ерунда ведь это.

– И на этом спасибо, Сережа, – пробормотал Мукомолов.

Но он не отошел, не повернулся от окна, все сильнее сцепляя за спиной пальцы. Эльга Борисовна, опустив глаза, трогала маленькой ладонью угол стола, Константин ложечкой рисовал вензеля на скатерти.

Молчали. Они поняли, что им нужно уходить.

– Спокойной ночи, Федор Феодосьевич.

– Спокойной ночи, Эльга Борисовна.

Когда несколько минут спустя они поднялись на второй этаж в комнату Константина, Сергей упал в кресло, вздохнул через ноздри и грубо выругался. Константин извлек откуда-то из глубин буфета две бутылки пива, заговорил с усмешкой:

– Н-да, успокоили, называется, старика… Ему наши жалости – до лампочки. Нет, у нас не соскучишься! – И он поставил бутылки на стол, отчаянно щелкнул пальцами. – Все равно жизнь продолжается. Выпьем, Сережа? Остались две последние. Из энзэ. Остатки студенческой роскоши.

– Давай выпьем. Что происходит, Костька?

– Обычный перегиб палки! Подожди. А что от Нины? Письма, телеграммы? Мне хотелось бы ее сейчас увидеть. Улыбка женщины успокаивает. А, чуть говорю, из какой-то оперетты.

– Нина на Урале, Костька.

В конце июня Сергей шел один из института к метро.

В глубине узких темнеющих переулков особенно чувствовался летний вечер с жарковатым запахом пыли.

Он шел мимо высокого забора, над которым и в зеленеющем небе висел среди верхушек лип острый, как волосок, молодой месяц; доносились из-за деревьев крики задержавшейся волейбольной игры, удары мяча. Возле одного крыльца вспыхивал огонек, темнели силуэты: девушка в белых босоножках сидела на раме прислоненного к перилам велосипеда, парень, обнимая ее, зажигал и гасил ручной фонарик; девушка кротко взглянула на Сергея, помотала ногой, с улыбкой отвернулась.

Ему некуда было торопиться. Он любил в поздние сумерки бродить по москворецким переулкам.

Он вышел к метро, долго стоял перед витриной "Вечерки", потом долго читал объявления на афишной будке: не хотелось домой, не хотелось спускаться в метро, в сквозниковый подземный воздух, уходить сейчас от этих тихих летних сумерек, от пыльного заката, угасающего за площадью.

В институте было собрание перед каникулами и практикой, длинная речь директора, студенческий капустник, танцы, буфет, дешевые бутерброды, духота, разговоры. Он устал, и после разговоров, и после суеты институтского зала было приятно стоять здесь, около метро, – овеивало будоражащим воздухом вечера, и была свобода и совсем неожиданное одиночество. Он испытывал неясное удовлетворение – все кончилось, цель достигнута, экзамены сданы. "А дальше? А дальше что? Летняя практика на шахтах? Да, практика. А дальше? А Нина? Когда я ее увижу?"

Он знал, что скоро увидит ее.

И ему хотелось стоять здесь, возле метро, читать заголовки газет вперемежку со свежими афишами, но читал он невнимательно: об испытании американцами атомной бомбы на островах Тихого океана, о солдатских сборах западногерманского "Стального шлема", о начавшихся концертах Московской филармонии, о летних гастролях Аркадия Райкина в саду "Эрмитаж" – заголовки газет кричали, рекламы концертов успокаивали, говорили о жизни обычной, мирной.

В этот теплый вечер лета были, казалось, прозрачная тишина, умиротворение, покой во всем.

Нина должна была приехать в начале июля. Он зная, что скоро ее увидит.

В конце марта ранним утром он проводил Нину до такси и, не стесняясь шофера, поцеловал ее.

– Это вообще какая-то глупость: ты должна уезжать каждый год? И всегда к черту на кулички – Урал, Сибирь, Бет-Пак-Дала.

– На вокзал не провожай. За минуту на вокзале можно возненавидеть друг друга. В Бет-Пак-Далу еду первый раз – ты это знаешь. После Урала заеду туда на неделю. Меня посылают. Вот и все.

– Кажется, твой муж там? – спросил Сергей очень спокойно.

– Его снимают и переводят.

В уголках ее губ проступили морщинки, и эти морщинки, впервые увиденные им, были почему-то неприятны ему, но он ответил с нежностью:

– Мне неважно это. Я жду тебя, Нина. Счастливо, в общем.

Когда она поцеловала его и села в такси и машина, завывая мотором, свернула за угол, улица стала неправдоподобно пустынной, серой, на подсыхающих мостовых стояла ранняя мартовская тишина. В этой тишине белым, усталым за ночь светом горели фонари, и далеко на вокзалах перекликались гудки паровозов. Он представил: где-то на окраинах Москвы начиналось полное утро, мокрые от тумана поезда пришли на рассвете, ожидая, шипели на путях; и крыши вагонов, и платформы холодны, влажны по-весеннему.

И он представил, как она вошла в теплое купе вагона Москва – Свердловск, уже вся отдалившись от него, от прошедшей ночи, когда они оба ни часу не спали, – и без цели зашагал по гулкому тротуару Ордынки.

"Его снимают и переводят". Раз – прошлой осенью – муж ее прислал короткую и странную телеграмму, состоявшую из трех слов: "Поздравь счастливой охотой", – и Нина, прочитав ее вслух и обратный адрес: "Почтовое отделение Жумбек", – сказала:

– Значит, у него не ладится с экспедицией. Тогда – страшная, истребительная охота. А потом плов и водка… Я ненавидела эту охоту. Но он там полный хозяин и это ценит больше всего. Набрал себе в экспедицию каких-то сорванцов. А ведь знаешь, он способный геолог, только разбросанный, несдержанный человек.

Он молчал, делая вид, что это не касается его.

Три года продолжалась их связь, и он хорошо знал ее, но порой она казалась старше, опытнее его, и он чувствовал едва заметную настороженность по ее чересчур внимательному взгляду в упор; по тому, как иногда звонила вечером из геологического управления, робко объясняя усталым голосом, что задержится сегодня и нет смысла приходить ему, только не нужно обижаться; по тому, как, идя с ним по улице, она задерживала глаза на лицах детей, мальчиков – и он видел, как размягчалось, становилось беззащитно-нежным ее лицо.

Однажды он спросил ее:

– Что с тобой, Нина?

– Ты действительно меня любишь? Ты никого не сможешь так, как меня?

– Я люблю тебя. Я не представляю, что бы со мной было, если бы я не встретил тебя тогда. Я прихожу к тебе и забываю все.

– И только-то, Сережа?

– Нина, мне даже приятно, когда ты молчишь. Наверное, такое бывает… к жене.

– И ты ни разу не сомневался, Сережа?

– В чем?

– Ну, в том, что я нужна тебе? Именно я…

– Ты спрашиваешь это?

Поднявшись на тахте, чуть наклонясь вбок, подобрав ноги, она пальцем кругообразно водила по стеклу звонко стучащего на тумбочке будильника. И наконец сказала полусонным голосом:

– Как-то не так у нас, Сережа.

– Что же не так? – спросил он.

– Пойми меня только правильно, я никогда не говорила об этом, – заговорила она с неуверенностью. – Нам нужно что-то делать, Сережа, что-то решать окончательно. Меня иногда унижает… вот это… то, что между вами три года уже. Я сама себе кажусь седьмым днем недели. Я хочу, чтобы ты понял меня… Я устала жить как на перекрестке, Сережа.

Он понял, о чем говорила она, и понял, что никогда серьезно не задумывался над этим. Он привык к тем отношениям, которые сложились между ними за эти годы. Нина сказала:

– Сережа, я начинаю думать, что тебе просто так удобно: приходить ко мне, когда тебе нужно.

– Ты не хочешь меня понять…

– А я уже так не могу.

В то раннее мартовское утро, когда он провожал Нину в экспедицию, когда она сказала, что ненавидит последние минуты на вокзале, Сергей возвращался с чувством внезапной и мучительной пустоты, он сознавал: все, что было связано с Ниной, должно быть решено им, а не ею.

Сергей вошел в вестибюль метро, постоял в очереди у кассы.

Впереди тоненькая, с выгоревшими волосами девушка звенела мелочью на вытянутой ладошке, и паренек в тенниске отсчитывал, застенчиво перебирал на ее ладошке деньги, отсчитал и протянул в кассу:

– Два билета, пожалуйста.

Лето в полную силу чувствовалось и под землей: рокот эскалатора, летящий сквозняк, пестрые платья, белые брюки, спортивные майки, молодые лица и руки, кофейно покрытые загаром, – все напоминало о золотистом песке дачных пляжей, о водной станции, накаленной солнцем, о взмахах весел, прохладном дуновении свежести по реке.

Эскалатор равномерно опускал Сергея, и он наслаждался этой механической плавностью движения.

Он стоял рядом с тоненькой девушкой: у нее были теплые, без блеска глаза, с нижней ступеньки она неподвижно смотрела на парня в тенниске, и он, облокотившись на поручень, смотрел на нее таким же долгим, размягченным взглядом, медленно краснея.

И Сергей невольно отодвинулся, как бы не замечая их робкой близости, которой они еще стеснялись: им было, видимо, по восемнадцати…

Полз, стрекотал эскалатор, сзади шуршал "Вечеркой", по-домашнему зевал в газету дачный мужчина в соломенной шляпе и, зевая, толкал в ноги Сергея сеткой, набитой консервными банками. Спеша подымались, плыли навстречу, перемещались лица на соседнем эскалаторе, веяло струей подземной прохлады навстречу Сергею. "Им по восемнадцати. А мне уже двадцать пять…"

– Простите, молодой человек! Вы что, не спешите?

Тугая сетка, набитая консервными банками, жестко нажала в бок, прошуршала, задев его, соломенная шляпа, и Сергей посторонился, навалясь на поручни. И в ту же секунду что-то знакомое, светлое мелькнуло среди лиц на соседнем эскалаторе – он не ясно увидел, а почувствовал это знакомое, мелькнувшее там, – обернулся. Но тут ступеньки эскалатора ушли из-под ног, кончились, и силой движения вниз его толкнуло на каменный пол.

Вырвавшись, он протиснулся сквозь хаос бегущих от перрона к соседнему эскалатору толп. Еще не совсем веря, скользя глазами по быстро подымающемуся потоку людей на ступенях, увидел удаляющийся вверх белый плащик, повернутое в профиль загорелое лицо, рванулся к перилам.

– Нина!..

"Она вернулась?!"

Он крикнул, но она не услышала его – эскалатор заглушил голос, – она только сняла серенький берет, тряхнула головой – волосы рассыпались по плечам. И что-то сказала, улыбаясь, стоявшему рядом человеку в кожаной куртке – была видна спина его, прямая шея. Он склонился к ней, и Сергей успел заметить незнакомое, дочерна выдубленное солнцем большое лицо, крупный и твердый подбородок… И Нина, и лицо это поплыли вверх, смешались в сплошном черно-белом потоке.

Сергей, с двух сторон стиснутый текущими к эскалатору людьми, уже чувствовал, что не мог обмануться, хотя увидел их так коротко, нереально, как будто их и не было.

– Гражданин, не мешайте!

– Вы тут… заснули? Растопырился!

Его толкали к эскалатору, его повлекло, как в водовороте. Он плечами попытался высвободиться из этой потянувшей его вперед тесноты, сделал несколько шагов вперед, и тугой людской поток понес его за собой на ползущие вверх ступени, и он стал подыматься, соображая: "Кто это, ее муж? Это он? Она вернулась с ним?.."

В вестибюле он сбежал с эскалатора, вглядываясь в толпу, в движущиеся лица, но здесь не было их. Он вышел из метро, торопливо достал сигареты, оглядываясь, сдерживая сбившееся дыхание. Площадь кипела легковыми машинами, переполненными троллейбусами, чернеющими около остановок пешеходами, неоновый свет лился на асфальт на головы людей.

И он увидел их. Они стояли на переходе через площадь, пропуская вереницу машин, – Нина без берета, в коротком плащике, широкоплечий, даже грузный, человек в куртке, держа чемодан, уверенно просунув руку под ее локоть, что-то говорил ей, и она чуть-чуть кивала ему.

"Значит, она вернулась с ним? Но она дала телеграмму: "Выезжаю днями"… Почему она дала неточную телеграмму? Значит, он вернулся?.."

Он уже твердо знал, что этот человек с дочерна загорелым лицом – ее муж, что она вернулась из экспедиции не одна. Он теперь увидел его и против желания чувствовал, что грубовато-резкая внешность этого незнакомого человека не вызывала в нем неприязни, и первое его неосознанное решение – подойти к Нине – мгновенно показалось ему сейчас непростительным мальчишеством, каким-то глупым шагом.

Вереница машин пронеслась, и он видел, как они перешли площадь, как человек в куртке поддерживал Нину под руку, как в такт походке волновался ее плащик, потерялся в сумраке вечера на той стороне площади.

Только тогда он двинулся по улице, и словно бы из пелены доходили до слуха гудки автомобилей, шум троллейбуса, кипение вечернего города, и возникала мысль, что вот здесь все кончилось, будто долго подымался по лестнице, счастливо торопился, затем с размаху открыл последнюю дверь, а за ней – провал, мертвенная пустота внизу…

"Нет! Не может быть! Не может быть!.."

– Я, ей-богу, умею держать утюг в руках, я не такой уж негодный парень, Асенька. И не пижон, поверьте. Наглаживал себе брюки с юных лет, научился этому мастерству в совершенстве.

– Ну что вы врете, Костя! – сказала Ася строго. – Ясно по вашим брюкам: вы их на ночь кладете под матрас. Не пускайте пыль в глаза. Вот пепельница. Можете сидеть, и курить, и наблюдать молча. Вы поняли?

Было десять часов вечера.

В комнате тихо, по-домашнему пахло снежной свежестью выглаженного белья, белейшей стопкой сложенного на краю стола. Ася в ситцевом сарафанчике, в тапочках на босу ногу – смуглые плечи обнажены – послюнила палец, осторожно потрогала зашипевший в ее руках утюг; помотала пальцами, стала гладить, от старательности высунув кончик языка; лицо озабоченно, капельки пота выступили над верхней губой.

– Ах, Ася, как вы жестоки ко мне! Ни в чем не доверяете. Вы смотрите на меня как на не приспособленного ни к чему балбеса. Прошу вас, не надо.

Константин ходил вокруг стола, смешливо косил брови, говорил жалобно, полусерьезно, однако не пытаясь, как обычно, вызвать у нее улыбку, смотрел на ее движения утюгом, на разгоряченное лицо, видел дрожащие росинки пота на верхней губе, втайне наслаждаясь и нежностью к этим чистым капелькам, и легкостью ее движений, – она не прогоняла его, как прежде, а снисходительно разрешала быть здесь, и он был рад этому.

– Ася, ей-богу, очень жарко сегодня, и еще ваш утюг… Дайте же мне. Я помогу. Я умру от безделья.

– Да, давайте говорить о погоде. Какой душный вечер! – смеясь, сказала Ася и сдунула волосы со щеки. – Действительно: просто какая-то Сахара! Я, например, чувствую себя бедуинкой.

Она постриглась недавно, и как-то незнакомо, без кос, обнажилась ее шея, от этого Ася будто стала выше ростом, и было что-то новое, взрослое в ее плечах, спине, голых руках, даже в интонации голоса.

Ася вопросительно посмотрела на Константина, опять сдунула волосы со щеки – видимо, не привыкла к новой прическе, короткие волосы мешали ей, – потом спросила с легкой насмешкой:

– Лучше скажите, как вы там сдали свои горные машины? Всякие свои штреки, копры? Наверно, было бормотание, а не ответ?

– Крупно плавал, но потом прибило к берегу. Сдал. Не будем касаться грустных воспоминаний.

– Теперь, конечно, на практику?

– Ох, придется, Ася.

– А я так похудела за экзамены, даже тапочки сваливаются. Чертовски трудный был первый курс. В медицинском вообще трудно учиться. Впрочем, это не жалобы, а факт. Я довольна.

И Ася набрала в рот воды из стакана, надув щеки, брызнула на белье, спросила, словно вспомнив сейчас:

– Вы, кажется, хотели удирать из института?

– Была чудовищная попытка, Ася.

– "Попытка"! Вы просто патологический тип, – сказала Ася с осуждением и блеснула на Константина глазами. – Сами не знаете, чего хотите! Ну чего вы хотите вообще?

– Ася, есть вещи, которые долго объяснять. Просто у меня сохранились животные признаки. Иногда сам себя не понимаю. Потом – я ведь чуточку старше вас.

– Не козыряйте старостью. Как можно не понимать себя? Просто не Костя, а Гамлет, принц датский!

– Ася!

– Тише, не кричите, как в гараже, папа спит! Будете кричать тут, я вас прогоню немедленно.

Он увидел на спинке стула пижаму Николая Григорьевича и понял – его нет дома, она обманывала.

– Ася, я шепотом…

– Ну?

– Ася…

– Я знаю, что я Ася. Уже девятнадцать лет знаю. Ну что вы, честное слово! – Она настороженно посмотрела на него.

– Ася… Я… буду брызгать вам… водой. Клянусь, сумею, вы будете довольны. Вот через неделю уеду на практику, и такого усердного дурака не найдете, который будет вам брызгать водой. Я сделаю это талантливо.

Константин с дурашливой и умоляющей гримасой потянулся к стакану, но тотчас Ася, проворно повернувшись к нему, выхватила стакан, гладкое стекло скользнуло в ее пальцах, и Константин торопливым движением подхватил стакан на лету, расплескивая воду на ее сарафанчик. От неожиданности Ася ахнула, поспешно двумя руками отряхивая намокший подол, взглянула быстро – чернота глаз будто от головы до ног уничтожающе перечеркнула Константина.

– Терпеть не могу, когда мужчина лезет в женские дела! Ну что с вами делать? Облили меня талантливо, вот что! Уходите сейчас же, вы мне не нужны со своей помощью!

Она наклонилась, сдвинув колени, начала выжимать намокший подол, лицо стало сердитым; когда она наклонилась, Константин увидел трогательную нежную округлость ее груди в разрезе сарафанчика и сейчас же отвел глаза, растерянный, боясь, как бы она не перехватила его случайный взгляд, боясь ее стыда и гнева. Ему хотелось поцеловать ее в худенькую склоненную шею.

– Ася, я сейчас на кухню… я сейчас воды… – пробормотал Константин, с неуклюжей осторожностью поставил стакан на стол и, не решаясь оглянуться на нее, почему-то на цыпочках подошел к раскрытому окну. В черноте двора сопело, хлюпало, шелестело, точно ломали веточки на кустах: сквозь световой конус сыпались капли дождя, свежего, неожиданного, летнего.

– Ася, я сейчас… – повторил он виновато. – Я сейчас…

И высунул голову, подставил ее быстрым теплым струям, покрутил головой в этой льющейся сверху влаге, снова сдавленно говоря туда, в дождь, будто убеждая, казня себя:

– Мне на кухню… мне на кухню… О болван!

– Что вы там делаете? – крикнул Асин голос за его спиной. – Купаетесь? Тогда идите в ванную! – И она несдержанно засмеялась. – У вас такой вид, будто вас из бочки с водой вынули! Возьмите мой зонтик!

Он, чувствуя на своем лице глупую улыбку, сказал:

– Ваш зонтик, Ася, нужен мне как рыбе галоши. Просто мне хочется набить себе физиономию, глупую, развратную физиономию. Не смейтесь, я себя знаю! Великолепно знаю!

– Что, что? – шепотом спросила Ася и, покраснев, машинально провела руками по влажному сарафану. – Что вы так смотрите? Вы совершенно мне гладить не дайте. Вы что это сказали?

И она, вроде рассерженная его словами и тем, что он мешал ей, задернула на окне половину занавески, уже заявила полуснисходительно:

– Когда вы начинаете говорить, всегда что-нибудь ужасное ляпнете.

– Ася, я сам знаю, что я не ангел, но вы обо мне думаете очень уж плохо, – глухо сказал Константин. – Вы почему-то все, что угодно, можете мне говорить. А я ведь не мумия.

– Лжете, в глаза лжете! Вы сами какую-то глупость сказали!

Из темноты окна наносило плеск дождя, стук капель о подоконник, брызги летели на худенькие плечи Аси, они были неподвижны, она смотрела, замерев (так показалось ему), только покусывала нижнюю губу, – и вновь его охватило желание поцеловать ее в подбородок, в тонкую обнаженную шею.

И, боясь этого, боясь себя и ее, он сделал веселое выражение, по-дурацки бодро, так показалось ему, выговорил:

– Я ухожу, Ася.

– Уходите! – сказала она. – Буду рада!

Когда он несколько дней не видел ее, ему тревожно было – вечерами он ждал спешащий стук Асиных каблуков по коридору, ее голос на кухне заставлял его вздрагивать, он даже знал, когда набирала из крана воду – доносился снизу стремительный плеск: она зачем-то отворачивала кран до отказа. Иногда хотелось встретить Асю не дома, не в коридоре, а одну на улице, серьезно и отчаянно сказать ей: "Ася, если бы вы меня знали, все было бы иначе. Я могу быть другим… Просто была война. Я могу все забыть… Я даже могу быть серьезным, только поверьте мне. Только поверьте".

И, лежа на диване по вечерам, он думал об этом: то, что она была моложе его на шесть лет, жила, думала иначе, чем он, не знала всего, что знал он, и то, что она была сестрой Сергея, создавало нечто непреодолимое между ним и ею.

Он сказал обрывисто:

– Я ухожу, Ася… Вы только на меня не сердитесь.

– Уходите, пожалуйста! Я не задерживаю! Буду очень рада!

Он взялся за ручку двери и, пересиливая себя, спросил грустно:

– Вам со своей холодностью легко жить на свете? Почему вы такая холодная, Ася?

– Холодная? Пусть я лед, снег, камень! Не читайте мне нотации. Лучше быть холодным, злым, чем легкомысленным, пустым! – заговорила Ася с непонятной мстительностью. – Вы себя достаточно показали! Терпеть не могу грязных людей!

Ее голос толкнул его в спину, и он не сказал ни слова, распахнул дверь и, торопясь, закрыл ее, шагнул в коридор.

– Костя!

Он услышал, как сильным толчком раскрылась дверь, сразу же обернулся – в проеме двери стояла Ася, вся напряженная, глаза встревоженно увеличены. Он видел одни глаза, огромные, блестящие сплошной чернотой.

– Костя, Костя, – прошептала она. – Подождите! Идите сюда, в комнату, в комнату!.. Костя, Костя!

И втянула его в комнату, схватив за руку, дрожь сухих пальцев передалась ему, он непроизвольно порывисто сжал их с нерассчитанной нежностью, и внезапно она испуганно выдернула руку и стала перед ним, почти касаясь его груди, опустив голову, – он чувствовал чистый запах ее волос, – теребила на узенькой талии поясок сарафанчика, как бы опасаясь посмотреть ему в лицо. Потом тихонько отошла от Константина в угол комнаты, оттуда поглядела пристальным взглядом, вдруг, зажмурясь, ладонью шлепнула себя по одной щеке, затем по другой, говоря:

– Вот тебе, вот тебе!

– Ася… – только произнес Константин.

– Костя, вы ничего не спрашивайте. Хорошо? Хорошо? Дайте слово ничего не спрашивать! – ожесточенно, едва не плача, проговорила Ася и топнула ногой. – Ах, какая я дура! Сама себя ненавижу! Это ужасно! Мне надо было мужчиной родиться, брюки носить! Просто ошиблась природа… Ненавижу себя!

И резко отвернулась, беспомощно и косо глядя на темное, сыплющее дождем окно. Константин на цыпочках подошел к ней, помолчав, сказал шепотом:

– Если бы вы были мужчиной, я бы умер, Ася…

– Что? – с ужасом спросила она. – Что?

– Я бы умер, Ася…

В двенадцатом часу вечера пришел Сергей.

Во второй комнате молча сбросил намокшие ботинки, надел старые тапочки и, выйдя к Асе и Константину, спросил угрюмо:

– Где отец? Опять торчит в своей бухгалтерии? Великий бухгалтер наших дней! – добавил он раздраженно. – У самого сердце ни к черту, а сидит до двенадцати часов. Наверно, думает, без его подсчетов весь мир перевернется. Государственный деятель!

– Не смей так говорить об отце! – сказала Ася сердито. – Ты очень грубо говоришь об отце. И грубо разговариваешь с ним всегда! В тебе жестокость какая-то! Прекрати, пожалуйста, эти глупости!

Морщась, Сергей лег на диван, закрыл глаза; лицо было осунувшимся, отчетливо проступала морщинка на переносице, и Константин спросил медлительно:

– Что случилось, Серега?

– Так. Ничего. Дождь идет. Ладно. Я спать хочу. Пошли все к черту!

Он чуть покривился, подбил под голову маленькую диванную подушку, уже стараясь не слушать ни голоса Константина, ни Аси, ни плеска дождя, усилием воли заставляя себя заснуть.

В его сознание, замутненное сном, тупо ворвалось мгновенно возникшее движение – как будто рев танкового мотора за окном, как будто голоса людей, шаги, дребезжание стекол над самым ухом, – и, ничего не понимая, он открыл глаза, вскочил на диване.

Темнота недвижно стояла в комнате, глухо, с сопением, с бульканьем хлестал дождь, звенел по стеклам, бил по железному козырьку парадного.

"Фу ты, черт! – подумал он облегченно. – Откуда танки? Чушь лезет в голову! Который час? Рассветает?"

Он потер кисть, замлевшую от неудобного лежания во сне, потянулся за часами на столе, но тотчас отдернул руку, словно ударили по ней: сильное дребезжание стекол над головой заставило его быстро повернуться к темному окну, плотно слившемуся со стенами.

– Кто там? – крикнул Сергей.

– Быстро, откройте!

Кто-то по-чужому настойчиво стучал, было слышно хлюпание ног по лужам во дворе, но странно: в коридоре не звонил звонок, чужой голос не повторил "откройте" – все стихло. Сергей соскочил с дивана, на ходу зажег электричество и, открывая дверь в коридор, на какую-то долю секунды замедлил поворот ключа – внезапно пронеслась мысль о воровской банде "Черная кошка": ходили слухи, что она появилась в Москве. Но сейчас же, почему-то сомневаясь в этом, вышел в коридор, тут, перед дверью, переспросил громко и недовольно:

– Кто там? К кому?

– Откройте! Проверка документов!

– Попытаюсь.

Он щелкнул замком, отступил в сторону.

Ворвалась дождевая свежесть, облила холодом грудь Сергея. Шаги по ступеням, движение, приглушенный голос: "Мамонтов, вперед!" – и, еще не увидев людей, их лиц, Сергей понял, что это не то, о чем подумал он. Слепящий свет карманного фонарика полоснул его по лицу, по глазам, скакнул вперед, в коридор, выхватил мокрый воротник плаща, погон, лакированный козырек фуражки мягко прошедшего вперед человека, и другой человек, остановившийся возле Сергея, посветив фонариком, спросил:

– Вы кто? Фамилия?

– Вам кого нужно? Вы кто? Из милиции? Уберите фонарик, что вы светите мне в лицо? – нахмурясь, сказал Сергей, невольно подумав, что это могли прийти за Быковым, снова спросил: – К кому?

– Я спрашиваю вашу фамилию! – властно произнес голос. – Фамилия?

– Положим, Вохминцев.

– Идите вперед, Вохминцев. Зажгите свет в коридоре. Вперед, вперед. В комнату, гражданин Вохминцев! – скомандовал начальственный голос, и до Сергея ясно донеслись из комнаты тревожные голоса Аси, отца. И он увидел, как вспыхнул свет в коридоре, в комнате и к настежь раскрытой двери, стуча каблуками, подошел, сделал поворот кругом и застыл с белобровым негородским лицом солдат в шинели, по-уставному поставил винтовку у ног.

Увидев все это, он вошел в комнату, еще полностью не сознавая, убеждая себя, что происходит, произошла страшная ошибка, невероятная обжигающая нелепость, и, еще не веря в это, остановился, вздрогнув от голоса, – низенького роста сухощавый капитан в плаще с погонами государственной безопасности (на погонах блестели капли дождя) держал в желтых пальцах какую-то бумагу, говорил спокойно, тусклым, гриппозным голосом:

– Вохминцев Николай Григорьевич? Вот ордер на арест. Собирайтесь.

Отец в исподнем белье, только пиджак накинут на плечи, – все это делало его жалким, незащищенным, лицо болезненно-небритое, будто в одну минуту постаревшее на десять лет, – мелко подрагивая бровями, даже не взглянул на бумагу, взгляд перескочил через голову капитана, встретился с глазами Сергея и непонимающе погас. Он мелкими глотками два раза втянул воздух, согнулся и сразу ставшей незнакомой, старческой походкой, не говоря ни слова, вышел в другую комнату. Капитан двинулся за ним, оттуда, из второй комнаты, донесся его носовой голос"

– Быстро, гражданин Вохминцев. Прошу быстро!

Было видно в открытую дверь, как он, оставляя следы грязи на полу, прошел к письменному столу, вприщур окинул стены, стол, потолок, неторопливо набрал номер телефона, сказал в трубку снижение:

– Да. Мамонтов. Мы здесь. Да. Слушаюсь. Хорошо. Слушаюсь.

В комнату из коридора испуганно выдвинулась толстая, укутанная в платок дворничиха Фатыма – понятая, как догадался Сергей. Второй офицер, старший лейтенант, ручным фонариком указал ей на стул. Фатыма села, робко озираясь. Старший лейтенант, с крепким деревенским лицом, тонкогубый, со светлыми степными глазами, глядел на Сергея в упор, расставив ноги.

"Отец вернулся поздно ночью. Я не слышал, когда он вернулся", – мелькнуло у Сергея, и приглушенные голоса в коридоре, и чужие голоса в квартире, и Фатыма, и следы на полу, и разнесшийся запах армейских сапог, мокрых плащей, наклоненная к телефону худая и чужая шея низенького капитана, и его слова, произнесенные в трубку, и эта вся грубо заработавшая машина вдруг вызвали в нем бессилие, злость и страх перед страшным, неотвратимым, беспощадно что-то ломающим в жизни его, отца, Аси. И в то же время не исчезала мысль о том, что все это какое-то недоразумение, что сейчас капитан, разговаривавший по телефону, положит трубку, извинится, объявит, что произошла ошибка… Но капитан положил трубку, потом, внимательно разглядывая стол, бумаги на нем, скомандовал, не поворачивая головы:

– Поторопитесь, поторопитесь, гражданин Вохминцев! Быстро! Прошу.

И Сергей бросился в другую комнату, туда, к отцу, которого торопил, подхлестывал этот чужой голос. Отец не спеша одевался, но никогда так неловко, угловато не двигались его локти, его руки искали и сомневались, словно бы вспоминали те движения, которые нужны были, когда человек одевается. И то, что он стал повязывать галстук, как всегда, задрав подбородок, опустив веки, – и этот задранный подбородок, опущенные веки бросились в глаза Сергею своей жалкой, унижающей ненужностью. И его снежно-седые виски, крепко сжатые губы, небритые щеки показались Сергею такими родными, своими, что, задохнувшись, он выговорил хрипло:

– Отец…

– Что, сын? – спросил отец, и непонятно затеплились его глаза. И повторил: – Что, сын?

Ася лежала на постели, судорожно натягивая одеяло до подбородка, в огромных блестящих зрачках ее плавал ужас и в шевелящихся бледных губах был тоже ужас. Она повторяла, вздрагивая:

– Папа, папа, папа… Что ж это такое? Папа…

– Э-э, интеллихенция, халстуки завязывает. Хватит! – раздался сзади командный голос – старший лейтенант с деревенским лицом, со светлым пронзительным взглядом проследовал к отцу, выхватил из его рук галстук, швырнул на стул. – А ну кончай, давай выходи. Давай прощайся.

– Ваша работа не исключает вежливости, – сухо сказал отец.

– Папа! – вскрикнула Ася, дрожа, вся потянувшись к отцу от постели, так, что одеяло сползло, открыло голые руки, и отец с каким-то новым, незащищенным выражением наклонился к ней, поцеловал в лоб, сказал едва слышно:

– До свидания, дочь… Обо мне плохого не думай… Прости… Вот оставляю одних…

А когда обернулся к Сергею в своем старом, потертом пиджаке, не успев застегнуть воротник сорочки – на сорочке нелепо блестела запонка, – когда в глазах его будто толкнулась виноватая улыбка, Сергей сильно обнял отца, ткнулся виском в колючую щеку, выговорил о ожесточением и надеждой:

– Отец, это ошибка! Все выяснится. Ошибка, я уверен – ошибка, я уверен, уверен, отец…

– Знаю, ты не любил меня, сын, – серым голосом проговорил отец. – Я для тебя был чужой… Почти чужой…

Отец как-то странно и болезненно, обняв Сергея, беспомощно поглядел на с ужасом прижавшую ко рту одеяло Асю, на стены комнаты, на письменный стол, проговорил:

– Живите как надо.

– Хватит, пошли! – прервал старший лейтенант, нетерпеливо кивая на дверь, и отец быстро пошел и только задержался на пороге, на секунду дрогнув плечами, точно еще хотел повернуться, и не повернулся, исчез в коридоре, в его сумрачном колодце.

Все было унижающим, противоестественно оголенным в присутствии этих людей в защитных плащах: и прощание отца, слова его, и то, что Сергей, глотая спазму, застрявшую в горле, не крикнул в эту минуту ему: "До свидания, папа!.."

– Ася… – зачем-то тихо позвал Сергей и не договорил.

В это время низенький капитан, аккуратно расстегнув плащ, подошел к книжному шкафу, растворил дверцы, вынул книгу, полистал ее, потряс, бросил на стул, гриппозно хлюпнув остреньким носом, достал другую… Ася, бледная, комкая на груди одеяло, со страхом смотрела на книжный шкаф, на без стеснения листающего страницы капитана, и Сергей заметил: вдруг бескровные губы, брови ее задрожали, она прижала одеяло к подбородку, вся сжалась, застонала в одеяло, подавляя рыдания.

– Ася… я прошу тебя… Оденься, – глухим голосом проговорил Сергей.

И в тот момент, когда в другой комнате он сдернул с вешалки летнее Асино пальто, зычный окрик остановил его:

– Ку-уда?

Старший лейтенант, прочно загородив дорогу, рванул из его рук Асино пальто, торопливо стал ощупывать карманы, подкладку, и Сергей почувствовал чужую силу, чужие пальцы, хватающие карманы, и внезапно, стиснув зубы, выговорил:

– Уберите руки!

Старший лейтенант изо всей силы держал пальто. Сергей видел, как упруго набухли желваки, стали мучными скулы старшего лейтенанта, твердо впились ему в лицо светлые глаза. Со сжавшей его злобой Сергей упорно смотрел в побелевшие, жесткие, готовые на все глаза, и в его сознании скользнула мысль, что он никогда не видел такое мучное, видимо жившее ночной жизнью лицо. Сергей произнес с трудом:

– Отпустите пальто! Я пока не арестован!

– Сидеть! В комнате сидеть! Никуда не выходить! Вот здесь сидеть! – яростным шепотом крикнул старший лейтенант. – Ясно?

– Князев! – окликнул капитан невнятно.

Видимо, он вынужден был сдержаться, не отводя от Сергея белого взгляда, отпустил пальто, узловатой кистью привычно провел по боку, где под плащом оттопыривалось, мотнул головой.

– А ну на место! Скаж-жи, быстряк!

Потом с ощущением бессилия Сергей сидел на диване, чувствовал: рядом ознобно вздрагивала Ася, укутанная в пальто, полулежала, прислонясь затылком к стене, мертво вцепившись пальцами в его руку. Он не знал уже, сколько времени шелестели страницы книг, выбрасываемых из шкафа, сколько времени ходили по комнатам чужие люди, зачем-то отодвигая шкафы от стен, заглядывали в щели; не знал, зачем трясли книги над полом, ища в них что-то.

Ему хотелось курить, непреодолимо хотелось втянуть в себя горький ожигающий дым, помнил, что сигареты в правом кармане пиджака в другой комнате на спинке стула перед диваном, но не вставал, не желая выказать волнения, которое унизило бы его, лишь успокаивающе стискивал ледяные пальцы Аси и слегка отпускал их, гладил их.

А они делали, видимо, привычную свою работу, не снимая плащей, фуражек, не разговаривая. Капитан сидел на краешке стула, по-птичьему согнувшись, опустив острый носик, желтыми, прокуренными пальцами шевелил страницы книг, тряс их, кидал на пол, изредка лез за скомканным платком, трубно сморкался, промокал носик, вытирал губы, глаза, покраснев, гриппозно слезились. И Сергею казалось, что его желтые пальцы оставляют следы гриппа на книгах, на стекле шкафа, на вещах, к которым он прикасался.

Дождь плескал по асфальту двора, и было чудовищно странно, что, как всегда, в стекле жидко светился дворовый фонарь, трясущийся от дождевых струй.

Старший лейтенант, широко, по-деревенски хозяйственно раздвинув ноги в хромовых, слегка собранных в гармошку сапогах, обрызганных грязью, сидел в сдвинутой на затылок фуражке за письменным столом, порой настороженно косясь на Сергея, читал бумаги отца, листал их, послюнив палец; с излишним стуком выдвигал ящики, в которых лежали письма, документы, ордена, конспекты Сергея, недоверчиво нахмуриваясь, выкладывал ордена, документы, письма перед собой. И были ненавистны Сергею его цепкие руки, плоская спина, плоская широкая шея, светлые степные волосы, заляпанные сапоги, собранные щеголеватой гармошкой. Старший лейтенант тщательно и подробно просмотрел документы, сложил их стопкой отдельно, хмыкнув, достал из ящика какую-то бумагу.

– А ну… иди-ка сюда!

С усмешкой держа в одной руке исписанный листок бумаги, он поднял другую руку, из-за плеча поманил пальцем Сергея.

– А ну-ка сюда иди! Это твое? – И локтем отодвинул документы, ордена в сторону, положил локоть на стол, читая про себя, шевеля губами.

По медлительности, нехорошей усмешке его, с какой он мог глядеть на непристойность, по мелкому почерку на тетрадном листке бумаги Сергей сейчас же догадался, что, очевидно, у него письмо Нины, и, испытывая желание встать, выхватить письмо из этой цепкой узловатой руки, сидел не двигаясь, стиснув зубы, – заболело в висках.

– А? Как же? Любовью занимаешься? Кто она? – различил он негромкий голос.

Сергей проговорил:

– Прошу не тыкать! Кто она – не ваше дело! Идите руки вымойте с мылом, протрите спиртом, прежде чем касаться чужих писем!

– Как не стыдно! Как вам не стыдно! – сдерживая плач, крикнула Ася, вонзив пальцы в ладонь Сергея. – Вы ведь советский человек!

– Встать!

– Вот как? А дальше что? – спросил Сергей и, как в темной дымке, встал, смутно видя перед собой посветлевшие добела глаза, готовый при первом движении этого человека сделать что-то страшное, готовый ударить его, уже не сознавая последствий, уже не думая, чем это кончится. И он снова спросил: – Ну? Дальше что?

– Князев! – простуженным голосом позвал капитан и поднес платок ко рту, гриппозно чихнул и утомленно, с выражением страдания склонился над книгой.

– Освободить диван! Что тут в диване? – тише, подчеркивая в голосе злую вежливость, проговорил старший лейтенант. – Ну-ка, посмотрим!..

И Ася, не понимая, пошатываясь, испуганно поднялась, прижимая к груди полу пальто, и старший лейтенант тотчас откинул одеяло, простыню, оттолкнул ногой матрас, стал выкидывать из ящика пересыпанную нафталином зимнюю одежду. Потом выпрямился, обратил набрякшее краснотой широкое лицо и вдруг, даже с видом странного заискивания, сбоку заглянул в глаза Сергея.

– Так где же хранится троцкистская литература, а?

– Что?

– А ну оденьтесь-ка, покажите, где у вас сарай! Пройдемте, – неестественно улыбаясь, приказал старший лейтенант.

И когда Сергей прошел мимо неподвижно сидевшей с положенными на коленях руками Фатымы, мимо застывшего солдата в коридоре, когда толкнул дверь из парадного на улицу, старший лейтенант включил карманный фонарик, ободряя заискивающе-вежливо:

– Прошу, прошу…

Лил дождь, но темнота ночи поредела, в водянисто посеревшем воздухе чувствовался близкий рассвет, проступали силуэты домов, мокрый асфальт, мокрые крыши. Из водосточных труб хлестали потоки воды, дождь глухо шумел в черных, уже различимых вдоль забора липах, когда шли к ним по лужам от крыльца, и затем мягко застучал, забарабанил над головой по толю: сараев, после того как Сергей резко, с каким-то мстительным щелчком откинул мокрую ледяную щеколду, и оба – он и старший лейтенант – вошли в горько пахнущую березовыми поленьями тьму.

– Вот наш сарай, – сказал Сергей. – Ищите!

Капли, просачиваясь сквозь дырявый толь, с тяжелым однообразным звуком падали в щепу.

Желтый луч фонарика пробежал по белым торцам поленьев, сложенным штабелем, скакнул вниз, вверх; вспыхнула влажная щепа на полу, изморосно блеснула отсыревшая стена за штабелем поленьев, свет прямым коридорчиком уперся в стену, поискал что-то там.

– А ну отбрасывайте поленья от стены! – скомандовал лейтенант. – В угол – дрова!

– Что-о? – спросил Сергей. – Дрова перекидывать? Хотите искать – перекидывайте! Нашли идиота! Ищите!

Старший лейтенант круто выругался, отбросил несколько поленьев в угол, внезапно луч фонарика впился в пол возле заляпанных грязью сапог, Сергей увидел перед собой ртутно скользнувшие глаза, едкий табачный перегар коснулся губ.

– О себе не думаешь, ох, много болтаешь, парень. Ты институт кончаешь, Сергей… Видишь, имя даже твое знаю. Давай по-простому, я тоже воевал, – с неумелой мягкостью заговорил он. – О себе подумай, тебе институт закончить надо, инженером стать. А можешь его и не закончить… Я воевал, и ты воевал. Я коммунист, и ты коммунист. Жизнь свою не порть. Я в лагерях видел Всяких. Где у отца троцкистская литература?

Сергей молчал: крупные капли шлепались в щепу, одна попала Сергею за ворот, ледяным холодом поползла по спине. Он проговорил насмешливо:

– Вот здесь, за дровами, в подвале с подземным ходом. Ну ищи, откидывай дрова! Найдешь!

– Смеешься, Сергей?

– Плачу, а не смеюсь.

– Та-ак.

Старший лейтенант вплотную приблизил белеющее лицо к лицу Сергея, заговорил, тяжеловесно разделяя слова:

– Смотри… другими… слезами… умоешься. – И резко возвысил голос: – А ну выходи из сарая!

В комнатах все носило следы чужого прикосновения – валялись книги на стульях, на диване, на полу; настежь были открыты дверцы буфета, книжного шкафа, шифоньера, выдвинуты ящики стола – все как будто насильственно сместилось, было сдвинуто, неопрятно обнажено.

Капитан, обтирая покрасневший носик, уже устало ссутулился за обеденным столом, писал что-то автоматической ручкой, слезящиеся глаза его на сером немолодом лице моргали страдальчески – он дышал ртом, лоб морщился, короткие брови изредка подымались, как у человека, готового чихнуть и сдерживающего себя.

Перед ним на скатерти лежали на свету два обручальных кольца – отца и матери, хранимых почему-то отцом, наивно светились позолоченные старинные серьги матери, кажется, подаренные ей молодым Николаем Григорьевичем еще в годы нэпа, слева стопкой лежали телефонная книжка, документы, бумаги, старые письма.

– Есть еще золотые вещи и драгоценности? – спросил капитан, обращаясь к Асе утомленно.

– Нет, – шепотом ответила Ася. – Нет, нет…

Капитан склонился над бумагой – светлая капелька собралась на кончике носа, звучно упала на бумагу. Он через силу сделал нахмуренное лицо, вместе с кашлем продолжительно высморкался – вся маленькая сухая фигурка заерзала, зашевелилась, щеки покраснели, и было жалко, неприятно видеть его старательно скрываемое смущение. По-прежнему хмурясь, он смял платок, сунул в карман, сказал тихим голосом старшему лейтенанту:

– Кончайте.

Тот, упершись кулаками в стол, напружив плоскую шею, медлительно, точно не слыша капитана, читал то, что было написано на бумаге, облизывая губы, думал сосредоточенно.

– Буфет, – наконец сказал он и показал кивком на буфет. – Входит в опись?

– Пожалуй.

Капитан опустил матового оттенка веки, взял ручку. Терпеливо проследив за движением сухонькой руки капитана, старший лейтенант, крепко ступая, вышел в другую комнату, споро собрал на письменном столе бумаги Сергея – записную книжку, письма, – вернулся, положил все это перед капитаном, сказал что-то коротко ему на ухо.

– Пожалуй, – ответил капитан, помедлив, и маленькой своей рукой стал собирать бумаги в кожаный портфель.

Он встал.

И Сергей понял, что, несмотря на свое звание, капитан этот тайно побаивается старшего лейтенанта, его наглой решительности и что вследствие этого старший лейтенант, несмотря на низшее свое звание, имеет большую власть, что они оба, делая одно дело, остерегаются, не любят друг друга. И, поняв это, чувствуя злое отвращение к ним обоим, сказал:

– Вы взяли мою записную книжку, мои письма. Они не имеют никакого отношения к отцу.

Старший лейтенант, поиграв желваками, глянул на ручные часы; капитан застегнул плащ, надвинул фуражку так, что выпукло стал выделяться бугорок затылка, и первый последовал к двери, неся портфель.

– Выходи, – махнул пальцем старший лейтенант Фатыме, и она, казалось, все время ареста и обыска дремавшая на стуле, в углу комнаты, вскочила в полусне, заспешила, переваливаясь толстым телом, в коридор.

Выходя последним, старший лейтенант распрямил грудь, задержав воздух в легких, зорко прицелился зрачками на Сергея, козырнув, проговорил обещающе:

– Еще встретимся, Сергей Николаевич.

И перешагнул порог, не закрыв двери.

Все было кончено. Даже в коридоре потушили свет. Все неожиданное и насильственное ушло с ними, исчезло вместе с затихшими шагами на крыльце. Все стихло, только дверь еще была открыта в темноту коридора.

Сергей вскочил с дивана и так бешено, изо всей силы хлопнул дверью, что от косяков посыпалась штукатурка, зазвенели стекла в окнах. Он заходил по комнатам, наступая на книги, на разбросанную по полу бумагу, будто жадно искал что-то и не находил, потом бросился к окнам, распахнул форточки в серую муть утра, глотнул сырой воздух, как воду.

– Проветрить, проветрить! Проветрить, к чертовой матери! – говорил он. – Все к чертовой матери! Ася, Ася, дай мне папиросы, у меня в кармане!.. Или есть у нас водка, есть водка? Что-нибудь выпить… – заговорил он срывающимся голосом, стоя к Асе спиной около форточки.

Ася крикнула со слезами:

– Сергей, что с тобой?.. Сережа!

Она шарила в его пиджаке, висящем на стуле, не попадая в карманы; ее расширенные глаза, налитые ужасом, не отрывались от спины Сергея.

– Сережа, миленький…

Она приблизилась к нему, протягивая папиросы; стуча от нервного озноба зубами, одной рукой притискивая воротник пальто к подбородку, прошептала:

– Сережа, миленький… Что же это? Как же теперь?

Горячий колючий комок унижения и бессилия застрял в горле, и он не мог проглотить этот комок, и слезы душили, не давали дышать, мешали ему улыбнуться Асе – губы были как каменные. Он потер горло, точно сдирая на нем что-то липкое, проговорил с усилием:

– Ничего… Я с тобой. Я буду с тобой…

И обнял ее за худенькие трясущиеся плечи.

Не раздеваясь, уже в конце ночи задремал на диване, неудобно прикорнув на боку, и в дреме не покидало его острое, тоскливое ощущение неудобства, какое-то беспокойство, как будто воровски спал на краю вокзальной лавки среди беззвучно кричащих вокруг людей.

– Сергей, Сережа!..

Он рывком сел на диване – и сразу почувствовал свинцовую тяжесть в болевшей голове.

Было утро, солнце висело над мокрыми крышами.

Ася, собравшись комочком, лежала на своей кровати, укрывшись не одеялом, а пальто, дышала часто, жалобно всхлипывая во сне; синие тени проступили в подглазье. И Сергей, вспомнив все, подумал, что она звала его во сне, что он очнулся от ее голоса, позвал шепотом:

– Ася!..

Она не ответила. И тотчас громкий стук в дверь повторился и вместе с ним – громкий голос Константина в коридоре:

– Сергей, открой! Открой!

С тошнотворным отвращением к этому стуку Сергей встал, медленно повернул ключ, увидел на пороге Константина, заспанного, в расстегнутой на груди ковбойке, молча потянул из пачки сигарету, зажал ее зубами.

– Сережка! Отца? Ночью? – Константин обежал взглядом по комнате со следами беспорядка – книги, бумаги еще валялись на полу. – Сережка… ночью взяли… отца? Я слышал возню – ни дьявола не понял! Что молчишь, т-ты?..

– Да, – сказал Сергей. – Не все ли равно когда.

– И Ася?.. – Константин на цыпочках подошел к кровати, где, свернувшись калачиком, лежала она под пальто, наклонился с желанием помощи, прошептал: – Асенька…

Она на секунду посмотрела на него со страхом и повернула голову к стене, застонав, как от боли.

– Быков! – вдруг охрипшим голосом проговорил Константин. – Сволочь Быков! – крикнул он.

И рванул дверь, выскочил в коридор, и тут же Сергей услышал грохот его бега, бешеное хлопанье дверью в глубине квартиры и следом бросился за Константином в конец темного коридора, где была комната Быкова.

– Костя! Сто-ой!..

Он не успел догнать его – увидел в распахнутую дверь стол, белую скатерть, чайную посуду и куда-то в потолок обращенное страшное, налитое лицо Быкова. Константин, вцепившись в его шелковую пижаму, подняв его со стула, яростно тряс его так, что рыхло колыхалось короткое плотное тело, а тот, не отбиваясь, только толстыми складками съежив шею, багровый, вздымал голову к потолку, хрип вырывался из его трубкой вытянутых губ.

– Па-аскуда! Сволочь!.. Это ты… это ты, б… доносы строчишь? Ты людей мараешь?.. Чай пьешь, сволочь, когда тебе каяться нужно! На коленях ползать! – Константин, крича, перекосив неузнаваемое лицо, сумасшедше дернул Быкова к себе, затрещала, лопнула, расползлась пижама на груди, обнажая пухлую волосатую грудь. И в это же мгновение Сергей, напрягая мускулы, со всей силы оторвал их друг от друга. Быков в расползшейся до живота пижаме отлетел к этажерке, ударился о, нее спиной, от удара полетели на ковер фарфоровые слоники, Он тяжело сполз на пол, рыская по лицам обоих глазами загнанного зверя.

– Костя, подожди! Костя, стой! – крикнул Сергей, став между Быковым и Константином. – Подожди, я тебе говорю!

– Живет мразь на земле: ест, спит, ворует, ходит в сортир! – задыхаясь, еле выговорил Константин. – Ну что с ним делать? Что с ним делать? Убить, чтоб не вонял! За такую сволочь отсидеть не жалко! Подумать только, человеческим голосом говорит! А? Все берет от жизни, а сам копейки не стоит! Гроша не стоит!

– Ответите… за все ответите… я вас всех… ответите… истязание… – судорожным горлом выдавливал Быков, сидя на полу, и слезы побежали по щекам, он рванулся, пошарил руками по полу, слепо натыкаясь пальцами на фарфоровых слонов, и потом, покачиваясь и схватив себя по-бабьи за щеки, закричал визгливым шепотом: – Лю-юди! Люди-и! На помощь, на помощь!

– Люди, помогите этой мрази, поверьте этой шкуре! Люди-и! – передразнил Константин. – А ведь этой проститутке кто-то верит, а? Верят, а?

Быков, все покачиваясь из стороны в сторону, сжимал щеки ладонями, с одышкой выталкивая из себя крик:

– Люди, люди-и!..

Мигали влажные пухлые веки, выражение злости в его лице не соответствовало жалкой бабьей позе, неуверенному крику, разорванной на волосатой груди пижаме. И Сергей, испытывая отвращение к его голосу, грузному телу, к его хриплому дыханию, ко всему тому, что он знал о нем и не знал, спросил самого себя: "Мог ли он оклеветать отца? – И ответил сам себе: – Мог…"

Он ответил сам себе "мог", но все же не поверил, как без колебаний поверил этому Константин, и, чувствуя тяжесть в голове, не оставлявшую его после ночи, сказал:

– Пошли, Костя.

– Я еще доберусь до тебя, паук! – Константин с ненавистью отшвырнул носком ботинка валявшегося на полу фарфорового слоника. – Заткнись, самоварная харя!..

– Петя, что ты? Что они с тобой сделали? – взвизгнула жена Быкова, вбежав из кухни в комнату.

– Люди-и!.. Люди-и!.. На помощь! – все нарастая, все накаляясь, переходя в сиплый рев, неслось из комнаты Быкова.

– Ты встанешь завтракать, Ася?

– Мне не хочется, Сережа. Я полежу.

– Что у тебя болит?

– Ничего.

– Ну что-нибудь болит?

– Нет.

– Ну что-нибудь?

– Нет. Немножко озноб. Это грипп. Возьми градусник. Пожалуйста…

– Ася, я принесу тебе в постель завтрак. Или, может быть, ты встанешь?

– Я не хочу есть. Возьми градусник. У меня просто грипп.

Он взял градусник, влажный, согретый ее подмышкой, долго всматривался в деления: температура была пониженной – тридцать пять и четыре. Ася лежала, укрытая одеялом, голова повернута к стене, освещенной низким ранним солнцем; белизна ее лба, в ознобе дергавшиеся веки, худенькая, жалкая шея вызывали в Сергее чувство опасности. Никогда он не испытывал такого страха за нее, такой близости к ней, к ее ставшему беспомощным голосу, будто лишь сейчас понял, осознал, что это единственно родной человек, которому был нужен он. "Я любил ее всегда, но не замечал ее жизни, не видел ее, был груб, равнодушен…" – подумал он, ни в чем не прощая себе, и проговорил вполголоса, нежно, как никогда не говорил с ней:

– Сестренка, не хочу слышать слово "не хочу". Ты должна позавтракать. Я сделал великолепную яичницу. Попробуй. Армейскую яичницу.

– Я спать… Больше ничего. Спать… – прошептала Ася, не поворачиваясь от стены, и, когда говорила это, край рта ее начал вздрагивать и сквозь сжатые веки медленно стали просачиваться слезы. Потом с закрытыми глазами кончиком одеяла она вытерла щеку, спросила по-прежнему шепотом: – Костя здесь? Пусть уходит, пусть уходит! И ты уйди… Я одна. Мне одной…

Сергей посмотрел на Константина. Тот стоял у двери, плечом к косяку, тоскливо покусывая усики, и, разобрав ее шепот, мрачно, с хрипотцой сказал:

– Асенька, я ухожу. Да, мы уходим, Асенька.

Когда оба вышли в соседнюю комнату, Константин после тягостного молчания спросил:

– Она видела все?

– Да.

– Ну что мы стоим как идиоты? – непонимающе воздел руки Константин. – Ну что, чем, как лечить ее? Что ты думаешь?

– Не надо орать. – Лицо Сергея было серо-бледным, заострившимся, как от болезни. – Я попросил бы тебя, – добавил он мягче.

В другой комнате была полная тишина.

– Жизнь бьет ключом, – произнес Константин ядовито. – И все по головке. Все норовит по головке. Н-да, стальную головенку нужно иметь. Ну что мы стоим дураками?

Сергей не узнавал его – шла от Константина какая-то непривычная для него и раздражающая нетерпеливая сила, когда он спросил опять:

– Слушай, ответь мне одно: ты хоть знаешь – он на Лубянке?

Сергей был разбит, опустошен ночью, не было сейчас желания говорить о том, что было несколько часов назад, в ушах, как во сне звучал стук в дверь, чужие голоса, шаги – и горькое удушье подступало к горлу; хотелось лечь, закрыть глаза.

– Костька, уйди, я полежу немного, – проговорил он и лег на диван.

И тотчас что-то скользкое, вызывающее тошноту заколыхалось перед ним, и среди этого скользкого двигалась, мелькала не то пола плаща, намокшая от дождя, не то козырек фуражки, лакированно блестевший в мутной тьме, в которой почему-то пахло мокрыми березовыми поленьями, и звонко стучали капли, били в висок металлическими молоточками, и что-то черное, бесформенное непреодолимо надвигалось на него. И, пытаясь уйти от этого, что вбирало, всасывало его всего, пытаясь не видеть козырек фуражки среди удушающего запаха березовых поленьев, Сергей, глотая слезы, застонал и сам, как сквозь железную толщу, услышал свой стон…

"Что это? Что это со мной?"

Он судорожно вскинулся на диване, – слепило в окно солнце, под его пронзительной яркостью четко зеленела листва лип. Был полдень, тишина, жара на улице.

– Что я? – вслух сказал Сергей, чувствуя мокрые щеки, вспоминая, что он сейчас плакал во сне, и стыдясь этого. – Что я? – повторил он, вытирая щеки, и тут только дошли до него голоса из глубины комнаты.

В углу комнаты на краю стула сидел Мукомолов, против него – сумрачный Константин; Мукомолов, подергивая, пощипывая бородку, смотрел в пол, говорил с возбужденным покашливанием:

– Это ужасно, чудовищно! Зачем это, зачем это, кому это нужно? Ужасно! Николай Григорьевич – честный коммунист. Я верю, я знаю. Кому нужен его арест?

– Таким сволочам, как Быков, – ответил Константин. – Вот вам ответ на все ваши вопросительные знаки. Чему вы удивляетесь? Подлецам верят! Верят их словам, доносам! А вам – нет!

– Не делайте обобщений, Костя! Стыдно! – шепотом вскричал Мукомолов. – Что значит верят? Ложь, цинизм! Я живу, вы живете, живут другие люди, миллионы советских людей. Подлецы – накипь! Именно – грязная накипь! Мы должны счистить эту грязь, да, да! Так, чтобы от нее брызги полетели, брызги! Это жаль, это горько! Но не все подлецы! Нельзя! Кроме того, эти органы – да, да! – контролирует Берия!..

– А кто его знает? – неохотно проговорил Константин. – Я с ним чай не пил.

Сергей, закрыв глаза, слушал голос Константина и думал, что все это было: его, Сергея, грубовато-ядовитые разговоры с отцом, и открытая насмешка, и грустные, что-то особо знающие глаза отца – сознавал теперь, что не мог ему простить усталости после войны, после смерти матери, его замкнутости, похожей на равнодушие, его ранней седины. Он не мог простить ему старости.

"Болен… Он был уже болен, болен! – подумал он и даже замычал, стискивая зубы, – вспомнил долгие лежания отца на диване по вечерам, тишину, шуршание газеты, молчаливую возню с позванивающими пузырьками за дверью и запах лекарств из другой комнаты. – У него все время болело сердце! Что я сделал? Как помог? Раздражался, злился!.. Один вид отца раздражал меня…"

Он пошевелился, весь в поту, прежнее удушье в горле, что было во сне, не отпускало его. "Что это со мной?" – подумал он, глубоко глотнул воздух и, преодолевая это незнакомое оцепенение тела, сел на диване, спросил:

– Как Ася?

Мукомолов, с яркими пятнами на щеках, сутулый, в своем длиннополом пиджаке, нелепой прыгающей походкой приблизился к дивану, бородкой повел на дверь в другую комнату.

– Там Эльга Борисовна. Ничего, ничего… Это, как говорится… – забормотал он неопределенно и чуть исподлобья все смотрел выцветшими глазами как бы сквозь Сергея, точно видел что-то свое. – Там они, да, да, женщины… – все бормотал он и вынул чистый клетчатый платок, высморкался и, вроде не зная, что делать, долго вытирал мясистый нос, бородку, покашливая. – Вам, Сережа… это полагается, да, да, члену партии… Это необходимо… здесь никого не обманешь… и нет смысла… Заявление в партком… Поверьте… так лучше… В партком института вам надо…

Мукомолов жадно закурил папиросу; казалось, задымилась вся голова.

– Николай Григорьевич арестован органами МГБ, и в этих случаях… да, да…

Сергей проговорил отчужденно:

– Это ошибка, Федор Феодосьевич. Отец будет дома. Зачем мне заявление?

– Да, да, да, – согласился грустно Мукомолов и подергал бородку так, что папироса затряслась в зубах.

– Никаких заявлений, пока своими ушами не услышу правду! – сказал Сергей, вставая с дивана. – Пока все не узнаю об отце. Я на Лубянку пойду, к министру пойду – все узнаю. Заявление! Зачем? Какое заявление?

– Сережка-а, – протянул Константин, – не будь наивняком. До министра ты не дойдешь. А осторожность – часть мужества, как сказал один умный человек. Не лезь напролом, Сережа… Напиши. Бумаги не жалко. На всякий случай.

Сергей проговорил:

– Такая осторожность – это мужество для сволочей. "Знать ничего не знаю, отца арестовали, я к этому отношения не имею". А я знаю, что отец не виноват.

Мукомолов рассеянно глядел в окно, на солнце, которое в оранжевой пыли садилось за крыши домов, Константин угрюмо рассматривал ногти, и Сергею было больно и неприятно то, что они слушали его невнимательно.

– Фамилия министра МГБ Абакумов, – напомнил Константин. – Рад, если ты дойдешь до него.

– Я все узнаю. Я потрачу на это все время, но узнаю все, – повторил Сергей. – Я все узнаю, все!.. Иначе не может быть.

– Действуйте, действуйте, Сережа, дорогой! – Мукомолов рывками заходил по комнате, рассыпая вокруг себя пепел от папиросы. – Нужно бороться, нужно не опускать голову! Простите, Сережа, мы здесь мешаем, мешаем!.. Вам надо побыть одному, обдумать все! Эля! – окликнул Мукомолов, замявшись перед дверью. – Эля, Эля!

Дверь приоткрылась, и бесшумно вышла Эльга Борисовна, маленькая, хрупкая, движения тихи, близорукие глаза озабоченно прищурены; вечернее солнце красновато озаряло ее лицо.

– У нее не грипп, никаких признаков, – шепотом сказала она и зачем-то показала кальцекс на своей детской ладони. – У нее нервы, Сережа… Она бредит, плачет, бедная девочка. Ее преследуют какие-то ужасы… О, как это понятно, как понятно… Я позвоню на Петровку, у нас знакомый врач… Федя, перестань курить, пожалуйста, и не кричи! Девочке нужны покой, тишина… Сережа, если ты позволишь, я буду с Асей. Бедная девочка сжимала мне руку, когда я сидела рядом… Боже мой, боже мой…

– Это… это серьезно? – спросил Сергей, желая сейчас только одного – чтоб с Асей не было серьезно. – Это… быстро проходит?

– Как я могу знать, Сережа? Надо вызвать хорошего врача.

– Уже, – мрачновато вмешался Константин. – Я вызвал профессора из Семашко. Этому профессору в тяжелые времена завозил дрова. Это не забывают. Будет через час.

– Спасибо, Костя, – сказал Сергей.

– Пошел… со своим спасибо! – ответил Константин, отмахиваясь. – Еще лобызаться, может, полезешь с благодарностью?

Мукомолов и Эльга Борисовна посмотрели на них удивленно, не проронили ни слова.

В комнате затрещал, словно вскрикнул, телефонный звонок. Сергей, вздрогнув, сорвал трубку, сказал "да", – и знакомый, чудовищно знакомый теплый голос прозвучал в мембране, как будто из другого, несуществующего реально мира:

– Сере-ежа…

– Его нет дома. – Он опустил трубку.

10

Справочная МГБ находилась на Кузнецком мосту – Сергей точно узнал адрес и быстро нашел ее.

После жары полуденной улицы, запаха бензина, гудения машин, горячего света стекол, после душного асфальта тревожно было войти в пахнущий холодным бетоном подъезд, в полутемную от запыленных окон приемную с кабинетно-темными дубовыми панелями, с застывшей здесь больничной тишиной. Люди сидели возле стен молча, не выказывая друг к другу любопытства, подобрав ноги под стулья, лица казались тусклыми пятнами.

Когда Сергей вошел сюда, охваченный преувеличенной решимостью, неисчезающим желанием действовать, и спросил громко: "Кто последний?" – и когда услышал бесцветный ответ: "Я", он почувствовал ненужность своего громкого голоса – сидящие на крайних стульях взглянули на него не без опасливого недоверия. Женщина в белом пыльнике, с усталым красивым лицом вздохнула; беззвучно захныкала у нее на коленях, кривя большой рот, некрасивая девочка лет пяти, придавливая к груди соломенную корзиночку; лысый, начальственного вида мужчина, бесцветно ответивший "я", помял кепку в руках и замер, держа ее меж колен.

– Я за вами, – спешно вполголоса проговорил Сергей, и этот кисловатый казенный запах приемной, этот чужой запах неизвестности сразу обострил ощущение беспокойства.

Лампочка сигналом зажглась, погасла над дверью, обитой кожей, и человек в углу неслышно вскочил, лихорадочно-спешно засовывая газету в карман пиджака, и мимо него из серых тайных глубин комнаты одиноко простучала каблуками к выходу молоденькая женщина, непослушными пальцами скомкала на лице носовой платок, высморкалась, всхлипывая. Человек с газетой оглянулся на нее, оробело потянувшейся рукой открыл дверь, обитую кожей, и тихая, словно бы пустая, без людей, комната поглотила его.

Все молчали, прислушиваясь к слабо возникшим, зашуршавшим голосам за толстой дверью. Лысый мужчина начальственного вида мял кепку, глядел в пол. С улицы, залитой солнцем, глухо – сквозь двойные пыльные стекла – доносились гудки автомобилей на Кузнецком мосту. Девочка стеснительно завозилась на коленях у красивой женщины, растянула губы, крохотные сандалики, ее белые носочки задвигались над полом.

– Тетя, пи-ить, – захныкала она тоненько и жалобно. – Тетя Катя, я хочу пи-ить. Я хочу-у…

– Подожди, родная, потерпи, деточка, – заговорила женщина, обняв худенькое тельце девочки, просительно посмотрела на соседей. – Сейчас наша очередь, и мы пойдем домой. Потерпи, потерпи, маленькая…

Все отчужденно молчали, не обращая внимания на красивую женщину и девочку в новеньких сандаликах. Лысый мужчина, неотрывно, тупо уставясь себе под ноги, мял кепку. Мальчик лет пятнадцати, в футбольной безрукавке, испуганно расширенными глазами следил за лампочкой над дверью, ерзал на стуле, весь напряженный, пунцовый. Рядом с женщиной старуха в темном платке, в новых сапогах, около которых темнел узел, старательно жевавшая из кулечка, заморгала на девочку красными веками, вынула из кулечка деревенский пирожок, помяла его, бормоча тихонько и непоследовательно:

– Покушай, покушай, милая. Ить я тут третий раз… Из Бирюлева… Вот зятю велели одежу привезти. И двести рублей… Две сотельных можно. В дорогу-то… О господи, грехи наши…

"Все они… так же, как я? – подумал Сергей, оглядывая сидящих в приемной, угадывая в них то, что было в нем самом. – Кто они? Как у них случилось это? Когда?"

Вспыхнула лампочка. Немой свет, сигналя, замигал над дверью; вышел тот человек с газетой, торчащей из кармана, спеша, зашагал к выходу, обтирая ладонью взмокший лоб.

– Валенька, пошли, Валенька… Бабушка, она не голодная… Спасибо…

Красивая женщина, бледнея, суетливо встала, потащила девочку за руку к двери, девочка протянула другую руку к пирожку, косо, нетвердо переступая сандаликами, и ее маленькое тельце оказалось точно распятым между дверью и этим пирожком. Девочка в голос заплакала, упираясь сандаликами в каменный пол; женщина с растерянным лицом сердито втащила ее за дверь.

– О господи, грехи… – всхлипывающе забормотала старуха, аккуратно завернула пирожок в газету, по-мужски положила большие темные руки на колени.

"Они все узнают так же, как я… – думал Сергей, остро чувствуя эту появившуюся нить, которая связывала его и с лысым мужчиной, и со старухой, и с красивой женщиной, и с девочкой, ушедшими за толстую дверь. – Как у них случилось это? Так же, как с отцом? Или, может быть, муж этой красивой женщины или отец девочки в сандалиях – враг?"

Он мог и хотел поговорить со старухой, с лысым мужчиной, с беспомощным подростком в безрукавке, выяснить обстоятельства ареста, сравнить их и обстоятельства ареста отца. Но отчужденно разъединяющее людей молчание давяще стояло в этой тусклой от пыльных стекол приемной.

В дверь входили и выходили люди – пустела приемная. Она теперь гулко и каменно отдавала шаги. Никто не задерживался там, за обитой кожей дверью, более пяти минут. Время продвигало Сергея все ближе к сигналам лампочки, и со все нарастающим ожиданием он пересаживался на опустевшие стулья. И вдруг свет коротко зажегся вверху, словно резанул по зрачкам, но что-то, казалось, темно и душно надвинулось из безмолвия таинственной комнаты; широкой фигурой, шумно сопя, тенью прошел мимо лысый мужчина, расправляя смятую кепку на голове; и Сергей, как через очерченную границу, перешагнул за этот свет лампочки в чрезвычайно узкую, тесную, освещенную сбоку окном, похожую на коридор комнату.

За огромным – на половину кабинета – письменным столом, лишь с двумя тоненькими папками на углу, выпрямившись, сидел средних лет, уже полнеющий майор МГБ, ранние залысины были заметны над высоким лбом, одна рука держала папиросу у полных, с поднятыми уголками губ, близко поставленные к переносице карие глаза весельчака глядели сейчас заученно-покойно. Эту бесстрастность, как показалось Сергею, немолодой майор умел терпеливо сохранять в течение дежурства, потом, видимо, взгляд его тут же менял выражение, тотчас веселел, готовый к своей и чужой остроте.

– Слушаю, слушаю, – сказал он приятным бархатистым голосом и не отнял холеной руки с папиросой от губ. – Садитесь, молодой человек. Слева от вас стул.

– Я пришел выяснить насчет отца, – сказал Сергей, не садясь. – Я хотел бы узнать…

– Фамилия?

– Вохминцев.

– Имя и отчество?

– Николай Григорьевич.

Майор потянул папку от угла стола, раскрыл ее бледными интеллигентными пальцами, полистал, обволакиваясь дымом папиросы. И, хотя в эту минуту ничего не выражающий взгляд его пробежал по бумаге и он все выше подымал брови, листая, щелкая страницами в папке, Сергей, стоя перед столом, с задержанным дыханием ожидал внезапной виноватой улыбки на полукруглых губах майора, его вежливого извиняющегося голоса: "Простите, произошла ошибка, ваш отец уже освобожден. Он, возможно, ждет уже вас дома. Так что, молодой человек, простите за ошибку…"

– Вохминцев Николай Григорьевич?.. Ваш отец, Вохминцев Николай Григорьевич, одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года рождения, находится под следствием.

– Под следствием?

Этот спокойный голос майора вдруг сдвинул, смял все в Сергее – все еще живущую в нем надежду, и тоскливая, сосущая пустота вновь холодком охватила его. Он сказал через силу:

– Мой отец не может находиться под следствием, он не виноват ни в чем. Его арестовали по ошибке…

– Следствие все покажет, гражданин Вохминцев. По ошибке никого не арестовывают в Советском государстве, смею заметить. Заходите. Узнавайте.

Светлые волосы над залысинами были успокоительно влажны, гладко блестели после утреннего умывания и причесывания, лицо мучнисто-белое, холеное, только темнота заметна была под близко поставленными к переносице глазами весельчака, – похоже, он плохо спал ночь. И голос его прозвучал слегка заспанно:

– Я вас не задерживаю, гражданин Вохминцев.

Рука майора заученно потянулась к кнопке. И на миг, приостанавливая это движение, Сергей подался к краю стола, где чернела маленькая кнопка сигнализации, проговорил голосом, заставившим майора глянуть любопытно-зорко:

– Объясните, пожалуйста, в чем его обвиняют?

Майор безмолвно разглядывал Сергея.

– Где он находится? В тюрьме? Можете ответить? Почему отца арестовали – я могу знать?

Майор не нажал кнопку и, выждав, сказал официально, – в голосе прозвучал оттенок раздражения:

– Ваш отец находится под следствием. Повторяю.

– Долго оно будет продолжаться… это следствие? – проговорил Сергей не в меру громко.

Он испытывал то прежнее ощущение непроницаемой стальной стены, притиснувшей его, то бессилие и отчаяние от противоестественной человеческой несправедливости, которую почувствовал тогда в сарае один на один со старшим лейтенантом, и, уже не веря даже в уклончивый ответ майора, опросил еще:

– Вы что-нибудь знаете о деле моего отца?

Голос майора был сух, вежлив:

– Ничего не могу ответить вам положительного, гражданин Вохминцев.

Сергей почувствовал, будто летит в черный провал каменного колодца без дна, – сдавленный подступавшими со всех сторон душными стенами, нескончаемо уходящими вверх, – он падал в эту неправдоподобную глубину, цепляясь за что-то, срывая ногти на пальцах… Ему казалось, он закричал в бездну колодца: "В чем обвиняют отца? В чем?" Потом из глубины проступило покойное лицо, близко поставленные к носу карие глаза человека веселого нрава; человек этот, видимо, привык здесь ко многому. Он торопился покончить с этим неожиданно затянувшимся посещением. Его рука лежала на кнопке сигнала.

– Ваш отец находится под следствием. Я вам сказал об этом русским и ясным языком. Больше ничего не могу добавить. Вы задерживаете посетителей, гражданин Вохминцев.

– Тогда разрешите все же спросить, зачем… на кой черт ходить к вам? Ходить для того, чтобы ничего не узнать?

– Вы, кажется, забываетесь, – внезапно откинувшись, не без любопытства во всей позе полнеющего сорокалетнего человека произнес майор и, обежав глазами лицо Сергея, добавил с выражением улыбки: – Иногда легко войти, трудно выйти. Не будьте чересчур уж смелым, бывает это очень опасно. Это абсолютно ваше личное дело – ходить или не ходить, – увидев вошедшую посетительницу, корректно проговорил майор и привычным движением отодвинул папку на край стола. – Вы ко мне? Прошу вас. Садитесь. Слева от вас стул.

– Спасибо за откровенность, – сказал Сергей.

Он вышел на улицу; везде был пестрый хаос толпы, поток машин стекал по Кузнецкому, была парная духота, и Сергей пошел по тротуару, как в жаркой печи, не ощущая внешних толчков жизни.

То, что он говорил майору в справочной МГБ, представлялось сейчас глупым мальчишеством, ненужным вызовом, не имеющим никакого смысла. Все шло от растерянности перед страшной, где-то вблизи неумолимо заработавшей машиной, той машиной, о существовании которой он изредка слышал, но работу которой не видел раньше. Железные шестерни с хрустом прошлись рядом, задели, смяли его, и прежняя уверенность в себе, что была так необходима ему, оборачивалась теперь беспомощной наивностью. Он с жадной надеждой еще искал точку опоры и, не находя ее, чувствовал, что, вот-вот переломав кости, насмерть разобьется; и все колебалось, рушилось, ускользало из-под ног.

"… Мы еще встретимся, Сергей Николаевич…", "Иногда легко войти, трудно выйти…" Нескрытый намек, предупреждение звучали в этом. Только наивной своей смелостью он заставил их говорить так. Кому нужна его смелость? Или что-то произошло, изменилось – и нет доверия, никому не нужна откровенность? Не лучше ли молчать и терпеть – это выход? Это выход? Но зачем тогда жить? "Не будьте чересчур уж смелым, бывает это очень опасно". Если б в войну кто-нибудь сказал так, он набил бы морду. Что ж, мера человеческой ценности изменилась? Кто мог это сделать? Кому нужно было арестовать отца? Зачем? Где истина? Кто ее знает? Знает и терпит? Во имя чего? В чем тогда смысл?

"Что я должен делать? Что делать?"

"Измениться. Взять себя в руки. Надеть маску милого, доброго парня. Со всем соглашаться".

"Не могу! Не могу!"

"Тогда тебе сломают судьбу, дурак! Не будь чересчур смелым. Будешь искать истину? Она давно найдена".

"Не могу, не могу, не могу! Не могу быть камуфляжным. Есть вещи, понятные раз и навсегда. С детства. С войны".

"Можешь, можешь! Должен. Иначе гибель!"

"Не могу, не могу!"

"Можешь! Сначала заставь себя, потом привыкнешь!"

"Не могу!"

"Можешь!"

Он приостановился на тротуаре, мокрый от пота, в ноги дышало жарой асфальта, пекло голову, и улица, оглушая визгом тормозов, гудками, летела, неслась перед ним – мимо сквера, мимо Большого театра, и от этого гула, блеска солнца стучало, колотило в висках.

"Под следствием… Я должен сейчас же поехать в институт. Я должен сегодня отказаться от практики. Что я должен делать теперь?"

… Теплые сквозняки продували троллейбус, охлаждая лицо, пестрота улиц скользила мимо, пропеченное зноем кожаное сиденье пружинило, кидало Сергея вниз-вверх; и позади шевелился в тесноте, в ровном шуме мотора, пробивался чей-то дребезжащий голос:

– Не смотрите, что я деревенская женщина, говорю, а я за вас, дохторов, ухвачусь. Что хотите делайте, а его не упустите. А он все на фронте животом мучился. А тут вернулся, поест – схватится за живот. "Ой, мама, пропадаю!" Я говорю: "На фронте самые главные врачи были, чего ж ты у них не полечился?" – "Был я у профессора, – говорит, – мама, сказал: "Неизлечимо". – "Врешь, – говорю, – не был". – "Нет, – говорит, – не был. Я, – говорит, – как они зашуршат это, сердце рвется. Ничего, я вином вылечусь". Три раза раненный он был, весь фронт провоевал. Ну вот, поехал он в аккурат перед Октябрьскими к дяде, чистое белье надел, гимнастерку новую, медали надел, а назад его мертвого привезли. Когда, значит, у него случилось, его сразу в больницу, а у них чего-то неправильно перед самой операцией. Его на самолет – и в Куйбышев. А летчик молоденький, в пути сбился да вместо Куйбышева в Кипели сел. А когда в Куйбышев прилетели, рассвет уже. Семь минут он пожил… и рвало все… лучше б на фронте его убило! Как вспомню я…

Сергей услышал хрипловатый визгливый плач, оглянулся: темное морщинистое лицо пожилой женщины, сидевшей сзади, было искажено судорогой, слезы текли по трясущимся морщинам; грубые, с рабочими буграми пальцы прижимали кончик черного головного платка к губам, к носу. Вся в черном, эта женщина деревенски и траурно выделялась здесь.

И Сергей почувствовал жгучую жалость к ее морщинистому лицу, к ее изуродованным работой рукам. Эта женщина, выделяющаяся черным платком, грубыми руками, казалась ненужной, чужой в этом городском троллейбусе, было чужим, некрасивым ее горе. И возникла вдруг связь, как из колючей проволоки сплетенная связь между ним и ею, и как будто опаляющим зноем повеяло ему в глаза…

Если на фронте солдат был убит не в бою, а возле окопа, выйдя по своей нужде, он даже тогда погибал для родных героически. Сейчас солдат умер в тылу обычной смертью, от болезни, и смерть его была ничтожной, никому не заметной, кроме матери его. А он не хотел такой смерти спустя четыре года после войны – смерти от случайности.

– Лучше бы на фронте его убило. Знала бы я… – не смолкали визгливые рыдания женщины, и что-то больно и резко подняло его с сиденья, подтолкнуло вперед, к выходу. И он спросил кого-то:

– Простите, вы не сходите?

И испугался звука своего голоса.

11

Секретарь деканата сказала ему, что в кабинете у Морозова партбюро, он нахмурился, постоял в нерешительности перед дверью, спросил:

– Это долго будет?

– Не знаю. А что вы такой бледный, Сережа? Какая-нибудь любовная история?

– Почему, Иннеса? И почему – любовная?

Секретарь деканата, испанка, была чрезвычайно подвижна, худа, наркотически блестящие, с черным отливом, яркие, во все лицо глаза; на ней была всегда клетчатая юбка, спортивная блузка с кармашками; она курила, пачка сигарет постоянно лежала в черной ее сумочке. Иннеса была из Каталонии – привезена в тридцать седьмом году в Россию, и говорила она с какой-то наивной, замедленной интонацией, выделяя слова еще заметным акцентом.

Сергей сказал:

– Худеют разве только от любовных историй?

– Конеч-чно. Но я шучу! – Иннеса взглянула на него живо. – Вы говорили, у вас жена. Жена? У вас дети, ребенки? – Она подмигнула. – Сколько?

– У меня много детей, Иннеса, – усмехнулся Сергей. – Один в Рязани, другие в Казани.

– Молодец! Это хорошо!

Смеясь, Иннеса стала перед ним, расставив крепкие ноги, узкая юбка натянулась на коленях, туфли на каблучках – носками врозь, пальчиком показала от пола воображаемый рост детей.

– Так, так и так? О, я люблю детей. У меня будет много детей. Так, так и так. Когда я выйду замуж за большого, сильного русского парня. Вот с такими плечами, с такими мускулами! А зачем нахмурился, Сережа?

Она, вглядываясь в лицо Сергея, смешно сморщила губы, лоб, с ласковостью провела мизинцем по его бровям, разглаживая их, сказала:

– У мужчины должны быть прямые брови. Он мужчина. Надо всегда быть веселым.

– Мне очень весело, Иннеса, – ответил Сергей.

Он особенно, как никогда раньше, ощущал летнюю пустоту института, везде на этажах безлюдные аудитории, накаленные глянцем доски – и одновременно слышал голоса из-за двери кабинета, неясные, беспокоящие его чем-то. Он смотрел на Иннесу и чувствовал в естественной интонации ее голоса, в смешно наморщенных губах, во всей ее мальчишеской фигуре легкую непосредственность, которой не было у него сейчас. И, слыша голоса за дверью и ее голос с милым акцентом, он неожиданно подумал, что хорошо было бы уехать с ней, бросив все, в какой-нибудь тихий приречный городок на горе, работать и ждать, как праздника, вечера, чтобы в каком-нибудь деревянном домике, затененном деревьями, чувствовать ее нежность и доброту к нему…

Он вспомнил о Нине, и ему стало душно. "Я устал?" – подумал он, и тотчас – стук открываемой двери, приблизился говор голосов, шарканье отодвигаемых стульев, и он понял: там кончилось.

И тут из кабинета Морозова начали выходить члены партбюро, знакомые и малознакомые лица, кивали ему бегло, закуривали в приемной, и почудилось Сергею нечто настороженное, полуотталкивающее в их кивках, в коротком пожатии руки, в повернутых к нему спинах. Косов, с красной, сожженной, видимо, в Химках шеей, открытой распахнутым воротом, вплотную подошел к нему, переваливаясь по-морскому, железно стиснул локоть:

– Слушай, старик…

Сергей заметил, как пронзительно засинели его глаза, и, не отвечая ни слова Косову, шагнул в кабинет, готовый к тому, что могло быть, и не желая этого.

– Я к вам, Игорь Витальевич, – сказал он ровным голосом.

Морозов в комнате был не один. Он неуклюже возвышался над столом, собирая бумаги в портфель, полы чесучового помятого пиджака задевали разбросанные листки, узкое книзу, серое лицо угрюмо-сосредоточенно. Возле стоял Уваров, в белой тенниске на "молнии", сильной, покрытой золотистым волосом рукой подавал бумаги и объяснял ему что-то сдержанным тоном, тот слушал его.

В дальнем конце стола замкнуто сидел Свиридов, болезненно желтый, с провалившимися щеками, подбородок упирался в кулаки, положенные на палку-костылек.

Все это успел заметить Сергей, от всего этого дохнуло холодом, повеяло подсознательно ощутимой опасностью, увидел, как при его словах: "Я к вам", – Морозов резче стал защелкивать и никак не мог защелкнуть замочки портфеля, как приветливо и широко, как всегда при встречах, заулыбался Уваров и затем поднял голову Свиридов, оторвав подбородок от палки. "Что ж, – успокаивая себя, подумал Сергей, – он улыбнулся мне как равный равному".

– Знаю, что вы устали, но мне обязательно надо с вами поговорить, Игорь Витальевич, – выговорил Сергей, подчеркивая "с вами", давая понять, что хочет разговаривать один на один.

– А-а, так-так, – суховато произнес Морозов. – Поговорить? Ну что ж. Садитесь. Здесь два члена партбюро, секретарь партбюро. – Он глянул на Свиридова и, садясь, будто обвалился на кресло, глубоко запустил пальцы в волосы. – Ну что ж. Говорите.

Была минута замешательства – и в эту минуту Уваров, улыбаясь с какой-то особой значимостью, пожал ему руку, пододвинул стул, сказал:

– Садись. Все свои. Поговорим, если ты не возражаешь.

– Спасибо. Я сяду.

И какая-то чужая сила заставила Сергея улыбнуться ему, когда он произнес это "спасибо", когда ощутил почти неподчиненное движение своих пальцев в ответном рукопожатии – и, готовый ударить себя, содрать свою улыбку с губ, заговорил, обращаясь к Морозову:

– Я не могу поехать на практику, Игорь Витальевич. У меня сложились тяжелые семейные обстоятельства. Я не могу… Как бы я ни хотел, я не могу. – Голос его ссыхался, спадал, он договорил: – Не могу…

– Какие же семейные обстоятельства, Сергей? Если это не секрет? – спросил Уваров тихим и сочувствующим тоном. – Говори откровенно, здесь все коммунисты. Говори, если можно.

– У меня тяжело больна сестра.

Морозов привскочил в кресле, как от ожога, взгляд, исподлобья устремленный на Сергея, загорелся гневом. Он звонко хлопнул ладонью по столу и, вытянув длинную шею, крикнул:

– Стыд и позор! Стыд и позор! С нашими студентами не умрешь от скуки, не позагораешь – цепь новостей! Сложные семейные обстоятельства, больна сестра – грандиозная причина, чтобы отказаться от главного! Вы, фронтовик, ответьте мне: в бой тоже не ходили, когда заболевал ваш друг? А? Что? Не объясняйте, я сам за вас объясню. Знаете, что такое для инженера практика? Хлеб, воздух, жизнь! Ясно? Рассиропились, опустили руки, не нашли выхода! Безобразие, женское решение. Не узнаю, не узнаю, не хочу узнавать вас, Вохминцев!

– У меня больна сестра, – сказал Сергей, находя только эту причину, понимая, что она зыбка, недоказательна, но упорно повторяя ее, потому что это была правда.

– А, Вохминцев! – произнес Морозов, досадливо теребя взлохмаченные волосы. – Что же вы?..

– У тебя, кажется, семья состоит из трех человек: ты, отец и сестра, – сказал Свиридов своим обычным, округляющим слова голосом, упираясь подбородком в набалдашник палки, зажатой коленями. – Так, может, отец побыл бы с сестрой? Возможно это?

"Вот оно, главное, вот оно", – проскользнуло в сознании Сергея, и лицо Свиридова как бы приблизилось к нему, и ввалившиеся щеки Свиридова сдвинулись, точно его пытала изжога, – он отставил палку, налил из графина в стакан, отпил – были слышны жадные щелчки глотков. Морозов, прижимая ладонь ко лбу, из-под этого козырька наблюдал за Сергеем, а ему нужно было вытереть пот на висках, но он не делал этого с усилием не меняя прежнего выражения лица.

– Отец не может быть с сестрой.

– Отец в Москве, Сергей? – спросил тихо Уваров.

– Да. Но какое это имеет значение? – возразил Сергей и тотчас увидел: Уваров, удивленно улыбаясь, развел над столом руками.

– Я имею право поинтересоваться как коммунист у коммуниста.

– Имеешь.

Морозов, не отнимая ладони от лба, из стороны в сторону качал головой и уже гневно не смотрел на Сергея, а словно бы страдальчески прислушивался к его голосу.

– Ах, Вохминцев, Вохминцев! – проговорил он. – Что же вы, что же вы!..

– Вот, Игорь Витальевич! Вот работа нашего партийного бюро, вот он – наш либерализм!

Свиридов с треском оттолкнул стул – опираясь на палку, восково-желтый, двигая прямыми плечами, быстро захромал перед столом.

– Вот, Игорь Витальевич! – Он выкинул сухой, подобно пистолету, палец в направлении Сергея. – Вот они, наши коммунисты! Ложь! Эт-то же страшно, коли есть такие коммунисты и иже с ними! Страшно! Ты знаешь? Знаешь?.. – И порывисто перегнулся через стол. – Вчера ночью был арестован студент первого курса Холмин. За стишки, за антисоветские стишки, которые строчил под нашей крышей! Вот они, смотри, – сочинения! – Он застучал ребром ладони по листу бумаги на столе. – Вот они. "А там, в Кремле, в пучине славы, хотел познать двадцатый век великий, но и полуслабый, сухой и черствый человек!" Понимаешь, что мог… мог написать этот… этот гад, который учился с нами!

– Я бы и не читал эту подлость вслух, – заметил Уваров. – Противно…

– При чем здесь я? – спросил Сергей с сопротивлением. – Знать не знаю никакого Холмина! Какое это имеет отношение ко мне?

– Отношение? Нужно отношение? Хорошо! – Свиридов съежил плечи, стискивая палочку, и плечи его превратились в острые углы. – Ты врешь нам, врешь недостойно коммуниста!

– Прошу поосторожней со словами…

– Брось! Ты не женщина! Слушай правду. Она без дипломатии! Ты врешь нам, трем членам партийного бюро, коммунистам, врешь! Не так? Твой отец арестован органами МГБ! И ты приходишь сюда и начинаешь врать, выкручиваться, загибать салазки! Как ты дошел до жизни такой, фронтовик, орденоносец! Кому ты врешь? Партии врешь! Партию не обманешь! Не-ет! – Он затряс пальцем перед подбородком. – Не обманешь!

Морозов перебил его:

– Павел Михайлович! – И добавил несколько тише: – Прошу, не горячитесь.

– Я говорю правду, Игорь Витальевич! Я не перестану бороться с гнилым либерализмом, который развели в институте! Мы коммунисты и должны говорить правду в глаза! – не так накаленно, но жестко выговорил Свиридов и заковылял к Сергею. – Ты знал, что, как коммунист, обязан был написать в партбюро о том, что отец арестован? Или ты первый день в партии?

– Мой отец невиновен. Произошла ошибка.

– Ты что – гарантируешь? Подумай трезво – органы ошибочно не арестовывают. Может быть, гарантируешь невиновность Холмина, а? Давай не будем разговаривать по-детски. Факты – упрямая вещь. Ты что же – органам МГБ не доверяешь?

Сергей встал, и что-то горячо повернулось в нем, как в самые ожесточенные минуты боя, он уже не хотел оценивать отдельные слова Свиридова, бьющие в лицо сухой пылью, он улавливал и понимал лишь общий смысл близкой опасности. Он еще ждал, что Морозов вступит в разговор, но тот, прикрыв лоб козырьком руки, молча глядел в окно.

– Может быть, ты скажешь, что Холмина арестовали по ошибке? – цепко и зло спросил Свиридов. – Вот наш коммунист, твой товарищ Аркадий Уваров, сам нашел эти поганые стишки в его столе. Ты понял, чем пахнут эти стишки?

– Нехорошо, Сережа, нехорошо, – мягким голосом заговорил Уваров. – Сын за отца, конечно, не отвечает. Но ведь были у тебя, Сережа, личные контакты с отцом, разговоры откровенные были. Чего уж скрывать. И если ты замечал что-либо – надо быть бдительным… И тем более ты обязан был сообщить об аресте отца в партбюро.

Все время, когда Свиридов говорил, он сидел, опустив веки, но при словах его о найденных в столе стихах он из-под век глянул на Свиридова с короткой ненавистью и, заговорив, сейчас же перевел взгляд на Сергея – голубизна глаз была непроницаемо улыбчивой.

– В этом случае коммунист должен быть выше личного, Сережа. Отец это или жена… Знаешь, наверно: в гражданскую войну бывало – сын против отца воевал. Классовая борьба не кончена еще. Наоборот, она обостряется. Если поколебался – моральная гибель, конец…

И Сергей понял: это была тихая, но беспощадная атака на уничтожение – Свиридов верил каждому слову Уварова. Было четыре года затишья, звучали случайные редкие выстрелы – устойчивая оборона, белый флаг висел над окопами – расчетливый Уваров выждал удобные обстоятельства, и силы, которым Сергей теперь не мог сопротивляться, окружали его, охватывали тисками, как бывало только во сне, когда один, без оружия попадешь в плен – немцы тенями касок вырастают на бруствере, врываются в блиндаж, связывают, и нет возможности даже пошевелить рукой…

В эту секунду он осознал все – в бессилии он отступал. И вдруг его недавняя унизительная улыбка, фальшивое, непроизвольное рукопожатие показались ему взяткой, которую он, растерянный, впервые за все эти годы дал Уварову за лживый между ними мир.

– Не знал, – проговорил Сергей хрипло. – Не знал… Почему я не знал? А что я должен говорить об отце? Подозревать отца? За что? В чем? Отец делал революцию… Он старый коммунист… Подозревать отца? Ты что говоришь? Что ты мне советуешь? Так только фашистские молодчики могли…

Он взглянул на Уварова, на его мужественный, сильный подбородок – стол разделял их. Уваров сидел неподвижно, полуприкрыв глаза, и утомленно-сожалеющим было его лицо.

– Вохминцев! – крикнул Свиридов, хромая к столу. – Молчи! За эти слова – знаешь? Гонят из партии! Ты… коммунист коммуниста! Как смеешь?

– Он уже не коммунист, – печальным голосом произнес Уваров. – Жаль, но он в душе уже не коммунист. Разложился… Очень жаль! Хороший был парень.

– Я плевать хотел на то, что ты думаешь обо мне. И не вам, Свиридов, судить. Потому что вы верите не себе, а ему, вот этому "принципиальному" парню… с душой предателя! – проговорил Сергей, как в холодном тумане. – Вы верите ему, я буду верить себе!

– Достаточно! Прекратите! Можете идти, Вохминцев. Когда будет нужно, вам сообщат. Идите, идите…

Был это голос Морозова, и Сергей, все время ожидавший вмешательства, искоса посмотрел на него: то, что Морозов в течение этих минут как бы не участвовал и не замечал боя, который шел рядом, и то, что он сейчас неуклюже и не вовремя оборвал этот бой, уже ничего не решало.

– Вам, Вохминцев, необходимо в партбюро заявление… в связи с отцом. Все, что нужно. Можете завтра принести. Это вам ясно?

И Сергей нехотя и упрямо ответил:

– Заявление, Игорь Витальевич, я писать не буду. Отец не осужден. А то, что он арестован, знаете сами.

– Идите! – Морозов полоснул глазами в сторону двери. – Слышите вы? Идите! Немедленно!

– Жаль. Очень жаль, – сказал Уваров задумчиво.

Он вышел из кабинета, в горле жгла металлическая сухость, ломило в висках – головные боли в последние дни стали повторяться, – и все туманилось в сером песочном свете: приемная, солнце на паркете, кожаный диван, столик с телефоном; и голос Иннесы тоже был вроде бы соткан из серого цвета:

– Как, Сергей?..

Он машинально посмотрел на ручные часы, хотя безразлично было, сколько прошло времени, и странно улыбнулся Иннесе.

– Вам не хочется холодного пива или мороженого? В жару это идея, правда?

Не разобрал, что ответила она, помешал звук открываемой двери – Уваров со Свиридовым выходили из кабинета Морозова, – и, повернувшись спиной к ним, Сергей договорил нарочито спокойно:

– Вам не хочется выпить, Иннеса? Закатиться куда-нибудь в ресторан – великолепная идея! Разлагаться так разлагаться.

Он затылком почувствовал: замедлив шаги, они проследовали в коридор. Он был рад, что они услышали его. В конце концов было ему все равно.

– Серьезно, Иннеса, – сказал он иным тоном, через силу, естественно. – Не хотите ли вы куда-нибудь пойти со мной? Ну в ресторан, в кафе, в бар – куда хотите. Мне хотелось бы…

– Я не могу. На работе, Сережа.

– Какие формальности, Иннеса! Институт пуст, никого нет, одни уже на практике, другие на каникулах, черт бы их драл. Морозов сейчас уйдет. Что ему тут делать? Идемте, Иннеса! Вы ведь говорили, мужчина должен все время улыбаться.

– Потом. Ладно? Завтра. Ладно? Но завтра ты не захочешь. – И, заглядывая ему в глаза, спросила: – Замучился… Плохо тебе?

Она сильно, по-мужски взяла его за руку и слегка прикоснулась губами к щеке – это был какой-то дружественный знак понимания, – спросила снова:

– Замучился, Сережа?

Она больше ни о чем не спрашивала.

– Нет, – сказал он и зачем-то тронул щеку, где коснулись ее губы, усмехнулся: – Нет. Счастливо, Иннеса.

– Сч-частливо-о! – ответила она. – Завтра ты не придешь, нет?

– Я не знаю, что будет завтра.

12

Вернулся домой поздно.

Он долго не попадал ключом в отверстие замка, а когда открыл дверь, в первой комнате – полумрак; светил в углу на диване зеленый ночник, и прямо перед порогом стоял Константин, покусывая усики.

– Ты? – спросил Сергей, пошатываясь.

– Я.

– Как Ася?

– Ты готов? – спросил Константин серьезно.

– Я спрашиваю, как Ася? Какого… ты еще?

– Все так же. Был профессор и врач из районной. У нее что-то нервное. Нужен покой. Ты где надрался? И в честь какого торжества?

– Ася, Ася… – сказал Сергей, нетвердыми шагами подошел к дивану, сел, сутуло наклонился, расшнуровывая полуботинки. – Пьют от слабости, – заговорил он шепотом. – Я понимаю. Я не от слабости… Я никогда ничего не боялся… даже смерти… Ни-че-го…

Сергей ниже склонился к ботинкам, дергая шнурки, и вдруг согнутая, обтянутая рубашкой спина его затряслась, и неожиданно было слышать Константину глухие, сдавленные звуки, похожие на проглатываемый стон. Он будто давился, расшнуровывая ботинки, все не разгибаясь, и Константин, в первый раз увидев его таким, заторопился с неистовой энергией:

– Сережка, идем в ванную, старина! Надевай тапочки. Пошли! Душ – великолепная штука. По себе знаю. Надирался как змей. Обдает свежестью – и ты как огурчик. Ко всем дьяволам философию! Истина в душе, за это ручаюсь! Где эти тапочки? Сейчас ты узнаешь, что человечество недаром выдумало душ!

– Не зажигай света, – шепотом попросил Сергей, не разгибаясь. – Я сейчас… подожди.

– Пошли, Серега. Поверь мне. Примешь душ – увидишь небо в алмазах. Пошли! Жизнь не так плоха, когда в квартире есть цивилизация.

Он обнял его одной рукой, довел до ванной, задевая за развешанное на кухне белье, пахнущее сыростью, сказал:

– Давай! Выход из всех положений.

Этот благостный душ был ожигающе свеж, колкие струи ударяли по плечам, по груди: сразу озябнув, Сергей подставил лицо, крепко зажмурясь, навстречу льющемуся холодному дождю, и в этом водяном плену, перехватывающем дыхание, вспомнил, трезвея, о тех солнечно-морозных утрах зимы сорок пятого года, когда после пота, грязи передовой он был влюблен в эту воду, в эту ванну – ни с чем не сравнимое чудо человечества, как тогда счастливо казалось ему.

– Теперь растирайся до боли! Почувствуешь себя младенцем! – Константин приоткрыл дверь, подал ему мохнатое полотенце, затем крикнул из кухни: – Я сейчас крепкий чай сочиню. И все будет хенде хох!

Сергей не отвечал, растираясь колючим полотенцем, – тишина была в доме, как на степном полустанке, и движений Константина на кухне не было слышно.

В распахнутое окошечко ванной прохладно тянуло ветерком летней ночи, чернело звездное небо за близкими силуэтами лип, и слабо доносились далекие паровозные гудки с московских вокзалов.

Когда Сергей вышел из ванной, Константин курил около плиты, незнакомо застывшими глазами смотрел на закипавший чайник, на тоненько дребезжащую крышечку.

– Я тебя ждал сегодня, – сказал он.

– Дай сигарету.

– Я тебя ждал. Хотел поговорить. Очень…

– Сейчас ничего не буду рассказывать. До смерти устал. Дай сигарету и спички. – Сергей ногой подволок к столу табуретку. – Ася меня ждала?

– Сначала была Эльга Борисовна, потом я. Ты ничего не знаешь?

– Я многого не знаю, Костька… – вяло сказал Сергей. – Но меня ничем уже не удивить.

– Н-да…

Константин полотенцем снял крышку чайника, прищурился на булькающий кипяток, проговорил непрочным голосом:

– Трудно мне сказать это тебе…

– Тогда не говори.

Было молчание. В ванне щелкали, отрывались от душа капли.

Константин все так же глядел на бурлящую воду, на пар, с тихой решимостью сказал:

– Слушай, Серега… Вот что. Я люблю Асю. Я хотел, чтобы ты… Я люблю ее. И вообще… это так.

Константин со всхлипом затянулся дымом сигареты так, что поднялась грудь под полосатой ковбойкой, и договорил с длительным выдохом:

– Я должен был тебе сказать. Я люблю Асю. С сорок пятого. Когда ты был еще в армии.

– На кой черт ты мне говоришь это? – Сергей хмуро посмотрел на Константина. – То есть как любишь? В каком смысле?

Никогда он всерьез не думал об этом, но порой все же появлялась мысль, что, наверное, когда-нибудь вечером зайдет за Асей совсем незнакомый парень, лица которого он не мог представить, ее однокурсник, наделенный теми качествами, которые могли бы понравиться ему; он всегда был спокоен за нее, ибо была непоколебимая уверенность, что не мягкий отец, а он спустит с крыльца любого, кто попытается хотя бы намеком оскорбить его сестру. Он считал, что обладает силой покровительства старшего брата в семье. И то, что Константин нежданно открылся ему, вызвало в нем не удивление, а чувство чего-то неестественного, не имевшего права быть. Он знал Константина со всеми его слабостями, и если бы он сказал сейчас о каком-то очередном увлечении своем, только не о любви к Асе, это было бы вполне естественно и закономерно.

– Вот что, – проговорил Сергей, – с меня хватит всего… Я всем сыт по горло. Не понимаю тебя. Ты прошел огонь, и воды, и черт те что, а Ася святая. Ей нужен парень… ее поколения. Что у вас общего? На кой черт ты говоришь это? Я хочу спать. Мне надо выспаться. Основательно выспаться, Костька. У меня что-то часто стала болеть башка. Я устал.

– Все-таки выпей чаю, – посоветовал Константин. И замолчал с мрачным, замкнутым лицом; смуглые пятна проступили на скулах, в темно-карих глазах пригасло обычное выражение иронически настроенного ко всему человека, раз и навсегда когда-то осознавшего зыбкость истины.

– Считай, что этого разговора не было, – сказал он, и, показалось Сергею, голос его не дрогнул. – Кстати, тебе… звонили… Звонила Нина. В десять вечера. Забыл передать. Я с ней очень мило поговорил. Возьми чайник.

Ручка чайника была невыносимо горячей, Сергей ощутил его ошпаривающую тяжесть и мгновенно перебросил чайник в другую руку.

– Спасибо. Уже не нужно.

– Что?

– Спасибо. Уже не нужно. Пойдем чай пить?

– Я ужинал. Пойду к себе. На верхотуру. Сверху, как говорят, виднее. Завтра утром – тю-тю! – уезжаю на практику. Под Тулу, – сказал Константин. – А все же, Серега, ты считал и считаешь меня за пижона. Так? Откровенно…

– Брось! Ты знаешь, как я к тебе отношусь?

– Нет! Но ведь кто понимал друг друга, как не мы с тобой, кто? И уж если откровенно… ты всегда был серьезный малый, и меня тянуло к тебе, а не тебя ко мне. И я у тебя кое-чему научился, а не ты у меня. Так?

– Брось сантименты, Костька. Я просто был "чересчур смелым человеком" и ничему не научился. А жаль.

– Будь здоров! И не городи ерундовину перед сном – вредно.

Константин взбежал по лестнице на второй этаж.

Здесь, наверху, он прошел сквозь темноту коридора в свою комнату, ощупью нашел выключатель, зажег свет; и его окружил давно привычный ему хаос холостяцкой обстановки – пыльные книги в громоздком шкафу, иллюстрированные, затрепанные донельзя журналы, повсюду раскиданные на стульях, порожние бутылки из-под пива на подоконнике, кинофотографии Дины Дурбин над письменным столом, пепельница-раковина, переполненная окурками; на тумбочке – портативная с пластинками мировой "джазяги" радиола, по случаю купленная в сорок пятом году у летчика, приехавшего из Венгрии. Но чего-то не хватало ему. Он не находил себе места. Ему не хотелось спать.

Он включил радиолу на тихий звук, полулег в мягкое облезлое кресло, вытянулся в нем – пластинка раскручивалась, шипела, возникли точно отдаленные пространством звуки джаза, – и он, слушая хрипловатый низкий женский голос и потирая лицо, горло, морщась, напевал шепотом: "О Сан-Луи, ты горишь вдали…"

Ночью Сергея разбудил телефонный звонок.

Минут сорок назад, чтобы уснуть, он принял люминал, найдя снотворное в аптечке отца, и сон тяжело потянул его во тьму. Он чувствовал, как засыпал, и чувствовал, как нарастает что-то неспокойное, смутное, то приближаясь, то удаляясь, – как человек, как летящее тело между небом и землей. Но это не было ни человеком, ни телом. Что это было, он не мог понять.

… Потом появились какие-то темные, как туннель, ворота, а позади – он видел – под луной блестела каменная площадь. И он вбежал под арку – преследовал его, настигал, бил его в спину грохот подкованных сапог.

Этот грохот раздавался на весь город. А людей нигде не было на пустынно мертвенных улицах. Только стучали, приближаясь, железные подковы сапог, отдаваясь тоской в сердце.

Он бежал через арку, через черный туннель, он заметил впереди светящееся под луной отверстие выхода. Но мысль о том, что он совсем один в городе, что у него нет оружия, кидала его как сумасшедшего из стороны в сторону. Щупая пустую кобуру, выбившись из сил, он домчался до выхода. Как спасение, как передышка, открылся этот выход… Четыре силуэта вышли навстречу ему, загородив проход из туннеля. Он не видел их лиц, не видел их мундиров, но знал – впереди немцы. И в то же время донесся металлически ударяющий цокот подков за спиной. И он понял, что пропал, что его окружили и нет выхода из смертельной ловушки – это конец, его предали…

Отступая, он еще напрасно рванул пустую кобуру на боку, – и тут что-то душное, цепкое навалилось на него, ломая тело, выкручивая руки. Вырываясь из тисков, он осознавал, что это последнее в его жизни, что он погибнет сейчас, и почему-то особенно ясно успел заметить за спинами людей в черном чье-то очень знакомое огромное лицо с усиками, но кто это был – никак не мог вспомнить. И вдруг узнал это лицо по крутому подбородку, по улыбающимся губам и, узнав, крикнул, задохнувшись: "Уваров? Уваров!.. Где, сволочь, твой партбилет? Сжег?" – И от удара, падая под сапоги, уловил радостный знакомый рев: "В сердце! Бейте его в сердце! В сердце!.. Он сейчас умрет!"

Сергей очнулся от этого крика, от назойливого постороннего звука.

Открыл глаза – огромная, тяжелая, раскаленная, во все окно луна светила душно и нацеленно – прямо в зрачки ему. Он лежал, боясь оторвать взгляд от нее, боясь пошевелиться, скачущими рывками билось сердце; казалось – оно разорвется. "Это сон, неужели сон?" – спросил он себя, приподнялся – настойчиво звонил телефон, накрытый подушкой.

И этот придавленный настойчивый звук стряхнул с него одурманивающий кошмар сна.

Он вскочил с постели, снял трубку.

– Да, – сказал он хрипло, глядя на отсвечивающие под луной часы на столе. Шел второй час ночи.

– Прости, пожалуйста, я разбудила тебя? Ты спал? Сережа, я хочу тебя увидеть! Обязательно! Сегодня, сейчас!

– Кто это? – Он еще плохо соображал; колотилось сердце и после сна, и после торопливого в трубке голоса: – Кто это?

– Не узнаешь? Это я… Я тебе звонила! Я тебе вчера звонила, сегодня звонила…

– Кто это? Ты мне звонила? – переспросил он. – Нина?..

– Да, да! Я вчера вернулась, я тебе звонила. Послушай… Я звоню из автомата. Я сейчас приеду к тебе… Ты слышишь, Сережа?

– Я не могу сейчас, – выговорил он. – Я не могу… И не надо мне звонить.

– Сере-ежа!..

Он оборвал разговор и, накрыв подушкой телефон, с тоской почувствовал, что не так говорил, не так ответил, что не думал все это время о ней, о ее муже, который вернулся в Москву. И как только опять лег и увидел висевшую в квадрате окна чудовищно красную душную луну, почудилось – были порваны все реальные нити с миром.

Снова затрещал под подушкой телефонный звонок, похожий на задушенный крик. Он оглянулся на дверь в комнату Аси, затем схватил свою подушку и накрыл ею телефон – так было легче ему.

Телефон трещал слабым, жалобным звонком, сжатый подушками. Его звук походил на прерывистый комариный писк.

Потом он замолк. С ударами крови в висках Сергей лежал, не испытывая облегчения. Предметы в комнате сместились, потонули в тени – луна заметно сдвинулась над железными крышами к краю окна, был виден из-за рамы багровый раскаленный кусочек ее. И стояло в мире такое безмолвие, какое бывает, когда в лунную ночь переползает через бруствер на нейтралку разведка – туда, в сторону немого гребня немецких окопов…

Он услышал с улицы легкий шум подвывающего мотора, потом четкий и сильный щелчок дверцы, и сейчас же побежал стук каблуков – уже во дворе.

"Неужели она? Не может быть", – подумал, еще сомневаясь, Сергей и потянул со стула брюки, от волнения не попадая ногами в штанины; робкий, короткий звонок забулькал в коридоре.

Он бросился к двери по темному коридору, нажал, открыл замок и, не говоря ни слова, быстро вернулся в комнату, оставив дверь открытой.

– Сергей!

– Здесь спят.

– Сергей!

В сумраке забелел плащ – она вошла, затихла, остановилась за порогом комнаты.

– Зачем ты приехала? – спросил он нерассчитанно громким голосом.

– Сережа, – сказала она и с робостью выступила из сумрака в лунный свет. – Я не могла ждать. Ты послушай…

– Зачем ты приехала? Для чего? – спросил он холодно.

– Сере-ежа-а, я ничего не понимаю…

Она как-то неумело, не по-женски заплакала, приложив ладони к груди, и, плача, опустилась на стул, сжавшись, локтями доставая колени. Он смотрел на нее растерянно.

– Идем, – сказал он. – Разбудим Асю. Идем. Я провожу тебя.

13

– Я сегодня узнала все…

– Что ты узнала?

– От Аркадия… от Уварова. Он не был два года и зашел сегодня…

– Ну и что? Что ты узнала?.

– Послушай, Сергей, я жалею, что хотела помирить тебя с ним! Жалею! Думала, все проще… Я просто верила Тане. А он притворялся, ждал. И дождался.

– Ты это хотела мне сказать?

– Послушай, Сережка, перестань! Как все мелко, ужасно мелко по сравнению… что случилось с твоим отцом! Это самое страшное, что может быть. И еще смерть.

– Это он рассказал?

– Будь осторожен! Пойми, он не шутит, он пойдет на все. Не горячись на партбюро, будь доказателен. И взвесь все – это главное. Уваров не так прост! Знаешь, что он сказал? "Ну все, конец, ваш Вохминцев испекся!" И какое было лицо – спокойное, лицо победителя! Сережа, послушай… Он сказал: завтра или послезавтра будет партбюро. У тебя есть время. Если оно тебе нужно. Знаю, ты можешь быть сильным, но ты… Пойми, они не шутят! Они не шутят!

– Что ж, спасибо… Я проводил тебя до Серпуховки.

– Подожди! – попросила она.

Они стояли на углу, в густой тени каменного дома, возле наглухо закрытого подъезда.

– Еще… – сказала она.

– Что "еще"?

– Еще проводи. Мне страшно. – Она поежилась.

Пустынная Серпуховская площадь с темным прямоугольником универмага, низким зданием шахты строящегося метро была огромной, безжизненно-синей; под луной металлически блестели дальние крыши, и маленькая фигурка постового милиционера посреди пустой площади казалась неподвижной, неживой. Луна будто умертвила город, и даже не было ночных такси, обычно стоявших на углу.

– Сергей…

– Пойдем, – прервал он.

Она замолчала. Он не смотрел на нее.

Но, когда свернули на узкую Ордынку, стало темнее на тротуаре от застывших теней лип, тихая мостовая за ними лежала мертвенно-гладкая, полированная под лунным светом. Он взглянул на Нину сбоку, и она чуть подалась к нему, словно хотела взять под руку, но не взяла, застегнула пуговичку плаща на горле, опустила подбородок. Они молчали.

Она шла, двигалась рядом, изредка касаясь его плащом, и он видел ее всю – от этих стучащих по асфальту каблуков, этого коротенького старого плаща до молчаливо сжатых губ, – и все было знакомо, нежно в ней, но одновременно не исчезала какая-то горькая неприязнь у него после того, как в этом же плащике он встретил ее с мужем возле метро, и муж говорил что-то, уверенно и не стеснительно обняв ее за плечи. Он хотел спросить просто: зачем он приехал, почему она не сказала об этом, но боялся, не хотел снова сбиться на тот отвратительный самому себе, неприятный тон, каким разговаривал, когда она вошла в его комнату: что бы ни было между ними, он не имел права унижать ее.

Ее каблуки стучали медленнее. Затихли.

– Мы почти дома, – послышался ее осторожный голос, и он увидел: она повернулась грудью, руки засунуты в карманы плащика, в глазах – ждущее выражение. – Спасибо. Ты меня проводил.

Он уловил этот взгляд и хмуро посмотрел вверх. Над аркой ворот, под тополем эмалированная дощечка с номером дома была, как прежде, мирно освещена запыленной лампочкой. Вокруг желтого огня хаотично вились ночные мотыльки, стукались, трещали о стекло, был легкий шорох в листве.

– Я не имел права, – сказал он, – разговаривать так с тобой…

– Еще, – попросила она, несмело улыбаясь краями губ, и робко сняла мотылька, упавшего ему на плечо. – Упал к тебе, – сказала она, – прости…

– Что, Нина?..

– Скажи что-нибудь еще. Я прошу…

Она раскрыла ладонь, поднесла к глазам, внимательно рассматривала белого мотылька, который полз по ее пальцам, и Сергей видел ее наклоненный лоб, руку, и в эту минуту ненужное внимание к этому мотыльку вдруг показалось ее правдой, ее естественностью.

– Ну, теперь все, – сказала она и стряхнула мотылька.

– Что "все"? О чем ты говоришь? – спросил он и так порывисто обнял ее за плечи, что у нее безвольно-жалко откинулась голова. – Я не понял, что "все"?

– Я люблю тебя, Сере-ежа… А ты? Ты?

Она качнулась к нему, повторяя: "А ты? Ты?" – и он, чувствуя, что задыхается, стал сильно, как будто хотел ей сделать больно, целовать ее в губы, в подбородок, в глаза.

– Я хочу тебе объяснить. Да, мой муж был в Москве. Ты знаешь, что с ним случилось?

– Нет.

– У него неудача с экспедицией. Его отзывали в Москву, а он не ехал. Он боялся встречи с московским начальством. Ему могут больше не дать экспедицию.

– Он воевал?

– Да. Он майор, командовал саперной ротой.

– Ну и любил тебя?

– На второй месяц сказал, чтобы я не ограничивала его свободу. Потом узнала, что он ездил в районный городок к одной женщине. Я собрала чемодан и перевелась в другую экспедицию. Потом – в Москву. Не будем говорить об этом…

Они помолчали.

– Я только сейчас вспомнила… Знаешь, что он сказал? "Сергей – декабрист, а наше время не для декабристов".

– Кто это сказал?

– Уваров. Ты понимаешь, что это значит?

– То, что сволочь, для меня не открытие. Но он забыл, что наше время не для таких подлецов, как он.

– Он сказал, что ты уже не коммунист, что тебя выгонят из института, Сережа. Но я не хочу верить…

– Если даже со мной что-нибудь случится, я пойду работать шахтером, забойщиком, я могу носить мешки, грузить вагоны. Я все могу… Только… Только бы…

– Что, Сережа?

– Только… Я хотел бы, чтобы никто не брал чемодан и не переводился в другую экспедицию.

– Сере-ежа-а, ты не должен об этом… Ты никогда не думай, что я могу… Я могу бросить все, понимаешь? И пойти с тобой уголь грузить, что угодно! Я не знаю, как это передать – что я чувствую к тебе… Как это передать?

– Этого не будет, чтобы ты грузила со мной уголь, этого никогда не будет… – говорил он с нежностью и отчаянием, исступленно обнимая и целуя ее в ледяные губы. – Ты увидишь, этого никогда не будет…

В тишине тоненько и звеняще тикали часы на стене.

Константин, уже одетый, сидел в кресле, растирая рукой грудь, – зябкость утра, вливающаяся через открытое окно, щекотно касалась кожи лица, – и прислушивался к ранней возне воробьев в дворовых липах. Потом воробьи с резким шумом брызнули под окнами из розовеющих ветвей: стукнула форточка на нижнем этаже – одинокий звук эхом раздался в пустоте спящего двора. Ему представилось почему-то, что форточку закрыли в комнате Аси, и Константин, вмиг очнувшись, вспомнил о времени своего отъезда.

"У меня есть четыре часа, – думал он. – Я сначала зайду к ней, потом я пойду туда… Успею ли я все сделать, все как нужно, все как надо? А что раньше, коленки дрожали – не мог отнести эти деньги? Вот они, быковские десять тысяч. Что ж, деньги лежали у меня две недели. Долго собирался. Будет вопрос: "А чемоданчик-то с бостоном в Одессу вы привезли?.." Что докажешь? А может, сказать – нашел деньги?.. К черту их! Смотреть на них не могу! Так что же, Костенька, действуй, вперед, милый, подан свисток атаки, хватит лежать в окопах, в тебя стреляют, в Сережу, в Асю… и не холостыми патронами, а бьют наповал, в голову целят!.."

Константин, охваченный холодком, встал к чемодану и, раскидав белье, вынул со дна завернутую в газету пачку денег, вложил ее, туго надавившую на грудь, во внутренний карман.

Сделав это, он стал бросать белье и ковбойки в чемодан и, захлопнув крышку, щелкнул никелированными замками – все было готово. Он знал, что не вернется сюда до осени – практика на шахтах длилась два месяца. Он оглядел комнату без сожаления – этот когда-то уютный и привычный ему беспорядок – и ничего не тронул, ни к чему не прикоснулся, только накрыл старой газетой ящик радиолы. "Оревуар, старина!"

"Вот и все, Костенька, – сказал он себе, – вперед, милый!"

Когда, заперев комнату, Константин спустился по лестнице на первый этаж и тут, стараясь не натолкнуться на вешалки, прошел тихий коридор, нигде не было ни звука – дом еще спал. Константин задержался перед дверью Вохминцевых с желанием постучать, разбудить и Сергея и Асю, но, так и не решившись, подсунул под дверь записку в конверте, написанную ночью.

Старый и чистый асфальт двора показался в этот час зари огромным и пустынным. И было странно, что во всех окнах неподвижно висели алеющие занавески и были закрыты двери парадных – везде покой, сон, и только одна стая проснувшихся на рассвете воробьев все сновала, чирикала, возилась в липах над окнами Вохминцевых, и от этой возни дрожала, покачивалась там багровая листва.

Он стоял и смотрел на окна в комнате Аси: в тени они отливали скользким мазутным светом.

Потом, переборов себя, весь озябнув, он подошел и едва слышно, ногтем, не постучал, а притронулся к стеклу три раза.

И с замиранием в горле глядел вверх, ждал.

Он постучал еще – худенькая рука отдернула занавеску, за стеклом мелькнуло плечо Аси, распахнулась форточка над его головой, и он расслышал ее голос:

– Костя, Костя, это ты, да?

И Константин, увидев в это мгновение ее лицо в форточке, упавшие на глаза короткие волосы, сказал глухо:

– Я уезжаю в Тулу, Ася. На практику. До свидания. Я уезжаю…

– Костя, Костя, я слышала твои шаги. Ты ходил у себя в комнате. Ты разве не спал, Костя? – проговорила она шепотом в форточку, взобравшись на стул, и глаза ее испуганно увеличились. – Чемодан… Ты с чемоданом?

– Я уезжаю в Тулу, Ася, – повторил он. – Записка Сережке под дверью. Для него. До свидания, Ася, не болей… Ну его к черту – болеть! – Он улыбнулся ей. – До свидания! До осени!

– Костя, Костя, что же будет?

– Прекрасно будет.

Он прощально поднял руку, пошевелил пальцами, все стараясь улыбаться ей, и тогда увидел, как она прижалась лбом к стеклу и заплакала, со страхом глядя на него сквозь свесившиеся волосы, и стала кивать ему и тоже подняла руку, приложила ее к стеклу.

И он отошел от окна, не поворачиваясь, пошел спиной вперед по асфальту пустынного двора.

14

– Ася, я в институте задерживаться не буду. Тебе полежать надо. Зачем ты вставала к телефону?

– Ты спал. А из партбюро звонили два раза. – Она перевела на него темные на бледном лице глаза: сидела на кровати, в накинутом на плечи халатике, в тапочках на босу ногу, отвечала ему шепотом: – Ты ничего не слышал? Приходил Константин прощаться. Он уехал на практику. Оставил тебе письмо. Сережа, ты не вызывай больше врачей. Мне лучше. – Она отвернулась к стене. – Бедный папа, где он сейчас? Как мы будем без него? И как он без нас? Как он?

– Ася, позавтракай и ложись. Я не буду задерживаться. Я уверен: ошибки потому ошибки, что их исправляют.

Он спал всего часа три (вернулся домой на заре), и, когда вышел на крыльцо, на утреннее слепящее солнце, все было, казалось, в песочной дымке, и что-то мешало глазам, резало веки, болели мускулы. Он чувствовал усталость, и долгое, намеренно тщательное бритье и горсть колючего одеколона не освежили его полностью.

– Добрый день, здравствуйте, Сергей Николаевич! – раздался из этого неясного, как бы суженного мира кашляющий голос. – Добрый день!

Возле крыльца, в жидкой тени, Мукомолов в нижней рубахе щеткой буйно чистил, махал по рукавам висевшего на сучке липы старенького пиджачка, в зубах торчала погасшая папироса. Завидев Сергея, он с лихостью потряс щеткой в воздухе в знак приветствия.

– А вы знаете, она права! – воскликнул он, смеясь одними глазами. – Да, да, женщины часто бывают правы! Могу сообщить вам – меня разбирали!

– Где разбирали? – спросил Сергей, не сообразив еще, и, хмурясь, зажег спичку, поднес к потухшей папиросе Мукомолова.

– В Союзе художников! – Мукомолов заперхал от дыма. – Нацепили столько ярлыков, что, будь они ордена – груди не хватило бы! Так и обклеили всего, как афишную будку. – Он закашлялся, щеки стали дряблыми. – Простите, Сергей, я несколько… очень устал, выдохся вчера. На это наплевать. Это все чепуха, мелочи, дрязги… Да, да. Это чепуха! Ниоткуда меня не выгонят, я зубастый!

Он согнал с лица возбужденное выражение – и сразу погас, морщины проступили в уголках глаз его.

– Простите меня, как с Николаем Григорьевичем? Что известно? А все остальное – чепуха, чепуха. Не обращайте внимания.

– Пока ничего.

– Н-да! А как Асенька?

– Кажется, лучше.

– Это уже хорошо. Заходите вечерком. Буду очень рад, очень рад.

Эта оживленность Мукомолова не была естественной, он заметно как-то постарел, бородка островками заблестела сединой и словно бы согнулась спина, ослабла походка – это все видел Сергей, но в то же время не видел, все это смутно проходило мимо его сознания.

Только на троллейбусной остановке он понял, что торопился, хотя знал, что торопиться было бессмысленно.

Он несколько удивился тому, что заседание партбюро проходило в директорском кабинете.

Слои дыма замедленно переваливались в солнечных этажах над столом, и кожаные кресла в кабинете, зеленое сукно стола, графин с водой, белеющие листки бумаги, карандаши на них были неистово накалены июльским зноем. Уличный асфальтовый жар душно и маслено входил в окна, лица лоснились потом.

Сергей сидел в стороне от стола, около тумбочки, вентилятор, звеня тонким комариным зудом, вращался за его спиной. Прохладный ветер, дующий от шуршащих лопастей, немного освежал его; он то видел все реально, то темная пелена нависала над глазами, и тогда лица Свиридова, Уварова, Морозова за столом не были видны отчетливо. И в эти минуты он пытался всмотреться в насупленное лицо Косова и в не очень хорошо знакомые лица остальных членов партбюро, в углубленном молчании чертивших карандашами по листкам.

– Если он не понял этого, то должен понять. Я говорю прямо, в глаза ему. Обман партии – преступление. Понял ли он? Нет, как видно, не понял…

Его удивляло и то, что сейчас он был спокоен; и он даже усмехнулся чуть-чуть, расслышав этот сухой голос Свиридова. Он стоял за столом прямой – прямые узкие плечи, ввалившиеся лимонные щеки двигались, когда, выталкивая изо рта жесткие, бьющие слова, поправил желтыми пальцами толстый узел галстука, застегнул среднюю пуговицу на пиджаке.

"Зачем он поправляет галстук, для кого это? Почему он не снял пиджак – для официальности? Или торжественной строгости? Почему он? Почему именно он?.. У него гастрит или язва? И больная нога… был ранен? Верит ли он в то, что говорит?"

– Я изложил членам партбюро подробно все как было, когда Вохминцев пришел отказываться от практики. Это только факты.

Сбоку взглянув на Сергея, Косов, мрачно-замкнутый, медленно вынул из кармана брюк трубочку с вырезанной головой Мефистофеля, с железной крышечкой, сосредоточенно начал набивать ее табаком.

"Кто подарил ему эту трубку? Кажется, Подгорный… На подготовительном еще, в сорок пятом…"

– Вохминцев, возьмите пепельницу, – ровным голосом сказал Морозов.

"Он что, успокаивает меня?"

Сергей встал, подошел к столу, взял одну из расставленных на зеленом сукне металлических пепельниц, сел на место. И спокойно поставил пепельницу на подлокотник кресла. Все посмотрели на него: внимательно – Свиридов, мельком, как бы хмуро осуждая, – Уваров, вопросительно, из-под ладони, которой прикрывал лоб, – Морозов. Директор института, весь сахарно-седой, подтянув заметное брюшко, этот постоянно веселый профессор Луковский, в чистой крахмальной сорочке, натянутой на округлых мягких плечах, с засученными до полных локтей рукавами (горный мундир висел на спинке стула), молча поерзал на кожаном сиденье кресла в глубине кабинета, тоже достал папиросу, проговорил: "Хм" – и опустил белые брови.

"О чем они думают сейчас все? Они. Все… О том, что я обманул партию? О чем думает Луковский? И он, кажется, неплохо относился ко мне… О чем думает Косов?"

– Я хочу добавить еще к этому следующее, и мне не даст соврать Аркадий Уваров. Однажды во время встречи Нового года – и я, и Аркадий Уваров были в одной компании – Вохминцев демонстративно пытался сорвать тост за Иосифа Виссарионовича Сталина. Да, это было. И видимо, это, мягко выражаясь, не случайно…

Желтые щеки Свиридова сжимались и проваливались, сухие губы выбрасывали, как ржавые режущие куски железа, слова, и Сергей, глядя на высушенное лицо его, почему-то некстати подумал, что ему вредно есть мясо, и представил, как он брезгливо ест, двигая провалами щек, и как жена его (какая она могла быть?) и дети (у него, говорили, было двое детей) глядят на его щеки. О чем он говорит дома? И как? Или ложится на койку с грелкой и жалко стонет, страдая от болезни?

– И последнее… – Свиридов сухощавой, будто из одной кости, рукой налил себе из графина воды, выпил брезгливо – задвигался кадык над толстым узлом галстука. – И последнее… – Он наклонил сурово окаменевшее лицо, нашел на столе листок бумаги, помолчал, значительно оглядел всех. – Последнее… Это заявление в партбюро от члена партии и члена нашего партбюро Аркадия Уварова. Я его прочитаю…

С однотонным шуршанием вентилятор вращался на тумбочке, дуя на волосы Сергея теплым ветром, и из окна отдаленно доносились шум улицы, гудки автомобилей, крики детей на бульваре. А рядом, здесь, в папиросном дыму, в душной от толстого ковра под ногами, от нагретых кожаных кресел комнате – здесь настойчиво металлически звучал голос:

– "… назвал меня фашистом. Я считаю, что это самое низкое, самое грязное политическое оскорбление. И я как коммунист прошу партийное бюро разобраться в этом. Член ВКП (б) с 1945 года Уваров".

"В сорок пятом году, значит… Где он вступил в партию, в запасном полку? Конечно, так. На фронте его не могли принять. И впрочем, в запасном полку, если бы знали… Но он знал, где вступать".

– Перед тем как перейти к обсуждению дела члена партии Вохминцева, перед тем как спросить его, как он дошел до жизни такой, хочу добавить: мы, члены партбюро, авангард, мы в первую голову несем ответственность за высокую идейность членов партии и беспартийных, мы виноваты в том, что развели гнилое болото в институте. Заявляю со всей ответственностью: спустя рукава, нечетко работали, без огонька и потеряли принципиальную партийную бдительность! Арест первокурсника Холмина и… это позорное дело члена партии Вохминцева должны быть суровым уроком для всех нас. Прошу высказаться. Думаю, регламент устанавливать не стоит, поскольку дело слишком серьезное.

В тот момент, когда Свиридов произнес "развели гнилое болото в институте", Уваров подтверждающе закивал с серьезным лицом, директор института профессор Луковский неудобно, грузно опять зашевелился в глубине кресла, строго поднял и опустил седые брови. Весь институт знал: своими косматыми бровями профессор Луковский в официальных разговорах обычно скрывал доброту, веселую подвижность маленьких живых глаз, и Сергей не видел сейчас их – брови низко опущены, двигались белыми гусеницами, и лишь дедовское его брюшко, округлые плечи говорили о прежней его домашности. Было тихо, карандаши членов партбюро чертили по листкам.

"Кто будет сейчас выступать? Уваров, Луковский? Ах, Морозов…"

Морозов отнял ладонь ото лба, бегло глянул на Свиридова, произнес с грустной шутливостью:

– В порядке реплики, Павел Михайлович. Вы уж, думаю, чересчур смело заострили…

Он улыбнулся, обнажая щербинку меж передних зубов, и показалось Сергею, что реплика эта была подана только для того, чтобы как-нибудь разрядить обстановку.

– Гнилой либерализм никогда, Игорь Витальевич, до хорошего не доводит, – жестко отрезал Свиридов. – Мы перед лицом фактов. А факты – упрямая вещь. Когда я шел работать к вам в партийную организацию, надеялся: преподаватели, опытные коммунисты, будут помогать мне. Не всегда помогают. Студенты больше помогают – это тоже факт. Да, факт! Я прямо скажу – могу гордиться Уваровым как коммунистом, который помогал больше всех. И об этом я буду докладывать в райкоме.

– Хм, – полукашлянул, полупромычал профессор Луковский, завозившись в кресле, по-прежнему скрыв глаза косматым навесом бровей. – Мм… Хм…

Все посмотрели на Луковского, но он молчал, сопел недовольно, скрестив пухлые руки на животе.

– Прошу высказываться коммунистов.

Снова было тихо. Морозов, пожав плечами, начал задумчиво водить карандашом по бумаге. И то, что он никак не ответил Свиридову, то, что Свиридов заговорил о помощи Уварова, то, что его слова о беспомощности преподавателей невольно прозвучали как угроза и предупреждение, вызвало в Сергее не злость, не гнев, а какое-то насмешливое чувство к Свиридову и к замолчавшему Морозову.

– Прошу высказываться, время идет, товарищи члены партбюро.

– Что ж вы, дорогой мой, а? Как же это? Не понимаю, голубчик!

Заговорил профессор Луковский, слегка наклонясь вперед, к стулу перед креслом, где висел его директорский мундир, с недоумением взглядывая из-под бровей на Сергея; голос зазвучал распекающим тенорком:

– Что ж это вы, а? Солгали партбюро… мм… скрыли… о своем отце… и потом отфордыбачили еще такое, что ни в какие уклады не лезет, голубчик. Обругали хорошего студента, партийца, своего однокашника, фашистом. Вы же сами отлично воевали, знаете, что такое фашизм. Вы что же, позвольте спросить… мм… кхм… убежденно оскорбили его этаким политическим обвинением? Или вгорячах, так сказать, ляпнули: на, мол, тебе, ешь!

– Абсолютно убежденно! – ответил Сергей, и при этих словах обмякло, стало растерянным лицо Луковского, разом повернулись головы, и Сергей увидел: плечи атлетически сложенного малознакомого студента в синей футболке как-то бугристо напряглись; но Уваров не обернулся, не изменил позы – продолжал спокойно рисовать на бумаге.

– Этим словом не ляпают, Вячеслав Владимирович, я хорошо знаю ему цену, с войны! – сказал Сергей.

– Тогда извольте доказательства, дорогой вы мой… доказательства, если уж… хм!

– Пусть он расскажет вам, за что я бил ему морду однажды в ресторане, в сорок пятом году. Думаю, он это честно не расскажет!

– Да, пусть объяснит. Пусть объяснит Уваров! – на все стороны оглядываясь, вставил мускулистый парень в синей футболке. – Все надо выяснить, товарищи. А как же?..

И только сейчас Уваров оторвался от бумаги, проговорил устало и покойно:

– Почему же ты так уверен, Вохминцев? Я расскажу. Почему же… Что ж, разрешите мне, уж коли так далеко зашло.

Он кивнул Свиридову, аккуратно положил карандаш на расчерченный листок бумаги, потом не спеша поднялся, печально улыбнулся всем голубыми, покрасневшими глазами.

– Вот видите, получается странно, – заговорил он с мягким удивлением и как бы смущенно пробежал пальцами по светлым волосам. – Я не хотел даже здесь выступать. Почему – я объяснял это Свиридову перед партбюро. Ну что ж, если уж так, я должен объяснить. Хорошо. Коротко расскажу по порядку. Мы знакомы с фронта. Здесь Вохминцев напомнил о ресторане, видите ли, о нашей встрече в сорок пятом году. – Он в раздумье передвинул карандаш на сукне, уперся в стол пальцами. – Право, не знаю, мне очень бы не хотелось вспоминать одну трагическую историю и… ну… косвенно, что ли, утяжелять вину Вохминцева. И так достаточно. Но уж если он сам затронул, я вынужден рассказать. В сорок четвертом году, да, осенью сорок четвертого года, мы служили в Карпатах, я командовал второй батареей, Вохминцев – третьей. Да, я, кажется, не ошибаюсь – третьей. Ночью нас вызвали в штаб дивизиона, и Вохминцеву был отдан приказ немедленно выдвинуться вперед на танкоопасное направление, мне – прикрывать его орудиями с фланга. Ну, получилось, говоря вкратце, вот что: Вохминцев, то ли не разобравшись в обстановке, то ли еще почему – не буду додумывать – завел батарею в расположение немцев, в болота, так что орудия нельзя было развернуть, а утром немецкие танки в лоб расстреляли батарею. Да, погибли все, исключая вот… – Он с выражением мимолетной боли коснулся ладонью виска, указал в сторону Сергея. – Вохминцева. Но и он был ранен. Я прибыл утром к Вохминцеву, и тут случилось странное: он стал обвинять меня в том, что я погубил его батарею, не поддержал огнем. Но дело в том, что я и не мог поддержать его батарею, так как Вохминцев завел орудия на пять километров в сторону, к немцам, а стрелять, как известно, надо было прямой наводкой. Добавлю, что от трибунала Вохминцева спасло ранение и эвакуация в тыл. А потом, как это бывает на войне, затерялись следы. Вот первое. – Он наклонился к столу и, вроде бы отмечая первое, стукнул карандашом по бумаге.

"Вот, значит, как!.. – подумал Сергей. – Вот, значит, как он…"

– Забыл, – проговорил Уваров и поднес руку к влажному лбу, – забыл о главном. Мы случайно встретились в ресторане в сорок пятом году. И там была, как говорят, неприятная стычка между нами. Это еще первое. Второе. – Уваров, словно стесненный необходимостью добавлять подробности, помедлил немного. – Это уж совсем разговор не для партбюро, и стоит ли об этом говорить – не знаю… Второе… совсем личное. И может быть, отсюда ко мне постоянная неприязнь, ненависть, что ли. И здесь я не знаю, что делать. Начиная с фронта, Вохминцев все время испытывает ко мне какую-то странную ревность, совершенно непонятную. – Он удивленно пожал плечами, развел руками над столом. – Не знаю – ну в чем ему завидовать мне? Мы равны. Вот все. Я просто должен был объяснить, почему я не хотел выступать на партбюро. Но я протестую против политического оскорбления, недостойного коммуниста. – Голос Уварова окреп, потвердел и снова зазвучал смягченно: – Часто я думал, прошло много времени с войны. А время меняет людей… Вот и все, – повторил он и сел с неловкостью, точно извиняясь за вынужденное выступление, и как после принужденного, неприятного труда очень утомленно ладонями провел по лицу, будто умываясь, стирая незаметно пот, закончил почти сконфуженно: – Простите, говорил сумбурно, наверно, не совсем убедительно. Здесь много личного…

– А свидетели есть у вас? – донесся из угла комнаты низкий голос парня в футболке, и в тишине слышно было, как заскрипел стул под его телом. – Есть?

И голос Уварова ответил с улыбкой:

– Для этого нужно искать однополчан, фронтовиков. Но я ничего не пытался доказать.

В эту секунду Сергей, не подымая глаз, совсем неощутимыми нажимами загасил сигарету в пепельнице на подлокотнике кресла – он боялся, что рука дрогнет, столкнет пепельницу, уже наполненную окурками, боялся, что он встанет, шагнет к столу, где спокойно и как бы смущенно, но незаметно вытирал со лба пот Уваров. Ему хотелось сказать: "Подлец и сволочь!" – и ударить, вкладывая всю силу, по этому смущенному, лоснящемуся лицу, как тогда в "Астории", как тогда, в сорок пятом…

Но он не в силах был встать, не мог подойти к столу, – он сидел, опасаясь самого себя, чувствуя, что может сейчас заплакать от бессилия.

Все молчали. Жужжал вентилятор в духоте комнаты.

"Что я молчу? Что я молчу?.." – мелькнуло в голове Сергея.

– Значит, батарею погубил я, а не ты? – чуть вздрагивающим голосом проговорил Сергей. – Теперь понимаю… Переставил нас ролями: меня на свое место, себя – на мое. Я завидовал тебе? Может, поэтому? – Ему трудно было говорить; он перевел дыхание. – Потому, что на твоей совести двадцать семь человек убитых? Если нужно, я многих могу назвать по фамилии… Ты не останавливался ни перед чем. За твое шкурничество в Карпатах ответил твой подчиненный, командир первого взвода Василенко. Когда танки расстреливали батарею, ты удрал и отсиживался в каком-то блиндаже, а потом раненого Василенко отдали под суд, хотя в штрафной должен был идти ты. Но на тебя доказательств не было – все погибли. Жаль, что меня ранило… И после я тебя не нашел на фронте…

– И что бы вы сделали, Вохминцев? – оборвал Свиридов, подозрительно косясь на Уварова. – Что?

– Дайте договорить! – громко бросил Косов. – Не перебивайте!

– Ты забыл одну деталь, Уваров. Когда танки добивали твою батарею, Василенко, уже контуженный и раненный, успел позвонить мне, и я приехал. Но среди убитых тебя не нашел. И если бы меня не ранило в тот же день, ты был бы в штрафном, а не Василенко.

– Ближе к делу, Вохминцев, – опять перебил Свиридов, по-прежнему изучающе-внимательно взглядывая в сторону Уварова. – Конкретнее!

– Потом я встретил его в сорок пятом и набил ему морду публично, и он не защищался и почему-то не поднял дела против меня. Ну а потом он заявил, что я еще до ареста должен был сообщить об отце куда следует.

– Как не стыдно, Сергей! – с упреком произнес Уваров, легонько поигрывая карандашом на столе. – Нельзя же так. Нельзя… Так далеко можно зайти. – Он вздохнул и, показалось даже, сокрушенно потупился при этом. – Может быть, мне, товарищи, все же не стоит присутствовать здесь ввиду… исключительного случая? Я бы попросил членов партбюро… – Лицо его стало скорбно-серьезным, и он непонимающе поглядел на Свиридова, затем на неподвижно сидевшего Морозова. – Я попросил бы членов партбюро, чтобы это дело разбирали без меня. Есть мое заявление. Секретарь партбюро все факты изложил. Кажется, мое присутствие накладывает на серьезное дело что-то личное.

– Это, кстати, умно придумано, – сказал Сергей, усмехаясь. – Молодец! Но ты объясни, где ты вступил в партию, в запасном полку?

– Ну а если так? – без выражения спросил Уваров. – Что же тогда?

– Я это знал. Кто тебе давал рекомендации?

Не повернув к нему головы, Уваров как будто не расслышал его вопроса, и на миг Свиридов настороженно впился в лицо Уварова замершими зрачками.

– Ну кто, кто давал рекомендации? Назови. Забыл? – поторопил Свиридов. – Кто? Помнишь ведь?

– Подполковник Басов и майор Черенков. Но я все же попросил бы товарищей разбирать это дело без меня.

– Они, конечно, не знали тебя по фронту? – все так же настойчиво и резко проговорил Сергей. – Не знали?

– Ну и что же?

– Ничего. Просто на фронте свистели пули – и ты был ясен как на ладони, а в тылу опасности нет – и ты ловко умеешь надеть на себя маску доброго парня. И в бинокль тебя не разглядишь!

Остро пекло солнце. Густо плыл дым над столом, смещая, затуманивая лица. Профессор Луковский, насупленный, ушел весь в кресло, белые его руки были сведены на папиросной коробке, лежащей на коленях. Косов смотрел перед собой непроницаемо синими глазами, посасывая трубку; угрюмо оглядывался то на Уварова, то на Сергея мускулистый парень в синей футболке, пытаясь, видимо, сказать что-то, и не говорил; и в ту минуту показалось Сергею, что Морозов из-под козырька ладони все время наблюдает за ним, а карандашом водит по бумаге машинально. "Неужели они не чувствуют все?" – скользнуло в сознании Сергея, и тотчас медлительный строгий тенорок заставил его взглянуть на Луковского.

– Зачем же, дорогой вы мой? Оставайтесь… хм… Вы член партбюро, и мы не вправе вас упрекнуть… мм… в личном. Я только хотел бы, чтобы вы не касались воспоминаний, хотя здесь все запутано и… серьезно, надо сказать. С обеих сторон. Перейдем к настоящему. Павел Михайлович, мы отвлеклись. А у меня, дорогой, полтора часа времени.

И Луковский, засопев, подался телом в кресле, показывая на ручные часы.

С подозрением слушавший до этого и Уварова и Сергея, Свиридов внушительно постучал карандашом по графину.

– Неорганизованно проходит партбюро. Ближе к делу. Конкретно. Факты, все говорят факты. Мы не можем не верить коммунисту Уварову, поскольку фактов нет против него. Он не обманывал партбюро, не скрыл ареста своего отца, не оскорбил члена партии, товарища, гнусным политическим ярлыком. А так, знаете, Вохминцев, вы завтра на любого – погубил, убил… Для этих вещей доказательства нужны. Суровые доказательства. А мы тратим время на ваши домыслы и соображения. Факты, факты нужны. Прошу высказываться по существу вопроса. Слушал я, и даже неловко как-то, Вохминцев, знаете ли. Да, неловко, стыдно. Прошу высказываться! А вам посоветовал бы посидеть и крепко подумать над своими ошибками, товарищ Вохминцев. У меня как секретаря партбюро создается впечатление, что вы ничего понять не хотите.

"Значит, ничего не нужно?" – подумал Сергей уже с ощущением, что все гибельно рушится, ломается и он не может ничего изменить. И вдруг впервые в жизни он почувствовал непреодолимую жуть одиночества не оттого, что так просто решалась его судьба, а оттого, что ничего нельзя было доказать, оттого, что не верили ему, не хотели верить.

– Прошу высказываться конкретнее, – проник из духоты комнаты, как сквозь толщу, неумолимо сухой голос Свиридова, и странная мысль о том, что какая-то высшая человеческая справедливость не может остановить этот голос, что он, Сергей, ненавидит эти впалые щеки Свиридова, его толстый узел галстука под кадыком, его подозрительные, щупающие глаза, его прямолинейность, – эта мысль не вязалась с тем, что в руках Свиридова его, Сергея, судьба и он, Свиридов, направляет ее так, как не должно быть.

– Разрешите?

Сергей увидел, как сквозь серый туманец, низкорослую фигуру Косова; трубка, зажатая в кулаке, погасла; возбужденный басок его стал ударять, кругло звенеть над столом.

– Выступление Уварова для меня – это нежное блеяние оскорбленной овечки. Посмотришь на его "хилые" плечи – и не подумаешь, что он беззащитен. Его пытаются оклеветать, а он только улыбается и объясняет все личными отношениями. Абсолютно не верю в его фронтовые, так сказать, мемуары – рассказал все так, будто в обществе в платочек чихнул скромненько. Чепуха какая-то и, простите, баланда! Какого же святого молчал раньше Уваров, если уж так подробно изложил сейчас преступление Вохминцева на фронте? Хочу спросить и Вохминцева: почему до сих пор молчал и он? – Косов исподлобья повел на Сергея засиневшими глазами, косолапо перевалился с ноги на ногу. – Как парторг курса я должен сказать: Вохминцев совершил ошибку, и она, конечно, требует наказания. Но меня удивляет вот что: Вохминцев, грубо говоря, – подсудимый, и мы все судьи. Так, кажется? И судья – Уваров как член партбюро? А я бы хотел, чтобы мы одновременно поставили вопрос и об Уварове. Павел Михайлович, это и от вас зависит. – Он решительно обернулся к Свиридову. – Я Уварова плохо знаю, кашу с ним вместе не ел, под одной крышей не спал и на разных курсах. Он выступал здесь, будто не обвинял, а ласкал насмерть Сергея. А я не верю тихоням с плечами боксеров!

– Вот как бывает, товарищи члены партбюро, – дошел до Сергея прыгающий от изумления голос Свиридова. – Парторг курса… Идейную, политическую незрелость вы показали, товарищ Косов! Не о коммунисте Уварове здесь идет речь, как вы знаете. Вы не верите Уварову, так говорите? А почему? Где факты? Как вы можете о своем товарище-коммунисте… Так необоснованно?

Свиридов замолк, в упор, не мигая, изучал лицо Косова, севшего уже на свое место; кончики ушей у Свиридова отливали на солнце восковой желтизной.

Косов, не отвечая, возбужденно набивал в трубку табак, прижимая его крепкими пальцами, неожиданно засмеялся резковато и зло, махнул трубкой над столом:

– Бог не выдаст, свинья не съест. Меня ведь коммунисты курса выбрали парторгом! Они и переизберут, если уж надо.

Свиридов привстал, опираясь на костылек, переложил с места на место лист чистой бумаги перед собой, произнес иссушенным и как бы отталкивающим голосом:

– Вы отдаете себе отчет, товарищ Косов, как коммунист понимаете, что разбирается дело политического звучания? Я лично как секретарь партийной организации до последнего вздоха, до последнего… буду бороться за идейную чистоту партии…

Он трудно сглотнул, с гримасой потянулся к графину, но воды себе не налил, распрямился за столом.

– Коммуниста Уварова мы в обиду не дадим! Нет, не дадим, товарищ Косов! Кто хочет выступить?

"Он не верит ни одному моему слову, что бы я теперь ни говорил, – снова подумал Сергей. – И не верит уже Косову…"

– Вы говорите о бдительности и принципиальности, о чистоте говорите, – нашел в себе силы сказать Сергей. – Но рано хоронить моего отца и меня.

– Мы никого не хороним, товарищ Вохминцев! – не дал договорить Свиридов, застучав карандашом по графину. – Мы разберемся в вашем проступке объективно. Прошу не подавать реплики, вам будет предоставлено слово.

В эту минуту все молчали.

Он знал, что, если после всех выступлений признает свои ошибки, как бывало иногда с другими на партбюро, это смягчит многое. И, не в силах уже преодолеть немое чувство отъединенности, слушая глуховатый голос выступавшего Морозова, кажется, мягко защищающего его и в чем-то сомневающегося, затем журчащий тенорок Луковского, вставшего за креслом со сложенными по-домашнему руками на животе, потом вновь различая жесткий голос Свиридова, он почти на ощупь осязал два слова, змеисто поползшие в жарком воздухе комнаты "выговор" и "исключить"; и "выговор" возникал в его сознании как нечто ватное, извилистое, серое; "исключить" – режуще-острое, со смертельным жалом на конце. И он только думал сейчас о том, что непоправимо проиграл время, что был нерешителен когда-то и теперь не мог, не умел ничего доказать. И как-то все эти секунды, с неослабевающим напряжением ожидая еще чего-то, что должно произойти, – он почувствовал вдруг тишину, надавившую на уши, – сквозь дым в комнате прояснилось лицо Свиридова на фоне белой стены, сбоку от портрета Сталина, и голос Свиридова прозвучал, чудилось, над головой:

– Ну как, Вохминцев, не осознали свои ошибки? Будете говорить?

"И он воспитывает меня? И он считает, что воспитывает? – почему-то удивленно подумал Сергей, и в сознании мелькнуло одновременно: – Сказать? Выступить? Признать? Значит, отказаться от всего? От всего?" И, переборов молчание, ответил:

– Нет.

И, ответив это, зачем-то взглянул на стучащие в серой пелене часы и, когда вынул сигарету из смятой в кармане пачки, сигарету, на вкус не ощутимую им сейчас, и зажег быстро спичку, подумал еще: "3 часа 21 минута. Все!"

В 3 часа 22 минуты началось голосование. Пятеро проголосовали за исключение, двое за выговор – Морозов и атлетический паренек в футболке; Косов и кто-то молчаливый, тихий, на кого он не обратил внимания, воздержались.

– Исключить из членов… из членов Вэ-Ка-Пе-бэ… – донесся до Сергея речитативом плывущий голос Свиридова, диктующий в протокол.

Было душно.

"Этого никогда не будет, чтобы ты грузила уголь, никогда не будет…"

Все кончилось. Ему казалось, кабинет давно опустел, по он еще слышал стук отодвигаемых стульев, негромкие голоса выходивших людей и, когда увидел медленной развалкой подошедшего Косова, сказал шепотом:

– Потом, Гриша, потом.

А рядом – шорох надеваемых пиджаков, сдержанный говор, шаги, кто-то рвал листки с записями, но его не интересовало, что делают, говорят эти люди, и он не смотрел на них, он не мог смотреть на них. Ему хотелось одного – чтобы они как можно быстрее, немедля, ушли отсюда, из этой комнаты, где было партбюро: ему необходимо, ему нужно было сказать все этому добряку директору Луковскому. В те длительные секунды, когда происходило голосование, неожиданно появилась мысль, что нужно что-то делать. И он понял, что теперь следовало делать, – ему нельзя было больше оставаться в институте. Уйти из института… здесь уже не было для него места. Уйти, не раздумывая, потому что позже его все равно попросил бы об этом Луковский.

Он курил, и ждал, и еще находил в себе волю, чтобы сидеть здесь и ждать, пока все выйдут из кабинета. У него удушливо давило в горле и, казалось, подташнивало от выкуренной пачки сигарет. Потом сразу стихло в кабинете. Тогда он встал. От его движения пепельница соскользнула с подлокотника кресла, упала мягко, без стука, окурки высыпались на ковер. Он не стал подбирать их.

– Ну что еще? Что еще?

В опустевшей комнате, перед дверью, выжидая, сложив перекрещенные сухощавые руки на костыльке, стоял Свиридов, подозрительно и изучающе смотрел на Сергея.

– Что? – спросил он строго. – Обиделся? Ты что ж, на партию обиделся? Ты думаешь, мы против тебя боролись? А? Мы за тебя боролись. Партия воспитывает, а не карает. Чтобы ты понял, что член партии…

– Вы что думаете, партия состоит из таких дубарей, как вы? – выделяя слова, сквозь зубы проговорил Сергей.

– Ты… – Свиридов угрожающе ковыльнул к нему, опираясь на костылек, синева залила впалые щеки, рот стал плоским. – Ты с-смотри!

– "Вы", а не "ты". Я вступил в партию потому, что видел не таких, как вы! А вам бы я и коз пасти не доверил, а не то что возглавлять парторганизацию. Впрочем, когда-нибудь вам и коз не доверят!

– Молчи, Вохминцев!.. – Свиридов ударил костыльком об под. – Ты что? Ты что?

– Я отказался от последнего слова. Это последнее.

И Сергей в этот миг, боясь не сдержать слезы, жестким комком застрявшие в горле, подошел к столу, взял листок бумаги, карандаш и, не садясь, останавливая рвущийся, скачущий почерк, написал:

"Директору Московского горнометал. ин-та проф. Луковскому

Прошу отчислить меня из ин-та в связи с семейными обстоятельствами.

Студ. 3-го курса Вохминцев".

В коридоре, впиваясь в пол, стучал, удалялся костылек Свиридова.

– Вы, дорогой мой, ждете меня?

– Вас. Вот возьмите.

– Что это? Позвольте, дорогой…

Надевая мундир, застегивая пуговицы на брюшке, профессор Луковский, проворно втискиваясь между стульями, приблизился к своему креслу за огромным письменным столом со статуэткой шахтера над чернильным прибором, упал в кресло, читая, – косматые брови взметнулись, приоткрыли глаза, добрые, усталые.

– Что ж это, а? Как же это, а? Зачем же вы, дорогой мой? Прекрасный студент, умный ведь вы малый, а что наворотили. Зачем вам нужно было… хм… скрывать, оскорблять… ммм… Уварова… ведь тоже прекрасный студент, активист, выдержанный человек… Ай-ай-ай, Вохминцев… Горняки, будущие инженеры, властелины земли. И зачем вы это настрочили? Вгорячах? Мм? Ну признайтесь. С обидой махнули: на вот тебе, ешь!

Луковский качал седой львиной головой своей, тыкал пальцем в заявление Сергея и, весь домашний, доброжелательный, был участлив, расстроен, и это особенно неприятно было видеть Сергею. Он сказал официально:

– Я прошу вас подписать мое заявление, профессор. Я многое делал вгорячах, но это совершенно осмысленно.

– Прекрасные студенты, умницы, вы же станете гордостью горного дела… Надежда, так сказать. Да, убежден. И как же это вы, Вохминцев, а? Сначала от практики отказались… Потом… – Луковский махнул своей маленькой детской рукой, произнес не без досады; – Партбюро… и исключили ведь. А? Пятерки… ведь пятерки, ведь пятерки у вас. Помню отлично.

– Я прошу подписать мое заявление, профессор.

Он подумал о том, что Луковский искренне но хочет подписывать заявление, но также был уверен, что завтра придет к нему Свиридов, стуча своим костыльком, и он, Луковский, подпишет все, что потребуют от него.

– Ай-ай-ай, молодежь… Один стишки, другой это вот сочинение принес. А! Читай, мол, старик, как разбегаются студенты. А о жизни, о профессии думаете? Или так все? Шаляй-валяй? Вы что же, изменяете профессию? Разочаровались?

– Вячеслав Владимирович!

– Как же это… хм! Как же это случилось, Вохминцев, дорогой вы мой? Мм? И что же мне делать, вашему директору?

– Случилось так, профессор, что подлец выиграл бой, – ответил Сергей как можно спокойней. – И во многом руками умных людей. До свидания. Я зайду еще.

Он шел по длинному коридору, он почти бежал мимо пустых аудиторий, бесконечные стены мелькали серой лентой, разрезанной световыми квадратами окон, а его словно гнало что-то, торопило – скорее, скорее выйти, выбежать отсюда…

– Вохминцев!

Он вздрогнул от оклика. За поворотом коридора на лестницу из закутка безлюдной студенческой курилки поднялся со скамейки неуклюже высокий, нахмуренный доцент Морозов, не глядя в глаза, кожаной папкой перегородил путь.

– Сергей, слушайте, – выговорил он. – Вечером, часов в десять, зайдите ко мне домой. Сегодня.

– Зачем же это? – не понял Сергей. Морозов был неприятен ему сейчас. – Неясно, Игорь Витальевич. Зачем?

– Мне надо поговорить с вами. Зайдите. Я буду ждать.

– Благодарю вас. Я не приду.

Он вышел на бульвар.

Свет солнца на песке, пятна теней на аллеях, голоса детей; шумно скользящий поток машин за железной оградой, слитый гул улицы – все это была свобода, ощущение жизни, ее звуков.

Но он еще жил, думал в собранном, как оптическим фокусом, мире и не мог выйти из него. Он пошарил по карманам – осталась последняя измятая сигарета в пачке, – сел на теплую скамью, располосованную тенью. И кажется, сбоку отодвинулась незнакомая девушка в сарафане, в босоножках, с развернутой книгой на коленях, взглянула на него мельком.

А он смотрел на институт за бульваром, холодный и враждебный, пусто блестевший этажами окон.

"Ну что же, как же теперь? Что теперь?" – спросил он себя и неожиданно, как бы чужой памятью, вспомнил о записке Константина, вынул ее из бокового кармана – узкий почерк был небрежен, мелок, неразборчив.

"Серега!

В 11:30 уезжаю в Тульский бассейн (7-я экспериментальная шахта, последнее слово техники) на лето. Уезжаю с чертом в печенках, но ехать Надобно.

Под радиолой найдешь мою сберкнижку с доверенностью на твое высокое имя. Там кое-что осталось – все мои капиталы от шоферской деятельности. Я все лето на государственных харчах, ресторанов там, ясно, нет. Мне эти гроши – до феньки. Тебе с Асей могут сподобиться. Этот старикан, профессор из Семашки, берет 150. Жужжит, если на рубль меньше. Я его предупредил – пусть заваливается без вызова.

Серега! Я все ж тебя люблю, хотя ты никогда не относился ко мне всерьез, бродяга. И даже не рассказал, что у тебя. (Хотя знаю – ты в сорочке родился.) Ты просто думал, что в башке у меня – джаз и распрекрасные паненки. Бог тебе судья!

Обнимаю тебя, старик. Привет и выздоровления Асе.

Твой Костька.

Если что, стукни телеграмму, и я брошу все и явлюсь перед светлыми очами твоими. Хотя знаю, что телеграмму ты не стукнешь. Я понял это тогда вечером.

Еще раз обнимаю, старик!"

Они вместе должны были ехать на 7-ю экспериментальную…

Как нужен был сейчас ему Константин с его смуглой донжуанской рожей и ернической улыбкой, с его полусерьезной манерой говорить, с его набором пластинок, с его броско-модными ковбойками и галстуками, с его безалаберностью, с его привычкой покусывать усики и независимо щуриться перед тем, как он хотел сострить! Нет, ему нужен был Константин, нет, без него он не мог жить.

Он перечитал записку; девушка в сарафанчике закрыла книгу, испуганно обернулась, когда он, застонав, откинулся затылком к спинке скамейки и сидел так зажмурясь.

– Вам плохо, может быть?.. – услышал он робкий голосок.

– Что? Что вы! Жара… Вы видите, какая жара… – Он постарался улыбнуться ей. – Нет, нет, не беспокойтесь…

– Простите, пожалуйста.

Она встала, одернула сарафанчик; поскрипывая босоножками, пошла по аллее, часто оглядываясь.

15

Целый день он бродил по городу.

Раскаленный асфальт, удушливо горький запах выхлопного газа от проносившихся мимо машин, знойные улицы, бегущие толпы на перекрестках, очереди у тележек с газированной водой, брезентовые тенты над переполненными летними кафе, дребезжание трамваев на поворотах, скомканные обертки от мороженого на тротуаре, разомлевшие люди, потные лица – все перемешивалось, двигалось, город жил по-прежнему, изнывал от жары, и ломило в висках от блеска, от гудения, от запаха бензина.

Уехать!.. Куда? У него три курса института. Уехать, да, уехать немедленно, на шахту в Донбасс, в Казахстан, в Кузнецкий бассейн, на Печору! Что ж, он сможет работать шахтером, он знает неплохо горное дело. Новые люди, новая обстановка, новые лица… Работа… Его она не пугает: уехать!.. А Ася? А Нина? Уехать, бросить все? Это невозможно!

Почти инстинктивно он зашел на углу универмага в автоматную будочку, всю накаленную солнцем, снял ожигающую ладонь трубку, механически набрал свой номер и, когда зазвучали гудки, тотчас же нажал на рычаг – что он мог сказать Асе сейчас?

Он постоял, глядя на эбонитовый кружок номеров, потом с мучительной нерешительностью, с заминкой, набрал номер Нины. Гудки, гудки. Щелчок монеты, провалившейся в автомат. Голос:

– Алю-у, Нину Александровну? Нету ее…

И он повесил трубку, обрывая этот голос.

Он захлопнул дверцу автомата, сознавая, что недоделал, не решился на что-то, и медленно двинулся по размякшему асфальту под солнцем.

"Уехать? От всего этого уехать? От Нины, от Аси? Невозможно. Не могу!.. А как же жить? Что делать?"

В поздних сумерках он сидел в кафе-поплавке напротив Крымского моста, пил пиво, курил – не хотелось есть, – глядел на воду, обдувало предвечерней свежестью, небо багрово светилось под гранитными набережными; городские чайки вились над мостом, садились на воду, визгливо кричали; возле скользких мазутных свай причала течение покачивало, несло пустые стаканчики от мороженого, обрывки бумаги – уносило под мост, где сгущалась темнота.

"Почему люди любят смотреть на воду? – спрашивал он себя. – В воде перемена, тяга к чему-то? Тяга к счастью, что ли? Но почему человеческая подлость живет две тысячи лет – со времен Иуды и Каина? Она часто активнее, чем добро, она не останавливается ни перед чем. А добро бывает жалостливо, добро прощает, забывает. Почему? Социализм – это добро, вытекающее из развития человечества. Коммунизм – высшее добро. А зло? Впивается клещами в наши ноги. Как могут быть в партии Уваров, Свиридов, тот старший лейтенант? Может быть, потому, что есть такие, как Луковский, Морозов?.. Морозов, Морозов… "Зайдите ко мне. Надо поговорить". О чем?"

Он не допил пива и расплатился.

– Пришли, Сергей? Очень хорошо, я вас ждал. Очень ждал. Я был уверен, уверен, что вы придете. Садитесь вот здесь. Хотите выпить, Сергей? Вы будете водку или коньяк?

– Благодарю. Я ничего не хочу.

– Ну как же так, если уже… Я бы хотел с вами… Вы можете побыть немного у меня?

– Вы просили, чтобы я пришел?

– Я вас ждал, Сергей. Я вас ждал.

Был Морозов в пижаме, короткой для его длинной сутуловатой фигуры, неудобно как-то торчали кисти рук, видны были безволосые голые ноги в стоптанных шлепанцах. Говоря, Морозов сгибался около низкого столика, на котором в тарелках нарезаны были колбаса, сыр; неловко ввинчивал штопор в коньячную бутылку, казалось, был углубленно занят этим.

Тесный кабинет Морозова в его квартире на Чистых прудах сплошь забит книжными шкафами, тахта со смятыми газетами, письменный стол перед раскрытым окном завален горами книг, рукописей, на тумбочке возвышалась миниатюрная, сделанная из железа модель копра. Тюлевая занавеска шевелилась, легко надувалась ветром над столом, касаясь рукописей, сквозь эту занавесь точками проступали огни над черными Чистыми прудами.

В квартире тишина. Слышно было, как, прошумев, поднялся лифт на верхний этаж.

"Нужно ли было приходить? – подумал Сергей, следя неприязненно за неловкой возней Морозова с бутылкой. – Он ждал?"

– Я никогда не думал… Делают пробки! Крошево, шлак! – вскричал Морозов, задергав штопор. – И ни к богу! Протолкнуть ее, что ли?

– Сразу видно, что вы не воевали в конце войны, – сказал Сергей. – Дайте я открою. По вашему умению вижу: часто пьете.

Он выбил пробку ударом ладони, поставил бутылку на стол.

– Я просто хочу с вами выпить, да, выпить! – заговорил Морозов и стал наливать в рюмки, расплескивая коньяк. – С некоторого времени я пью сухое вино, но хочу дербалызнуть коньяку. С вами.

– А за что именно? – Сергей усмехнулся. – Это странно… Преподаватель пьет со студентом. Завтра Свиридов состряпает личное дело – лишь стоит узнать. Не опасаетесь?

– Пейте, Сергей!

– Я не хочу. Благодарю.

Морозов выпил поспешно, неумело, скривился, ткнул вилкой в кружочек колбасы, торопливо пожевал, снова налил и, чокнувшись, опять выпил как-то по-мальчишески, неаккуратно, будто хотел опьянеть быстрей. Сергей наблюдал за ним с некоторым удивлением, но не выпил, закурил только.

– Дайте, что ли? – сказал Морозов и потянул из пачки на столе сигарету. – Тысячу раз бросаю курить и никак. У меня в войну после завала на "Первой", в Караганде, легкие малость – да бог с ним! Дайте прикурить.

– Вот спички.

– Пейте. Почему вы не пьете?

– Думаете, Игорь Витальевич, только так можно состряпать откровенный разговор?

– Оставьте, Сергей. Мне просто захотелось с вами выпить. Вы слишком прямой парень, чтоб мне подумать… Не будем банальными идиотами. Вы знаете, как я отношусь к вам, – вы способный, умный парень, и это я всегда ценил. Что уж там – вы сами замечали. Студент чувствует, как относится преподаватель.

– Ну и что? – спросил Сергей. – И что же вы, интересно, думаете об Уварове? То же самое?

– Сложно думаю, Сережа, сложно. Да. Но тактически, если хотите, он был ловчее вас. Опытнее. Не знаю всего, но чувствую, этот парень ловко и неглупо устраивает свою жизнь. Никто не поверил ему, но чаша весов склонилась в его сторону. Вы понимаете? Все было против вас. Он понял обстановку и выбрал удар наверняка.

– Какую он понял обстановку?

– Пейте, Сережа. Я не могу пить один. Пейте, закусывайте и наматывайте на ус. Еще ничего не кончено.

– Благодарю. Я не хочу. Какую он понял обстановку?

Морозов, похоже, хмелел, лицо его не розовело, а бледнело, встал и заходил по комнате своей ныряющей, неуклюжей походкой, шаркали по паркету шлепанцы.

– Это особый разговор. Есть много причин, которые влияют на обстановку…

– Каких причин? – спросил Сергей. – И почему они влияют?

– Не знаю. Это сложный вопрос. Возможно, тяжелая международная обстановка, могут быть и еще внутренние причины, не знаю. Но идет борьба… И все напряженно. Все весьма напряженно сейчас. А в острые моменты у нас часто не смотрят, кому дать в глаз, а кому смертельно, под микитки. И иные поганцы, учитывая это, делают свое дело, маскируясь под шумок борьбы. Здесь мешается и большое и малое. Вот как-то раз после лекции подходит ко мне Свиридов. "Есть сигнал от студентов – не слишком ли много рассказываете о новейших машинах Запада? Думаю, все внимание отечественной технике должно быть, подумайте о сигнале".

– Свиридов! – повторил Сергей и придвинул к себе пепельницу. – Такие, как Уваров и Свиридов, подрывают дело партии, веру в справедливость. А вы понимаете все, молчите и оправдываетесь международной обстановкой и иными причинами. Неужели вас перепугала фраза Свиридова?

– Нет, не перепугала. Но я ответил, что подумаю, – покривился Морозов. – Хотя, как вы знаете, в моих лекциях западной технике уделено мизерное внимание. Свиридов прям, как линейка. И он тупо, по-бычьи проводит борьбу за идейную чистоту института. "Факты, факты!" Не учитываете, что нашлись бы один-два студента, которые написали бы: да, в лекциях доцента Морозова были космополитические тенденции. И пока суд да дело, очень жаль было бы отдавать кафедру какому-нибудь патентованному дураку, который выпускал бы недоучек. Здесь я приношу пользу, это я знаю не один год. Не будете возражать?

– Нет.

– Несмотря ни на что, человек должен приносить пользу.

– Игорь Витальевич, зачем и к чему говорит-ь здесь прописные истины? Именно для этого вы позвали меня – с воспитательной целью? К черту летит все ваше умное молчание, когда ломают кости! А вы мне вкручиваете что-то похожее на проблему разумного эгоизма. Я это читал еще в девятом классе. На черта она мне!

Морозов зашаркал шлепанцами по комнате, серые небольшие глаза его смотрели на Сергея грустно.

– Хочешь сказать, почему я молчал? – спросил он вполголоса, переходя на "ты". – Почему?

– Нет. Это мне ясно.

– Не совсем. Тактически создался очень неудобный момент. Поверь, я немного опытнее тебя. Так я молчал, потому что весь бой за тебя впереди. Хотя и не знаю, чем он кончится. Если бы ты не скрыл об аресте отца…

– Я уверен и всегда буду уверен, что отец невиновен. Вы же понимаете, что мое заявление об аресте отца – это расписка в моей трусости.

– Все понимаю. Но есть факт, как говорит Свиридов. Объективный факт. И очень серьезный. Беспощадный. Но весь бой еще впереди.

Наступило молчание. Было слышно, как среди безмолвия дома прошел с шорохом лифт, на верхнем этаже стукнула дверца.

– Поздно! – проговорил Сергей и внезапно взял рюмку, наполненную коньяком. – Ваше здоровье! – чуть усмехаясь, сказал он несдержанно-вызывающим голосом. – Я все равно знаю, что когда-нибудь буду в партии. Я все же вступал в нее не в счастливый момент. А в сорок втором. Под Сталинградом.

– Что "поздно"? – спросил Морозов. – Не понял. Что "поздно"?

– Я уезжаю, Игорь Витальевич, – сказал Сергей, сильно сжимая в повлажневших пальцах рюмку. – Как говорят – в жизнь. Что ж, поеду куда-нибудь в большой угольный бассейн… Вот вам и ваша польза – горные машины. Не примут забойщиком, не возьмут на врубовку, на комбайн, пойду рабочим, на поверхность – уголь грузить. Посмотрю…

– Куда?

– Еще не знаю. Все равно. Лишь бы шахта. Что ж, давайте за это выпьем, Игорь Витальевич.

Огни над Чистыми прудами по-ночному просвечивались сквозь надуваемую ветром легкую занавеску. И эта уютная комната на третьем этаже, с умными книгами на полках, тахтой, рукописями, коньяком и рюмками на столике и разговор этот – все вдруг показалось отрывающимся от него. Да, были за тесной комнаткой на Чистых прудах другие города, люди, лица – в это мгновение все, что он мог вообразить, отчетливо существовало, было где-то, и решение ехать представлялось непоколебимым, единственно верным. И возникло минутное облегчение.

– Что ж, давайте за это, Игорь Витальевич. А не за разумный эгоизм!

Но Морозова не было рядом; он в раздумье сел за письменный стол, отодвинул груду книг, рукописей, горбато ссутулив костистые плечи, стал что-то нервно, быстро писать, не оборачиваясь, ответил:

– Пей. Я мысленно.

Сергей, однако, держа рюмку, поставил ее на столик, не выпив, – глядел в молчании на Морозова. Странно было: он сутулился, как человек, привыкший работать над книгами, но громоздкие плечи, спина в несоответствии с этим казались грубовато-шахтерскими, недоцентскими.

– Вот, – проговорил Морозов, подходя, провел языком по краю конверта. – Вот! – И он, плотно припечатывая ладонью, заклеил конверт на столике. – Мой совет тебе: езжай в Казахстан, – прибавил Морозов отрывисто. – На "Первую". В Милтуке. Передашь письмо секретарю райкома Гнездилову. Акиму Никитичу. Здесь все указано: адрес и прочее. Я проработал с Гнездиловым пять лет. Да, был у него главным инженером. Езжай! И вот что еще, знаешь ли… – Морозов с неуклюжестью выдвинул ящик, вытянул из-под бумаг пачку денег. – И вот, знаешь ли, на первый случай… Да, видишь ли, таким образом…

– Не надо. У меня есть. Почему-то все мне предлагают деньги.

– Ну вот… Теперь выпьем, Сергей.

– Что ж, давайте.

Он медленно, поглаживая перила, вдыхая знакомый запах лестницы, поднялся на второй этаж и здесь, на площадке под тусклой запыленной лампочкой в сетке, увидев знакомые до трещинок, старые, обшарпанные стены перед дверью, переждал немного, не находя в себе сразу решимости нажать кнопку звонка, – все, мнилось, исчезнет, оборвется, упадет куда-то в черноту бездны: и стены, и почтовый ящик, и лампочка в сетке, и ее шаги, и шуршащий звук платья, и всегда образованно сияющие глаза навстречу ему, и голос ее: "Ты?" И с тем, что он не будет приходить сюда, не мог, не хотел согласиться и не мог, не хотел поверить, что они расстанутся надолго.

Он знал: это было самым страшным, что могло еще произойти в его жизни.

Сергей нажал кнопку звонка, и, когда дверь открылась, он все еще держал руку на звонке, как будто не в силах был представить, что она по-прежнему здесь.

Нина стояла в передней. Он обнял ее молча и даже зажмурился, ощутив знакомый запах теплых волос.

– Что? Что?

– Я люблю тебя… И больше ничего… И больше ничего…

– Сережа, что?

– Я люблю тебя, – повторял он с сжимающей горло нежностью, прижимая ее к себе, чувствуя напряжение ее тела, дрожь ее пальцев на своей спине.

– Что? Что? Мне страшно, Сережа…

– Я люблю тебя. Я люблю тебя!..

– Что, Сережа, что?..

16

Это письмо-записку – свернутый, помятый и грязный треугольник без штампа, без печати – он вытащил утром из почтового ящика, и потом, когда читал его, едва разбирая написанные химическим карандашом и рвущим бумагу неузнаваемым почерком неясные слова, он еще не до конца сознавал, что это письмо отца, что это его так неузнаваемо изменившийся почерк, а когда прочитал и разобрал слабую, убегающую вниз, к обрезу грязного листка, подпись отца, он подумал, что за одну встречу с ним, за то, чтобы увидеть его хоть раз, он мог бы отдать все.

"Дорогой мой сын!

Прости меня, если все, что случилось со мной, отразится на твоей судьбе, на судьбе Аси, на вашей молодости.

Верь, что я всегда любил тебя, Асю, мать, хотя ты никогда не мог простить мне ее смерти. И многое ты не мог простить мне после войны. Я помню твою неприязнь, твой холодок ко мне, а я ничего не мог сделать, чтобы его разрушить. Мы не совсем понимали друг друга, и в этом моя вина, только моя.

Мой дорогой сын Сергей!

Если ты когда-нибудь узнаешь, что со мной что-нибудь случится, – верь, что я и другие были жертвы какой-то страшной ошибки, какого-то нечеловеческого подозрения и какой-то бесчеловечной клеветы.

Что ж, и смерть, мой сын, бывает ошибкой. Ты знаешь по войне. Нет, самое страшное не допросы, не грубость, не истязания, а то, когда человек не может доказать свою правоту, когда силой пытаются заставить подписать и уничтожить то, что он создавал и любил всю жизнь. Все должно кончиться, как ошибка, в которую невозможно поверить, как нельзя поверить, что все чудовищное, что я видел здесь, прикрывают любовью к Сталину.

Поверь мне, что я невиновен.

Поверь мне, что я коммунист, а не враг народа, как тебе будут говорить обо мне.

Поверь мне, что для меня дело партии – это все мое, чем я жил.

Что бы ни было, мой сын, будь верен делу революции, только ради этого стоит жить! Я верю в твою непримиримую честность.

Люби Асю. И береги ее. Она еще ребенок.

Придет время, и оно, мой сын, само разберется в судьбах правых и виновных.

И прости мне то, что мне не хватало сил быть образцом для тебя. А каждый отец хочет этого.

Помни, что я всегда любил вас.

И последнее… Я понял, что должен уехать очень далеко…

Крепись и не горюй. Смерть – не самое страшное…

Твой отец".

17

В сумерках Сергей вошел во двор института. Огромное здание проступало в сером воздухе; все там было тихо, пусто, сумрачно, лишь за деревьями светилась короткая полоса окон на втором этаже – то был читальный зал библиотеки.

Подняв воротник плаща, Сергей стоял на институтском дворе под тополями, капли пробивались сквозь листву, ударяли по плечам, по лицу его – неприятно холодили брови влагой, и слегка знобило от дождевой сырости.

Целый день он бродил по дождливому городу, без цели шагал по лужам, потом в сумерки стал петлять по мокрым и узким переулкам вокруг института, но, когда увидел со двора яркую электрическую полосу окон читального зала, как бы оборвалось все: лекции, экзамены, разговоры в курилках в конце коридора, горные машины, полуночный треп Косова и Подгорного в общежитии, куда он вместе с Константином заходил иногда поздним вечером, заходил просто так…

"Значит, все? Это – все?"

Став под деревьями, он посмотрел в глубину институтского двора, на флигельки общежития, уже тоже опустевшего, – под желтыми окнами морщилась, лопалась дождевая вода на асфальте.

И не хлопали двери, не звучали голоса – все казалось безлюдным.

Он пришел сюда, чтобы увидеть Косова и Подгорного, – знал, что они уезжали сегодня на практику в Донбасс. Он хотел их увидеть.

Когда, миновав двор с прилипшими к асфальту листьями, он на миг заколебался перед дверью общежития, а потом ступил через порог в коридор, освещенный одной матовой лампочкой, остро и едко пахнуло навстречу нежилой обстановкой: стояли сдвинутые к стенам столы, на них – оголенные сетки вынесенных кроватей, зашуршала заляпанная известью бумага под ногами, загремела пустая консервная банка, тут был сыроватый запах ремонта.

На двери во вторую комнату острием заржавленного рейсфедера было приколото объявление: "Убедительно просим коменданта не беспокоить и не врываться. Уедем сами. У нас час отдыха. Спасибо за внимательность. С почтением Косов, Подгорный, Морковин".

Сергей усмехнулся, толкнул дверь.

В комнате был хаос: везде чернели кроватные сетки, матрацы вздыблены, свернуты в рулоны, на тумбочках кипами лежали старые конспекты, стол завален обрывками чертежей, на подоконниках валялись пузырьки из-под туши – и здесь был тот же ремонтный беспорядок.

Час отдыха заключался в том, что в дальнем конце комнаты, на голой сетке, подложив под голову стопу учебников, лежал, вытянув ноги в носках, Подгорный и задумчиво курил, на ощупь стряхивая пепел в горлышко бутылки из-под пива, стоявшей на полу.

Рядом в широких и длинных болтающихся трусах, в майке, потно прилипшей к толстой спине, возился, трещал деревянным, как сундук, чемоданом Морковин; наваливаясь коленом на крышку, он дышал озлобленно и шумно: что-то не умещалось. Подгорный не обращал на него внимания.

– Здорово, – сказал Сергей. – Час отдыха? А где Косов?

Он остановился посреди комнаты, руки в карманах, с плаща капало, капли шлепали по газетам на полу.

Подгорный быстро повернул лицо к нему, глаза округлились, лоб пошел гармошкой; и приподнялся, уставясь на ботинки Сергея, обляпанные грязью.

– Здоров… Сережка! Ты к нам?..

Морковин вскинулся возле чемодана, переступая толстыми, чуть кривоватыми ногами, учащенно замигал рыжими ресницами. И, хлюпнув носом, спросил с изумлением:

– Это как же? Значит, исключили тебя? И ты как? И на практику не едешь?

Подгорный затолкал окурок в горлышко бутылки, оборвал его ядовито:

– Ты бачил, Сережа, морковинский сундук? Думаешь, он горную литературу везет? Заблуждение. Старые галоши, разбитые ботинки, драные рубахи – як собака рвала, а все в сундук кладет. Хозяин! Пригодится на практике. А ты думал! Он знает. Три часа укладывает. Во, погляди, Серега. Да еще на сундуке замок. Он у нас голова-а! Мыслитель! Аж над башкой сияние.

– Отцепись! – Морковин дернул носом, не отводя взгляда от Сергея. – И на практику уже не едешь? – опять спросил он, съеживаясь. – Значит, все теперь? Как же тебя, выключили?

Он, видимо, наивно не понимал, как могло случиться это с Сергеем, и Сергей, осматривая комнату общежития, молчал, как будто необычным был его приход сюда, куда часто приходил он прежде.

– Вот, заметил? Над башкой нимб мыслей. Сокра-ат! И за что ему четверки ставят, мыслителю калужскому? – съязвил Подгорный. – Садись, Сергей. Ну що стоишь? Григорий по "Гастрономам" бегает. Консервы на дорогу… Сейчас прибудет. – Он вроде раздраженно покачался на кровати, зазвенел пружинами. – Слухай, Морковин, шел бы ты погулять по коридорам. Ну погуляй, погуляй, хлопче!

– Не лезь! – зло огрызнулся Морковин. – Куда ты меня выгоняешь?

И демонстративно сел на чемодан, выставив толстые колени.

– Да! – Подгорный тоскливо перекатил глаза на Морковина. – Бес его возьми, ведь через два часа уезжаем. Слышь, Сережка, через два…

– Значит, через два часа? – проговорил как бы про себя Сергей и, не вынимая рук из карманов, зашагал по комнате; под его ногами шелестела бумага, сырой плащ задевал за угол стола, за спинки кроватей; он, казалось, пьяно, по-больному пошатывался; лицо за эти дни осунулось, похудело. Потом он задержался против окна, вынул одну руку из кармана, зачем-то начал трогать, переставлять на подоконнике пустые пузырьки из-под туши, сказал, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– Ладно. Собирайтесь. Мешать не буду. Косова подожду, прощусь и поеду спать.

Голос Подгорного прозвучал за спиной его:

– Ты шо думаешь делать?

– Что делать? – повторил Сергей, все переставляя пустые пузырьки. – Уеду на шахту. Буду работать. Это все.

– Шо-о?

– Что тебя удивляет, Мишка?

– Значит?..

– Когда человека исключают из партии, его исключают и из института, – ответил Сергей, подбросил на ладони пузырек, поставил его на подоконник. – Тебе что – это неизвестно? Я подал заявление. Не стоит ждать, когда Свиридов напомнит об этом Луковскому. Я все понимаю, Мишка. И ты все понимаешь. Не надо удивляться!

В ту же минуту он повернулся от окна – раздались шаги в коридоре, дверь распахнулась: Косов в намокшем старом бушлате не вошел, а шумно, отфыркиваясь, ввалился в комнату, держа две авоськи, набитые банками консервов, свертками, бушлат был не застегнут, шея и грудь розовы, мокры, насечены дождем. Он с размаху грохнул авоськи на стол, сдернул флотскую фуражку, отряхивая ее, крикнул весело:

– Братцы, на улицах штормяга! Шлепал по "Гастрономам" каботажным рейсом на полный ход, вгрызался в очереди, что твоя врубовка. Иес, сэр, овер ол! А ну кинь кто-нибудь закурить! Сережка? И ты тут?

Он увидел Сергея, веселое выражение стерлось с загорелого лица его, косолапо, враскачку, как ходил по морской привычке своей, не желая отвыкать, ринулся к нему, стиснул его кисть.

– Салага, черт! Я искал тебя два дня! Оборвал в автомате телефон. Где ты пропадал? Мы же сегодня отчаливаем…

– Я знаю, что ты звонил.

– Салага ты. Пакостная морда. Кустарь-одиночка. Вот кто ты! Исчез – и концы обрубил. За это шею бьют! Спасибо, что пришел!

Косов на радостях, не выпуская руки Сергея, рванул его к себе, как всегда, играя силой, увесисто ударил другой рукой по плечу, заговорил, всматриваясь в его лицо:

– Неужто все-таки на меня обиделся? Или чихнул на всех левой ноздрей через правое плечо? Этого не знал за тобой. Ты копилка за тремя замками. Копилка. Если обиделся – скажи в глаза, чего крутить?

– Какая обида! Пошел ты… знаешь? – Сергей выдернул руку из маленьких железных пальцев Косова, хмурясь, достал пачку сигарет, протянул Косову. – За что мне на тебя обижаться? Ну что смотришь? Бери сигарету. – Косов ногтями вытянул сигарету. – Черта в сумку! Я еще не умираю, Гришка.

– Идиотские дела, старик, – сказал Косов. – Все как-то через Пензу в Буэнос-Айрес. У нас часто зуб дергают через ухо. Вот что я тебе скажу.

– Тут на кровати Холмин спал, – как-то не очень внятно пробормотал Морковин, заворочавшись на своем чемодане. – Вот тут он… Знаешь, Сергей?

– Здесь? – Сергей покосился на кровать.

– На этой, – мрачно ответил Косов. – Его переселили из третьей комнаты к нам, пожил пять дней – и амба! Тихий был парень, в очках, без конца читал Маркса и Гегеля. Причем на немецком языке. Читал и курил. Две пачки "Памира" выкуривал в день. Был с виду пацаненок.

– Его… здесь арестовали?

– Нет. Но сюда приходили ночью двое с комендантом и перерыли всю тумбочку и весь матрац.

– Между прочим, имел интерес… интерес имел Уваров к стихам цего Холмина, – сказал Подгорный, со стуком высыпал на стол из одной авоськи банки консервов, договорил как бы между делом: – Частенько приходил: ты, говорят, стихи отлично пишешь, дай почитать. А Холмин всю любовную лирику Морковину читал. А контрреволюцию он тебе читал, ну?

Жмуря золотистые глаза, он глянул на замершего Морковина – тот, запинаясь, ответил шепотом:

– Какую контрреволюцию?.. Он про природу стихи писал. А никакой контрреволюции не было.

– Понимай шутки, Володька. Без шуток, браток, тяжело будет на свете жить, – серьезно сказал Подгорный, выволок из-под кровати потертый чемодан, стал как камни кидать туда банки консервов. – Продукты у меня. Назначаю себя завскладом.

И с такой силой захлопнул крышку чемодана, что задребезжали пружины на кровати.

Подгорный разогнулся, длинное и смуглое лицо сумрачно, угольно-черные брови сошлись над тонкой переносицей.

– Ты чего молчишь? – спросил он Косова.

Косов ходил кругами по комнате, в расстегнутом бушлате, раскачивая плечами, замкнутый, дым сигареты таял за спиной. Услышав слова Подгорного, спросил рассеянно:

– Что?

– Сережка уходит из института, – неудивленно объяснил Подгорный. – Слышал? И вообще…

– Тебе что – предложили? – спросил Косов, дернув ворот рубашки, словно было жарко ему.

– Не предложили, но предложат, – сказал Сергей. – Это ты знаешь.

У Косова что-то дрогнуло в лице.

– Знаю! Но ты думаешь, старик, что так все время будет? Знаешь, я ходил в войну на Балтике, такие ночные штормяги бывали – штаны трещат. Вспомни, чертов хрыч, сколько раз казалось на фронте – все, конец, целовались даже, как перед смертью. И все проходило. Да что я тебя агитирую за Советскую власть! Я тебя лозунгами прошибать не буду! Знаешь, что главное сейчас – бороться, но не наворотить глупостей, не подставлять под удар задницу!

Твердый голос Косова отдавался в ушах Сергея, а Косов, все раскачиваясь, цепкой походочкой ходил странными спиралями вокруг стола, рубил маленьким кулаком воздух. Сергей чувствовал озноб на затылке, он зяб, руки в карманах плаща не согревались, и болью резал по глазам свет оголенной – без колпака – лампы, висящей на шнуре над столом. И черный бушлат Косова, черные окна с потеками дождя, голые кровати со свернутыми матрацами – все было неуютно, тускло, обдавало словно сырым сквозняком, и не верилось, что Косову было жарко – грудь обнажена под бушлатом, не верилось, что в этой сырой комнате Морковин в трусах сидел на своем, казалось, холодном чемодане и затаенно снизу вверх глядел то на Косова, то на Сергея.

Сергей спросил:

– Хочешь сказать – мне не уходить из института? Ждать, когда Луковский попросит? Хватит! Хватит, Гришка. Я не пропаду. Будет время – кончу институт. Думаешь, я с охотой ухожу? Разыгрываю оскорбленную гордость?

– Забываешь про нас! – разгоряченно сказал Косов и качнулся к Сергею. – Я соберу ребят, мы пойдем к Луковскому, в райком…

– Мне Свиридов сказал, – Сергей усмехнулся. – Мое исключение – это борьба за меня. Партия не карает, а воспитывает.

– Партия – это не Уваров и Свиридов, леший бы задрал совсем! – крикнул Косов. – Партия – это миллионы, сам знаешь. Таких, как ты и я!

– Но в райкоме верят Свиридову…

– Мы слишком много учитываем и мало действуем! – не дал договорить Косов. – А надо действовать. Бог не выдаст, свинья не съест!

– Я все время придерживался этого. Но я уже решил, Гришка. Ничего переигрывать не буду. Все уже сделано. Я уже был у Луковского. Поеду в Казахстан.

– Это что – твердо? – спросил Косов.

– Я не пропаду. Разве во мне дело сейчас?

Он чувствовал едкий запах известки из коридора, до боли резал глаза яркий свет лампы на голом шнуре. И лица Косова, Подгорного, стоявшего в одних носках на полу, и похожее на блин робкое лицо Морковина, наблюдавшего за ним со своего чемодана, вроде бы отдаленно проступали в этом оголенном свете лампы. И в эту минуту он понимал, что знает нечто большее, чем все они.

– Самое страшное, Гришка, не во мне.

Одновременно взглядывая на Морковина, Косов и Подгорный замялись с каким-то недобрым напряжением. И тот, обняв круглые колени, придавив их к груди, растерянный, вдруг густо покраснел и покорно и тихо потянул из-под матраца брюки, начал, не попадая ногой в штанину, надевать их.

– Тю! – произнес Подгорный. – Ты куда ж?

– На вокзал, – уже натягивая рубашку, путаясь в пей, ответил срывающимся голосом Морковин. – Я мешать не буду. Я ведь не партийный… В одной комнате живем, а разговоры врозь. Как же жить вместе? А может, я… как и вы… Сергея тоже понимаю… понимаю… Может, вы думаете, что я… думаете, что я…

Его пальцы никак не могли найти пуговицы на рубашке, и когда Сергей увидел его опущенное и будто что-то ищущее лицо и слезы обиды, внезапная жалость кольнула его. И он, как и Косов и Подгорный, недолюбливавший Морковина за его постоянную расчетливость, за его излишнюю бережливость (деньги от стипендии прятал в сундучок на замке, живя иногда впроголодь), сказал дружески:

– Посиди, Володя. Никто из нас не думает…

Тогда Подгорный с нарочитой ленцой почесал в затылке, сказал: "Ах, бес, ну воображение!" – и тут же грубовато-ласково обхватил Морковина, посадил на чемодан.

– Ну шо ты козлом взбрыкнул? И слухать не хочу – ухи въянуть. На вокзал вместе поедем. Уразумел?

Морковин, съежившись на чемодане, все искал, тормошил пуговицы старенькой черной, приготовленной в дорогу рубашки, – и Косов выругался, с сердцем отшвырнул носком ботинка кусок ватмана на полу. Сказал:

– Забудь про эти слова! С ума сойти от твоих слов можно. Понял, Володька?

И долго смотрел под ноги себе.

– Это долго не может быть, не может, Сережка. Знаешь, – заговорил он, – мне вчера один тут… знакомый рассказал. Одного журналиста арестовали за то, что у него в мусорной корзине газету с портретом Сталина нашли. Ну за что, спрашивается? Кому это нужно? Бред! Может так долго продолжаться? Нет. Уверен, как черт, что нет.

– Знаю, – ответил Сергей. – Если бы я не был уверен! Не знаю – дождутся ли там?

Подгорный, сузив глаза, подтвердил задумчиво:

– От главное. Ой, чи живы, чи здоровы все родичи гарбузовы, есть така песенка, братцы…

Косов, как бы отталкиваясь маленьким кулаком от железных спинок кроватей, кругами заходил по комнате.

– Когда я набирал себе в разведку, то всегда узнавал ребят так. Подходил к какому-нибудь верзиле сзади и стрелял над ухом из нагана. Вздрагивал, пугался – не брал. Пугливых в разведке не надо. И пугливых в партии не надо. Мы что – трусим? Полны штаны? Нет, надо идти в райком, братцы! Сами себя перестанем уважать. Нет, Сережка, надо, надо! Все равно надо! Этот дуб Свиридов под ручку с Уваровым такую чистоту в институте наведут – ни одного стоящего парня не останется! Ну ты как, Мишка? Ты как?

Подгорный ответил после раздумья:

– Дашь сигнал к атаке – пойду. Танки артиллерию поддерживали. И наоборот. – И темно-золотистые глаза его улыбнулись Сергею не весело, не с фальшивой бодростью, а как-то очень уж грустно.

В ознобе Сергей прислонился спиной к косяку двери, стараясь согреться, но чувствовал, как мерзли от промокшего плаща лопатки, а голова была туманной, горячей, – и смутно появившаяся на секунду мысль о том, что он может заболеть, вызывала странное, похожее на облегчающий покой желание полежать несколько дней в чистой постели, забыться, не думать ни о чем. Он знал, что этого не сможет сделать.

– Я провожу вас до автобуса, – сказал он. – Вам, наверно, пора? Собирайтесь – я подожду.

– А! – отчаянно произнес Косов, рубанув рукой по воздуху. – Деньки, как в бреду… беременной медузы! Собирай, братцы, манатки! И – гайда до осени. А осенью – или пан, или пропал. Или грудь в крестах, или… – Он поднял свой чемодан и резким движением бросил на стол.

– Пан. Прошу пана – пан, – без улыбки отозвался Подгорный.

Они собрались быстро – студенческое количество их вещей не требовало большого времени для сборов, в пять минут все было готово. Косов одним нажатием колена на крышку управился и с чемоданом Морковина, сказал, небрежно пробуя на вес: "Чемоданчик ничего себе – аж углы перекосились!", а Морковин затоптался возле Косова, отворачивая свое круглое конопатое лицо, пробормотал с беспокойством:

– Разве уж тяжелый?

– Ладно! – обрезал Косов. – Пошли. Понесешь мой чемодан, я – твой. Боюсь, для твоего чемодана у тебя слабы бицепсы.

А когда выходили они из общежития и Косов легко перемахнул из одной руки в другую тяжелейший деревянный чемодан Морковина, Сергей почему-то вспомнил известную слабость Косова – демонстрировать свою силу: о нем говорили, что, если потребуется перенести все шкафы и столы из аудиторий во двор и обратно, Косов один сделает это с удовольствием.

И хотя Сергей понимал, что и Косов и Подгорный знали то, что знал он, и чувствовали все, как он, и оценивали многое так же, однако он все время ощущал свое отличие от них – это письме отца в нагрудном кармане под плащом – и думал, что они не знали всего так оголенно, больно и так ясно.

Они вместе – все четверо – дошли до автобусной остановки и здесь, остановившись на краю тротуара под фонарем, в стеклянный колпак которого буйно хлестали дождевые струи, стали прощаться.

– Старик, до осени, – сказал резковато Косов, глядя на Сергея угрюмо, исподлобья, не желая быть растроганным в последнюю минуту, но так стиснул кисть Сергея, точно всю силу надежды вкладывал в это рукопожатие.

– Перемелется, Серега, мука буде. Ось поверь – мука буде, – выговорил Подгорный с дрожащей улыбкой и легонько обнял его. – Ось поверь, мука буде…

– Счастливо, – сказал Сергей, скрывая голосом рвущуюся нежность к ним и слабо веря, что они расстаются ненадолго.

И когда взглянул на Морковина, на его как бы замкнутое в поднятый воротник куртки и напряженное желанием помощи лицо, увидел его часто мигающие от дождевых капель веки, он еле внятно услышал его прерывающийся от волнения шепот и почувствовал вцепившиеся в его руку пальцы.

– Ведь я тебя всегда… хорошо к тебе… Ты не замечал, а я уважал… И сейчас… Прощай покуда, Сергей.

– Ладно, Володя, ладно, – сказал Сергей. – Счастливо вам.

Они сели в автобус, и теперь не было видно лиц за замутненными стеклами, лишь мутно темнели силуэты, и эти освещенные окна качнулись, сдвинулись, поплыли в мокрую и жидкую тьму улицы, и потом огни автобуса стали мешаться с огнями фонарей, совсем исчезли, а тут, на мостовой, где только что стоял автобус, пустынно поблескивал асфальт, усыпанный прибитыми к нему дождем тополиными листьями.

Сергей повернулся и пошел, глубоко засунув руки в карманы промокшего плаща, пошел по темному тротуару, один среди этой безлюдной, шуршащей дождем улице, а озноб все не проходил, его била нервная дрожь.

"Что ж, и смерть, мой сын, бывает ошибкой…", "Поверь мне, что я невиновен…" – вспомнил он, и рвущие бумагу буквы, написанные химическим карандашом, всплыли перед его глазами.

18

В начале августа после трех суток езды сквозь сожженные степи в прокаленном зноем металлическом вагоне Сергей сошел с поезда на новеньком вокзале "Милтукуголь" и под моросящим дождем вышел на привокзальную площадь, сладковато пахнувшую углем, незнакомым южным запахом.

Город начинался за площадью, вокруг которой по-раннему редко светились окна, и там меж очертаний домов, меж черными шелестящими карагачами, как показалось ему, в самом центре города проходила одноколейная дорога – свистяще шипел маневровый паровоз, мелькали над крышами багровые всполохи, и там протяжно пел рожок сцепщика, доносился лязг буферов, глухой грохот по железу.

Нагружался, видимо, уголь, он гремел в бункерах, и не сразу Сергей различил в сереющем воздухе рассвета справа и слева над улицами неясные очертания копров.

Он вдруг удивился тому, что он уже здесь, а Ася далеко отсюда, в Москве, под присмотром Мукомоловых, и вспомнил последний разговор их, когда она сказала, что все понимает и поэтому отпускает его. Она все поняла, Ася.

На краю площади, до блеска вымытые дождем, виднелись два такси, как в Москве, мирно горели зеленые фонарики. Одна из машин тронулась, сделала медленный разворот по краю площади, затормозила около Сергея. Опустилось стекло, проворно высунулась голова молодого парня-казаха в модной кепочке без козырька. Он крикнул:

– Салам, начальник! Куда везем?

– Я не начальник, – ответил Сергей и переложил отяжелевший под дождем чемодан в другую руку. – Нужно в райком.

– Садись, будь любезен, подвезем. – Шофер мастерски, сквозь щелку зубов сплюнул на асфальт, весело и охотно раскрыл дверцу. – Давай! Откуда сюда?

– Из Москвы.

– Э-э, москвич?

– Был.

Он влез на сиденье рядом с шофером и еле успел достать мокрыми пальцами сигарету, как парень резко затормозил машину, облокотился на руль, подмигнул всем своим выпуклоскулым и подвижным лицом.

– Все, начальник!

– Что?

– Приехали. Райком.

– Уже? – не поверил Сергей, плохо понимая, и все-таки полез за деньгами. – Сколько с меня?

– Веселый парень, анекдоты рассказываешь! – замотал головой и озорно, молодо захохотал шофер. – Какие деньги – пятьсот метров ехали! Только сигарету дай, московскую. "Прима" у тебя? Вот райком! Только рано еще. Спят. Может, в гостиницу поедем? Чего думаешь? Давай.

– Нет. Я подожду. Спасибо. Возьми всю пачку. У меня есть.

Двухэтажное здание райкома было темным.

Он присел на чемодан под навесом. Он мог ждать под этим навесом хоть целые сутки, хоть неделю.

Только в десять часов утра он увидел секретаря райкома Гнездилова. Невысокий, кряжистый человек в просторном брезентовом плаще, казавшийся от этого тяжелым, квадратным, грузно ступил в приемную, где пожилая заспанная машинистка безостановочно, пулеметными очередями стучала на машинке, задержал взгляд на Сергее, сидевшем на диване, глянул на чемодан, поставленный у его ног, сказал сочным голосом:

– Доброе утро, Вера Степановна. Это ко мне товарищ?

– К вам, Аким Никитич. Сидел, представьте, с ночи под навесом, пока райком был закрыт. Из Москвы.

– Из Москвы? Ну так. Проходите, коли ко мне.

Сергей вошел в кабинет.

– Так, так, – говорил Гнездилов, уже за столом прочитывая письмо Морозова, характеристики, документы Сергея, изредка взглядывая недоверчивыми глазами. – На шахту? Работать?

– Да.

– Понятно. А отец арестован, так? Осужден?

– Да. На десять лет. Я узнал только это.

– А ты что же – обманул партбюро?

– Нет.

– Та-ак. Понятно. А Игорь Витальевич твой декан?

– Да.

– Что это ты заладил: да, нет, нет, да. Как заведенный. Эдак мы с тобой и не договоримся. Будем мекать да бекать. Ты что, злой очень?

– Я жду вашего решения. Я вижу, что вас не обрадовали мои характеристики, – сказал Сергей.

Очень тесный кабинет секретаря райкома, загроможденный простым письменным столом и длинным, закапанным чернилами другим столом, поставленным к нему перпендикулярно, и деревянной вешалкой в углу, где висел брезентовый плащ Гнездилова, представился вдруг серым, неуютным, и вся простота его стала выглядеть неестественной, и простоватый этот разговор ненужно наигранным, нарочитым.

– Вон как ты крепко рубанул: "Не обрадовали характеристики"! Да, с такой характеристикой, дорогой товарищ студент, в золотари не возьмут. Вот таким образом получается.

Большое лицо Гнездилова с резкими чертами – мясистый нос, широкие брови, широкий подбородок – было слегка опухшим после сна, задумчиво-хмуро; голова, наголо бритая, наклоненная над бумагами, казалась массивной.

– Эк как ты: "Не обрадовали характеристики", – продолжал Гнездилов. – Что ж, ты не согласен с исключением? Ошибки не понял? Ну как на духу говори!

– Нет, с исключением я не согласен.

– Упрямый ты, что ли? А это что? Зачетная книжка? На третьем курсе науки проходил. Ну что ж, пятерок много. А это что, тройку схватил? Характер, что ли, неуравновешен, так? Ну что ж ты мне скажешь? Что с тобой делать? Что ты будешь делать, если прямо скажу "нет"?

– Что ж, поеду в другое место.

– А если и в другом месте? Пятно ведь везешь. И какое пятно!

– Поеду в третье.

– Значит?..

Гнездилов, хмыкнув, пытливо обвел Сергея черными глазами, а крупная его ладонь не спеша поглаживала шею, наголо, до синевы бритую голову.

– В грузчики пойду, – ответил Сергей. – Или рыть землю.

– От отчаяния?

– Нет. Я в войну много покопал земли.

Было долгое молчание.

– Вот что! – наконец сказал Гнездилов, и рука его тяжело опустилась на стол, где лежали документы Сергея. – Ты знаешь, куда приехал? Хорошо знаешь?

– Знаю.

– Так вот что – пойдешь рабочим в комплексную бригаду на "Капитальной". Понял, что это такое? Осваивать в лаве новый комбайн. Изучал у Морозова небось?

– Да.

– Ну вот. Предупреждаю, на третьем участке все сложно. Все вверх ногами. Сто потов с тебя сойдет, ночей спать не будешь, ног и рук не будешь чувствовать – такая работа! Ну?

"Рабочим комплексной бригады? – мысленно повторил Сергей. – Что он сказал – рабочим комплексной бригады? Он что, шутит?" И немедля он хотел сказать, что очень хотел бы этого, но проговорил вполголоса и сдержанно:

– Вы, кажется, забыли, что я…

– Я ничего не забыл! – жестко перебил его Гнездилов и снял трубку телефона. – Ты мою память еще узнаешь. Я все дела твои изучу, парень, и запомни; глаз с тебя спускать не буду.

– Значит, вы серьезно?.. – почти шепотом выговорил Сергей. – Спасибо… Я ведь… я ведь готов был и в грузчики, – доверительно и тихо добавил он. – Мне уже было все равно, Аким Никитич.

Телефонная трубка задержалась над столом, Гнездилов строго покосился из-под бровей.

– А не справишься с работой – в грузчики, в сторожа переведем! Это обещаю. – И, набрав без спешки номер, заговорил своим крепким голосом: – Бурковский? Привет, мученик! Опять горишь? Долго у тебя будет дым без огня? Когда я на твоем месте сидел, у меня, брат, дыма не было! Врубовки? А ты проси и врубовки! Что, я тебе буду ходатайства писать? Нажимай, требуй, из рук выхватывай! Экий у тебя дамский характер! Вот что. Закажи от своей шахты номер в гостинице и давай немедленно ко мне. Разговор есть. Ну! – Бросив трубку, он тяжело поднялся над столом, проговорил: – Давай, Вохминцев. А через месяц позову тебя сюда. И спрошу на всю Ивановскую. Спрошу строго. Иди. Гостиница направо за углом. Рядом. Сегодня отдохнешь, а завтра – под начальство к Бурковскому. Твой начальник участка. Если он тебя возьмет. Тут я, знаешь, не виноват.

Только возле самой гостиницы он понял, что произошло. Он еще не верил в то, что он будет жить здесь и что сюда может приехать Нина. Моросило. Расстегнув плащ, откинув капюшон, Сергей стоял около подъезда каменной, по-видимому недавно выстроенной, четырехэтажной гостиницы с новенькими вывесками: "Парикмахерская", "Ресторан" – и не входил в нее, – сдавливая дыхание, билось сердце, и он губами ощущал – дождь был тепел.

А вся неширокая улица перед гостиницей была затянута водяной сетью, мимо домов двигались, скользили мокрые зонтики, и пронесся, шелестя по мостовой, глянцевито-зеленый автобус, тесно наполненный людьми в брезентовых комбинезонах. И где-то близко звучал в сыром воздухе рожок сцепщика. С лязганьем буферов, замедленно пересекая улицу, прошли к железному копру шахты, черневшему за крышами, товарные платформы, их тяжко подталкивала "кукушка". Пар от нее с шипением вонзался в туман.

Дождь не переставал, и небо было низким, мутным. А он все не входил в гостиницу – смотрел на железный копер шахты, на "кукушку", на платформы, на дома – а по лицу его скатывались теплые капли.

И в эту минуту он чувствовал себя непобежденным.

Юрий Бондарев