Таблетка. Часть II

Часть II

Семендер

Голландские гости

В половине седьмого утра в полупустой, почти без мебели, однокомнатной квартире-клетушке на седьмом этаже панельного дома по улице Дыбенко, что в Весёлом посёлке, – так зовётся этот спальный район северной Пальмиры, северной Венеции, Северных Афин, Вавилона и Итиля, – с окнами на такой же точно панельный дом с выцветшими и облупившимися, а когда-то небесно-голубыми, как кабриолет из фильма «Достучаться до небес», стенами, в половине седьмого утра, когда только вороны каркают громко, а люди особенно, по-утреннему озабочены и хмуры, внезапно заиграла музыка. Комплект из шести колонок, аудиосистема с сабвуфером и полным сёрраундом взвыла, заскрипела, распорола тишину утра, как перочинный нож квартирного вора вспарывает зассаный старушечий матрас в поисках фамильных драгоценностей и отложенных с пенсии гробовых денег, изверглась лавой голосов, могучим хором:

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущённый
И в смертный бой вести готов![34]

В углу квартиры, у самой северной, холодной стены, спавший как какой-нибудь парижский клошар на брошенных прямо на пол, покрытый вздувшимся от времени и неевклидовой геометрии построек времён развитого социализма линолеуме, одеялах, человек закопошился, заворочался и вдруг вскочил.

Вскочил и тут же скособочился, прихватил одной рукой ноющую поясницу, другой стал тереть расплывшееся ото сна, невнятное чертами, физиогномически неубедительное лицо. Раскоряченный, двинулся разновекторными шажками из единственной комнаты через мини-прихожую, всю занятую двумя парами обуви, в ванную комнату, где встал перед мутным зеркалом и относительно распрямился.

И вот он, Максимус Семипятницкий, ведущий специалист по импорту, микрочип в системном блоке экономической глобализации, безответственный квартиросъемщик, заёмщик по кредитному договору № 17593876/ЛД-8367, а также по кредитному договору № 84989874-XXVI, равно как и по кредитному договору № GHM02057585485433498, впрочем, по последнему уже определённый как злостный неплательщик. Он же вкладчик по договору банковского вклада № б/н, на котором сиротливая тысяча рублей, в безнадёжном ожидании перечисления роялти из Португалии, авторского гонорара из журнала «Евразийская литература» и премии имени Дениса Давыдова, перманентно начинающий и вечно молодой писатель, о чьей молодости, к великому сожалению, не известно его собственным костям и суставам, равно как и изношенным внутренним органам, начиная с печени, et cetera[35]. «Айна ме, – подумал Семипятницкий. – Айна ме тулм былат шейкел растан. Каран ду халим човичи дуон сахыз паталакон гыды, чеватаро мукхам хын дез лаол, кемам ду кан терекат. Фаран кулгуз ету, фаран бумолчи кхотамор. Серкел. Бувахи постуранжи пайтели, вонгаа ду каран серкел».

Повернув синюю ручку смесителя, Семипятницкий набрал в сложенные лодочкой ладони воды и, фыркая, как конь, умыл плоское лицо. Холодная вода смыла остатки сна, и Семипятницкий в мгновение ока забыл язык, на котором только что думал.

– Чёрт те что! – вслух выругался Семипятницкий.

Абракадабра ещё сидела в голове набором звуков, но смысл её ускользнул. Максимус помнил только или знал откуда-то, что «серкел» значит «белый дом». О каком доме вспомнил он поутру, почему дом тот был именно белым, и какое вообще отношение ко всему этому имеет Максимус Семипятницкий, ведущий специалист, и далее по тексту, смотрите выше, осталось загадкой.

Луна прибывала. В дни убывающей Луны волоски на лице Максимуса росли медленно, неохотно. Можно было бриться через день. Но Луна прибывала, и щетина за ночь проросла и корябала умывающие лицо ладони. В другое утро из лености можно было всё равно не бриться, соскоблить только длинный волос, растущий из папилломы на левой щеке, и оставить подчёркнутую небритость, на манер Брюса Уиллиса. В корпорации «Холод Плюс» к внешнему виду сотрудников отдела импорта относились не то чтобы лояльно, скорее безразлично. Но сегодня Максимус должен был встречать гостей из Голландии, и полагалось выглядеть аккуратным.

Максимус повернул красную ручку смесителя, добавил горячей воды, нанёс на лицо пену из баллончика и стал снимать растительность вместе с пеной пластмассовым одноразовым станком. После бритья он старательно почистил зубы, переключил смеситель на душ, стянул с себя трусы, которые кинул тут же в тазик под раковиной, и забрался в ванну, задернув целлофановую занавеску, чтобы брызги не попадали на пол.

В комнате продолжал греметь краснознамённый хор, поставленный будильником на утро, к звукам песни добавился аккомпанемент соседей, ожесточённо стучавших по трубам батарей центрального отопления. Приняв душ и обмотавшись полотенцем, Максимус вернулся в комнату и выключил музыку. Весь дом уже проснулся.

Максимус встал пораньше, чтобы успеть забрать голландцев и приехать с ними вовремя, к началу рабочего дня. Вчера ему сообщили, что гостей целых трое, они остановились в отеле «Коринтия – Невский Палас». Максимус сразу запротестовал: трое пассажиров могут уместиться в его автомобиле, но куда девать их вещи? В багажник поместится только один чемодан. Однако выбора не было, больше голландцев забирать некому, значит, придётся выкручиваться на месте.

Одевшись, Максимус вскипятил электрический чайник, наболтал себе кофе с сахаром в металлическую кружку с крышкой, проверил содержимое портфеля, запихнул в него кружку. Наконец, влез в ботинки и, поставив квартиру на сигнализацию, вышел и запер обе двери.

Лифт пришёл быстро. Максимус спустился, вышел из подъезда. Свежий воздух бодрил, настроение было лёгким, даже праздничным. Так иногда действует начало дня: кажется, что всё прошлое осталось там, за тёмным Стиксом ночи, в миллионе световых лет отсюда, через галактику сна. Пришёл новый день, и всё в нём будет по-новому. То, что не получалось, – обязательно получится, то, что печалило, – больше не встретится на пути, напротив, то, чего долго ждал, доберётся уже до тебя на скоростном электропоезде из губернии счастья и ввалится в твою жизнь с охапкой красных цветов и зелёных денег.

Да, так иногда действует начало дня.

А может, так подействовала розовая таблетка, принятая Максимусом сразу после чистки зубов?

В приподнятом настроении Максимус выехал со стоянки к отелю, где остановились голландцы, слушая радио и попивая кофе из кружки, которая нашла своё место в специальной подставке справа от водительского кресла.

Если вы, приезжая в Петербург, останавливаетесь в «Невском Паласе», то знаете, что он расположен на самом Невском проспекте, неподалёку от его пересечения с Литейным. Было ещё рано для пробок, и Максимус добрался до отеля меньше чем за полчаса. Но припарковать машину на Невском было уже практически негде. Проезжая по противоположной стороне проспекта, Максимум приметил место перед самым входом в отель, но, когда, развернувшись на светофоре, подъехал, оно было уже занято длинным белым лимузином.

«А, чёрт!» – второй раз за утро помянул нечистого Максимус и втиснул свой автомобильчик между лимузином и автобусной остановкой. Подождав минут десять до времени, когда голландцы должны были, по договорённости, спуститься в фойе, Максимус включил аварийку, вышел, закрыл машину и двинулся в отель.

Голландцев в фойе ещё не было. Максимус беспокоился, то и дело подходил к дверям и выглядывал, всё ли в порядке с его машинкой? Неуклюжий автобус мог помять крошку, заходя на остановку. Злой демон ГИБДД мог вызвать адскую машину, кошмар каждого автомобилиста – эвакуатор, который увезёт любимую на штрафстоянку, и вернуть её будет, пожалуй, не проще, чем душу из царства Аида.

Наконец к стойке администратора подошли трое моложавого вида худых мужчин, в которых Максимус сразу признал голландских коллег, и стали выписываться из гостиницы.

Максимус встретился глазами с одним из них, приветливо улыбнулся и придвинулся ближе, протягивая руку для приветствия.

– Good morning! My name is Maximus, I'm picking you up from here to our office.[36]

– Oh, great! Hello. I'm Peter. You wrote me several e-mails.[37]

– Yeah, nice to meet you, Peter.[38]

– Nice to meet you too, Maximus. Here are my two colleagues, Nick and Joseph.[39]

– Hello, Nick! Nice to meet you, Joseph.[40]

Максимус поздоровался с двумя другими голландцами, которые улыбались ему во всю ширь своих белозубых металлокерамических ртов и молчали.

– My car is right here, near the entrance. The only problem is your luggage. I'm afraid my car is too small for three big suitcases, if you have such.[41]

– Ah, don't bother. See, these bags are the only luggage we have.[42]

– Oh, fantastic! You are traveling light![43]

– It's true.[44]

Голландцы приехали действительно налегке, с тремя небольшими дорожными сумками. Максимус без труда разместил вещи в небольшом багажнике, усадил гостей в автомобиль и тронулся. Всю дорогу до офиса голландцы громко и бесцеремонно трепались на своём языке, которого Максимус не понимал, лишь изредка обращаясь к водителю со стандартными вопросами:

– Do you always have traffic like this?[45]

– What you see now we call free road. Real traffic will start in couple of hours.[46]

– Oh, horrible! Nick and Joseph have to take the plane back to Europe this evening.[47]

– They'd better leave for airport having some extra time before departure. And you?[48]

– Me? I'm going to Moscow. I have a ticket for the train tonight.[49]

Так, значит, те два придурка возвращаются в Европу, а Петя ночью отправляется в Москву. Кто из них повезёт таблетки? Как и куда? Ладно, подумал Максимус, всё выяснится после переговоров в офисе.

Переговоры с голландцами проводили директор по импорту, уже знакомая нам Диана Анатольевна, коммерческий директор и кто-то из отдела маркетинга. Максимуса участвовать в переговорах не пригласили. Начальство само решает чего, как и сколько возить, отделу импорта остаётся только кровь из носа выполнять руководящие указания.

Позвали Максимуса только после окончания деловой беседы в переговорной комнате, по вполне предсказуемому поводу.

Диана Анатольевна набрала номер Максимуса по внутренней связи и спросила:

– Семипятницкий, а где та злосчастная коробка с крысиным ядом?

– Я сейчас её принесу, Диана Анатольевна.

– Это вовсе не обязательно. Скажите где она, секретари принесут.

– Нет, что вы, Диана Анатольевна, мне ничуть не трудно.

Максимус отказался от идеи украсть таблетки и стать наркоторговцем. Но ему было всё же интересно узнать, что это в самом деле за таблетки и как собираются поступить с коробкой голландцы. Занося коробку, Максимус надеялся заметить, кто из визитёров возьмет товар.

Голландцы не обманули его ожиданий. Петер сразу, при нём, достал из сумки большой непрозрачный пакет с ручками на шнуровке и уложил в него коробку, счастливо улыбаясь.

Максимус решил проявить ещё большее служебное рвение и спросил у директора по импорту:

– Диана Анатольевна, а наших гостей доставят в аэропорт?

– Да, Максимус, мы уже заказали такси. Только Петер уезжает в Москву на поезде, позже.

– Правда? Чем же он займётся до ночи, один?

Максимус сделал вид, что не знал о том, что Петер не улетает со своими товарищами. Выглядело так, что он напрашивается свалить из офиса под предлогом служебной командировки, развлекать Петера. Да, может, ещё и попросить денег на представительские расходы.

Директор по импорту эти поползновения пресекла:

– Не беспокойтесь, сейчас Петер с ребятами из коммерческого отдела поедут по супермаркетам проверять, как проходят мерчендайзинговые акции. Я уверена, что у вас много более важной работы, чем путешествовать с ними по городу.

– Да, Диана Анатольевна, Вы правы. Дел по самое горло. Ну, я пойду?

– Конечно, большое спасибо.

– Да… ну, а если нашему уважаемому партнёру всё же что-то понадобится…

Максимус обратился к Петеру:

– Do you have my mobile number?[50]

– Yeah.[51]

– After you finish with inspections of retail, please, call me. This evening I'll be at your disposal.[52]

– Oh, how nice! Sure, I'll call you.[53]

Диана Анатольевна удивлённо переглянулась с коммерческим директором. Семипятницкий по собственной инициативе собирается своё личное время уделить партнёру корпорации. Это не было на него похоже. Максимус никогда не отличался особенным энтузиазмом, работал от звонка до звонка и уходил, как только стрелка часов вставала на заветную цифру «6», а на выходных отключал мобильный телефон или просто не отвечал на звонки со службы.

«Не дай себя замочить»

Так называется компьютерная игра. Её придумал Максимус, составил описание, а парень из ГГ-департамента воплотил идею в реальность. Хотя, правильнее сказать, в виртуальность.

Суть её очень проста; технически это то же самое, что все эти элементарные игры на компьютерах и в мобильных телефонах, где полагается собирать фрукты или, наоборот, уклоняться от шариков.

Оригинальность в сюжете. Согласно замыслу Максимуса, интерфейс игры состоит из восьми сортиров в нижней части экрана, на земле, и падающих сверху бомб. Герой игры передвигается влево-вправо соответствующими курсорами, при нажатии Enter входит в сортир, дальше Shift – снимает штаны и садится на очко, Page Down – справляет свою большую естественную необходимость.

Интрига в том, что в верхней части экрана хаотически появляются падающие бомбы, следующие по одной из восьми полос на один из восьми сортиров. Если бомба падает на сортир, когда в нём находится герой игры – Game Over, на экране появляется надпись: «Тебя замочили, лузер!» Если же, напротив, герой успевает сделать своё коричневое дело и выбежать из сортира (Page Up – встать и поднять штаны, Escape – выйти) до того, как его разнесёт в щепки авиабомба, то он зарабатывает очко, которое загорается в левой нижней части экрана в виде очка же. Появляется надпись: «Поздравляю, засранец! У тебя очко!»

Что сказать по поводу графики? Это обычная компьютерная мультяшка. Герой игры нарисован бородатым и в маскировочном костюме. Сортиры выполнены в деревенском стиле. Звуковое сопровождение – миди-файл с мелодией песни про батяню комбата. Во время попадания бомбы в сортир шипит взрыв, при удачном калоиспускании скрипит трудно определимый звук.

У игры несколько уровней. На самом первом бомбы падают по одной, и при минимальной внимательности легко успеть просраться, заработав очко, и перебежать в другой сортир. На каждом следующем уровне бомбы падают всё чаще, и от играющего требуется умение мгновенно просчитывать варианты и быстро принимать решение, куда забежать посрать.

Для перехода на более высокий уровень нужно набрать восемь очков, по числу сортиров. Через час после окончания рабочего дня, когда недовольная уборщица вытряхивала мусор из корзины Максимуса, тот был уже на третьем уровне. Однажды ему удалось подняться до четвёртого. В игре было предусмотрено шесть уровней, но чтобы достичь высот мастерства, нужно было ещё много и упорно тренироваться.

Упражнения Максимуса прервал звонок мобильного, мелодия гимна России (СССР) в полифонии. Петер сообщил, что освободился и ждёт Максимуса в своём отеле. Семипятницкий тут же собрался, спустился к стоянке, завёл автомобиль и поехал по набережной к Невскому проспекту.

Вечерняя пробка уже рассосалась, на дороге было относительно свободно. Максимус ехал по любимой средней полосе, не торопясь. Злые джипы и гордые седаны обгоняли его со всех сторон. Гоните, думал Семипятницкий, мчитесь, превышая скорость, за поворотом вас уже ждут голодные гибдэдэшники с волосатыми палками. Мысль про волосатые палки ему понравилась, и он тихо улыбался.

Когда Максимус подъехал, Петер ждал его на проспекте, у входа в отель. В его руках была только небольшая дорожная сумка: таблетки голландец, видимо, оставил в номере. По пути Максимус подумал, что можно было бы попробовать залезть в мозг Петера, как он уже проделывал это с Ни Гуанем. Но вскоре склонился к тому, чтобы использовать традиционный и проверенный русский метод: напоить гостя водкой. Пьяный голландец сам раскроет содержимое своей головы. У Максимуса созрел план, к осуществлению которого он приступил немедленно. Времени до поезда оставалось немного, и нельзя было терять ни часа.

Семипятницкий предложил Петеру посмотреть на главную достопримечательность Санкт-Петербурга – памятник царю Петру Первому, который прорубил окно в Европу. Сам Максимус всегда считал, что лучше бы царь-плотник поставил двери, чтобы не приходилось всё время лазать в Европу через окно, но озвучивать своё мнение гостю не стал.

Они доехали до Медного всадника, Петер, конечно, попросил сделать несколько фотографий себя на фоне скульптуры, а потом Максимус как бы спонтанно предложил посидеть немного в баре, который как раз рядом, напротив Всадника. И голландец как бы спонтанно согласился.

Если вы знаете Петербург, то поймёте, что это мог быть только бар «Трибунал». Да, тот самый, в котором на высоких вертящихся стульчаках сидят и призывно смотрят на гостей-иностранцев полные и невзрачные или нескладные и костлявые девушки. Где-то рядом всегда ошивается их «мамка», тётя лет сорока пяти, make up которой не менялся с той поры, когда ей было двадцать и она сама сидела на таком же табурете в баре гостиницы «Интурист».

В конце концов каждый имеет право на карьеру. Сегодня ты простой менеджер, но пройдёт каких-нибудь двадцать пять лет, и ты тоже станешь уважаемым супервайзером, под чутким руководством которого будет трудиться молодая поросль сэйлзов. И в память о своей юности, а также как напоминание о своём тернистом пути к вершине, ты будешь носить тот же ярко-жёлтый галстук и говорить, показывая на него заскорузлым пальцем: я ведь не родился супервайзером, ребята, я был таким же, как вы, и вы тоже, по крайней мере, некоторые, лучшие из вас, достигните такого положения, если будете упорно и с энтузиазмом трудиться.

Тот самый бар «Трибунал», где пьяные финны и случайные парочки слушают живую музыку в маленьком зале налево, или танцуют диско на танцполе справа, или молча втыкают в стрип-шоу девочек из агентства «Белый ветер», ошеломительно красивых, как будто спустившихся с райских планет, утончённых и недоступных.

Впрочем, всё относительно, и недоступность небесных танцовщиц тоже.

Максимус и Петер облюбовали столик неподалеку от небольшого подиума с шестом, где блондинка нервно-паралитического действия играла с тоненькой полоской на бёдрах, которая, по-видимому, должна была изображать трусики, но едва ли годилась на эту роль.

Максимус наблюдал шоу достаточно рассеяно. После давнего визита в город Омск, сексуальную столицу России, где в местном стриптизе он перетаскал в приват всех семерых танцовщиц, а двух ещё вызывал на бис, никакие стриптизёрши не могли его впечатлить. Московские, питерские, минские и все остальные красотки сильно проигрывали в сравнении с искренними и непосредственными омичками.

В омском стриптизе Максимус кончил прямо в штаны, не выдержал на третьей танцовщице, елозившей на его вздыбленном приаповом выросте голым межножным треугольником и испугался, что девушка поднимет крик и вызовет охрану, чтобы вытолкать его взашей как извращенца. Но девушка только улыбнулась, словно ей поставили пятёрку на экзамене. «Какого же чёрта я сдерживал себя?» – подумал тогда Максимус. В ту ночь он кончил ещё раз пять.

Холодные артистки столиц после уже не могли так завести Максимуса.

Зато Петер прилип взглядом к ногам стриптизерши и возбуждённо облизывал пересыхающие губы.

Максимус заказал водку «Абсолют». Говорили мало. Семипятницкий подливал водку из графина в стакан Петера с кубиками льда, не успевающими растаять. Петер пил, морщась и не отрывая глаз от сменяющихся каждую песню девушек на подиуме.

– Do you like Russian girls?[54] – Максимус задал дежурный вопрос.

Но Петер, вместо того, чтобы также дежурно пуститься в рассуждения о том, что русские девушки – самые красивые et cetera, неожиданно резко перешёл к делу:

– Yeah. Could you arrange for her visit to my hotel? If you know what I mean…[55]

– Nothing is impossible, dear Peter. Nothing is impossible in this fucking world. But some things are costly. Very costly. That is the truth.[56]

– How much?[57] – нетерпеливо спросил голландец.

Максимус пожал плечами и встал из-за стола. Неподалёку от подиума он заприметил строгого вида мужчину, который явно сопровождал девушек, и подошёл к нему. Девочки из «Белого ветра» – не проститутки. Получая за выход на подиум по двести-триста долларов, они могут позволить себе не ложиться под каждого клиента. Им и так хватает на оплату учёбы и взятого в рассрочку спортивного автомобиля. Но за хорошие деньги…

Через пару минут Максимус вернулся и сообщил голландцу:

– Six hundred.[58]

– What?..[59]

– Euros. Per hour.[60]

– This is., ridiculous![61]

– Whatever.[62]

Озадаченный Петер даже отвел глаза от подиума и посмотрел вокруг. Максимус понимал его удивление: по логике бизнесмена, товар должен быть дешевле в стране его происхождения. Русские девушки экспортируются в бордели Европы и стоят там от ста-ста пятидесяти евро. Минус таможня, транспорт и операционные расходы, в России цена должна быть на порядок ниже. А оказывается, что русские девушки в России дороже, чем в Европе. Во всяком случае, те из них, кто имеет хороший товарный вид.

Максимус поспешил утешить своего заморского коллегу:

– See, they are not professionals. Just dancers. It's like a side business for them. They are getting into it rarely and taking advantage.[63]

– Really…[64]

– Of course. But you can take another girl for fifty Euros or something. Look over there.[65]

– You mean…[66]

– Yeah, here they are.[67]

– No, they are ugly.[68]

– You think so?[69]

– I do! In Thailand I can get a fashion star for fifty Euros! Not an animal like here… Maybe we can negotiate? I'm ready to pay fifty Euros but for a dance-girl.[70]

Максимус не смог удержаться, чтобы не посмотреть на Петера как на полного идиота, и ничего не сказал, только покачал головой.

Графин водки был уже наполовину пуст, и Максимус решил, что пора переводить разговор на интересующую его тему, а заодно отвлечь голландца от его озабоченности.

– Peter, I hope we are good friends now.[71]

– Sure we are![72]

– In Russia we use to ask each other after a bottle of vodka, do you respect me?[73]

– Yes I do! But why are you asking this strange question?[74]

– It's a kind of ritual. Say in Russian: «Ты меня уважаешь?»[75]

– Ты… менья…

– Уважаешь?

– Ты менья увадьжаешь?

– Great![76] Я тебя уважаю.

– Я… тебья… увадьжаю…

– That means you are respecting me and I'm respecting you. We are respecting each other. Therefore we are drinking together. Let's drink![77]

– Cheers![78]

Максимус и Петер выпили ещё по стакану водки.

– I'm sure, you will not fuck your friend, whom you respect, Peter.[79]

– Never, I'll never do that, Maximus![80]

– So, please, tell me about pills.[81]

– What pills?[82]

– Those pills, Peter, pink pills in a carton box I brought you today, fucking pink pills.[83]

– Fucking pills?[84]

– Yes, fucking pills![85]

– Fucking pills?!![86]

– So, come on, tell to your friend about pills![87]

– Fucking pills! Fuck these pills! It's a fucking business![88]

– Oh, yeah! Drugs?..[89]

– What?..[90]

Петер даже слегка протрезвел, огляделся по сторонам и приложил палец к губам в интернациональном жесте конфиденциальности.

– No, Maximus. No drugs. Drugs are not our business. Our business is potatoes.[91]

– But why pills?![92]

– Pills are potatoes.[93]

– What do you mean?[94]

– Fucking potato pills. Our business. Have you seen the marking? PTH-PI. Positive Thinking – Potatoes Illusion. That is what our pills are. First you have to think positively. To be a happy consumer. Then you can dream of particular goods.[95]

Теперь уже Максимус смотрел ошарашенно, а голландец начал говорить увлечённо и громко:

– Can you believe that we are really growing these millions of tons of potatoes for feeding the entire world in our little country? Imagine how it could be possible?

Have you ever been in Holland? We have no space for farms. But we are great in chemistry.[96]

– You mean, we are swallowing these pills and hallucinating of potatoes?[97]

– Hallucinating, yes. But you don't have to swallow… it's a kind of complicated process… sometimes it is enough to smell… or here commercial… radio waves… pills are almighty. I'm not much in details. I'm just a salesman. Our engineers know better… you think of eating potatoes… and you even become fat because of this… then you buy another pill to lose your weight… and again… full circle… that is our business… and everyone is engaged in it in Europe.[98]

– Everyone?!![99]

– Yeah, some are selling illusion of cars, others are selling illusion of designer clothes, or beverages. You drink but become more thirsty. Everything is like this. We are producing ideas, thoughts, illusions. Ever since Marx and Freud. And now we can concentrate ideas in pills. For easier transportation and consumption.[100]

Голландец замолчал и уронил голову на стол. Максимус смотрел застывшим взглядом поверх голов пьющих и танцующих посетителей бара. Он всегда подозревал нечто подобное. И, тем не менее, услышанное от Петера наполнило его душу тоской и злобой.

Семипятницкий растолкал Петера, сказав, что пора ехать на вокзал. Голландец послушно согласился, вытащил кредитку. Максимуса не пришлось уламывать, он оплатил водку карточкой Петера, даже поставил за него подпись на чеке – официант понимающе отвёл глаза, за что был вознаграждён купюрой в сто рублей уже от самого Максимуса.

Садиться за руль пьяным Семипятницкий не стал, взял такси и погрузил Петера. Впрочем, тот быстро пришёл в себя, опустив стекло в автомобиле и вдохнув свежий воздух. Максимус спросил, нужно ли заехать в отель за оставшимися вещами?

– No, – ответил голландец, – I've already checked out.[101]

Уже у самого вокзала Максимус с плохо скрываемой злостью сказал своему новоиспеченному другу:

– You know what, Peter? Next time you take a girl for fifty Euros and don't regret about the six-hundred girl. I'll tell you a secret. There is no difference.[102]

– Why?[103]

– I'll explain. Have you heard anything about «mysterious Russian soul»?[104]

– I think I heard something..[105]

– I'll tell you about this mystery. In fact, you can never fuck Russian girl. This is our mystery.[106]

– No, I've fucked them, many times![107]

– You didn't. It was a dream. Every Russian girl is learning this art from her mother. She is taking your money and you are fucking yourself dreaming about Russian girl. So what is the difference and why you have to pay a lot of money for it?[108]

– Ah…

– I'll tell you more. You can save your money and fuck yourself in your hotel for free, there is no need to invite a girl and pay even five Euros. Anyway you'll be masturbating only. Don't let Russians cheat you.[109]

– This is… shocking to me…[110]

– Yes, my friend. You can never fuck Russia. Only in your dreams…[111]

Гибель Хазарии

Волочилась рать победная, текла по хазарской степи к Итилю-городу.

Да по пути расходилась малыми ручейками:

кто останется в деревеньке с чужой вдовой, а кто посредь степи землянку выроет, дальше не идёт. Оно ведь устает человек воевать.

Генералы-мурлы вперёд ускакали, на конях резвых, переменных, в стольном городе от кагана урдена получать да вотчины в разграбление. А войско волочилось следом, куда солдатам спешить? Вот и шли долго, дольше, чем воевали. Почитай четыре весны шли. Сказать правду, так с остановками, с передышками: где на сусликов поохотиться, где яблони обтрясти, а у реки – рыбу штанами ловили. Провианту другого не было.

Ну и разбредались ещё.

Малая часть до Итиля добрела.

И Саат с ними. Ни вдовушки ему, ни суслики не интересны были. Чаял, может, хоть одну кобылицу вернут, как вся война уже кончилась.

Подошли к городищу, и ни тебе оркестров дудочных, ни лавровых веников, ни сладких речей славящих. Поначалу и ворота не захотели им отворять, кричали: что за сброд, цыгане нешто? Экие оборванцы!

Износились в пути, обтрепались, чего уж тут.

А пустили потом люди добрые, видать, подумали: чем помрут у стен, может, кому сточных канав почистить или выложить камнем двор пригодятся.

Зашли вой в Итиль и – мать твою в поперечнике! Не узнать, другой город стал.

И хазар, почитай, не осталось.

Люд диковинный, чёрный да жёлтый кругом.

Лавка на лавке, торговля днём. Ночью танцы дурные. Говорят так – язык сломаешь.

Вроде оно по-хазарски, да чудно, коверкано.

А кто ж нарядок хранит? Вот тут прямо громом в темечко: по улицам Итиля чечмецкие сотни гарцуют! Они и закон следят, и суд чинят. Главный их, тот, что каганов перстень целовал, на каждом углу стоит, с каганом обнимается – статуи.

Самого кагана не видел никто, давно уже.

Через чечмека волю свою гласит. Шепчут, что нет кагана. Одно слово осталось – каганат! А кагана нету.

Может, и не было никогда.

А мурлы? Мурлы где же?

А в заморских землях мурлы, там, куда хлеба возили, да в свои же хоромы ссыпали:

при многом хлебе и человек. Бросили землю хазарскую.

Сталось, что не хазары и были, а другого народца, страннего.

Дошёл до шатра своего Саат, а там уже люди какие-то, детишек у них, как у кошки котят, бегают все, орут. Кобылу не вернут, значится. И само жилище пришлыми заселили. Кому теперь нужен, да где?

Сел Саат на пригорке, пригорюнился.

А звезда падучая?

А что звезда! Мимо пролетела.

Пустошь

Прошедшие события, голландские таблетки и голова китайца вывели Максимуса из состояния оцепенения обыденностью, в повседневном распорядке которой он ходил на работу каждое утро, а по вечерам пил пиво и смотрел телевизор. Сместилась точка сборки в сознании, что-то навсегда переменилось. И перемена эта была тревожной.

Следующий за проводами Петера день был субботой, выходным. Семипятницкий спал до полудня. Перед самым пробуждением он увидел свой следующий, маленький и грустный сон о Хазарии.

Приняв душ и сварив себе четыре яйца вкрутую, Максимус позавтракал (пообедал?) и решил ехать. Куда-нибудь. Попавшийся на глаза глянцевый журнал рассказал о памятниках российской древности на расстоянии двух-трёх часов езды. Вот только сначала надо было найти брошенную вчера машину.

Максимус оделся, вышел и поймал такси до центра. Свой автомобиль он обнаружил на том самом месте, недалеко от бара «Трибунал», где оставил его накануне. Его не тронули ни воры, ни хулиганы, ни эвакуатор. Это был хороший знак. И Семипятницкий отправился на Север.

Мурманское шоссе начинается сразу от Весёлого посёлка. На выезде путника провожают циклопические рекламные щиты «Мега Март», дальше идёт широкая трасса, со встречными полосами, разделёнными лесополосой. Но только до Синявино. Та дорога, которая ведёт в направлении Мурманска за Синявином, плохо подходит на роль трассы федерального значения. Ещё хуже, чем та ниточка на бёдрах стриптизёрши – на роль трусов. Узкая, всего по одной полосе в каждую сторону, без разметки. Полотно кошмарное, в выбоинах. Максимус держал руль, вздрагивая всякий раз, когда на расстоянии вытянутой руки проносилась встречная фура, и думал о том, что эта транспортная артерия – единственная жилка, соединяющая Центральную Россию с целой областью. Есть ещё железная дорога и морской порт, замерзающий на зиму. И всё. С учётом высоких железнодорожных тарифов можно понять, что снабжение Мурманской области осуществляется в основном автотранспортом, по этой раздолбанной и узкой дороге. А сколько ещё в России таких регионов, практически отрезанных от столиц! И никому нет дела. Пока не поднимут бунт за отделение либо соседи не начнут приглядываться слишком откровенно. Помнится, президент не захотел отдавать чухонцам лишней деревеньки, предложил взамен дохлого осла уши. А тут целая область. Да так ли она нужна? Если нужна – можно было хотя бы дорогу нормальную проложить.

Ведь это только на карте вся страна целая, купная, закрашена одним цветом. А земля – она не карта, она из лесов да рек, из полей да оврагов. И чтобы одна местность соединялась с другой, нужна дорога.

Несколько веков назад люди на равнине селились вдоль рек, в основном потому, что реки и были дорогами из одного мира в другой. По дремучему лесу или пустой степи много не попутешествуешь, особенно если надо везти товар для обмена.

Как это делали варяги, разбойники и торговцы, давшие начало русскому государству. Если верить норманнской теории.

Семипятницкий не собирался ехать до самого Мурманска. Конечной целью своей поездки он наметил село Старая Ладога – первую столицу России, место, откуда варяги начали свою экспансию на Среднеевропейскую возвышенность. Он хотел увидеть эти ландшафты, почувствовать то же, что чувствовали века назад пассионарные авантюристы-норманны. Отмотать историю страны к нулевой отметке. Чтобы понять, как же так стало и почему.

Дорога была долгой. Вдоль дороги было пусто. Семипятницкий вспомнил фразу из путеводителя для иностранных туристов: «Около 10 % территории России заселены очень плотно, ещё 20 % относительно цивилизованы, а 70 % – virgin land». Целина, если по-русски. Земля-девочка. Ой, девочка ли? Как бы не горькая вдова, потаскуха…

Для чего и зачем нам эти пространства? Ни для чего и незачем, они лишь помеха, мы стыдливо и спешно пересекаем их, путешествуя из одного оазиса деятельной жизни в другой. Поистине, если бы Москва стояла ближе к Санкт-Петербургу, а Ростов-на-Дону к Москве, да Новосибирск под боком – от этого уклад и правление только выиграли бы. Не зря русский царь продал Аляску за пару стеклянных бус: понимал, что пупок развяжется.

Да, в больших городах за каждый метр до крови бьются, уплотняют застройку, дома строят всё выше и выше, уже воздух захватывают, кто сколько сможет, до самого неба. А по долгой Руси растут и множатся только кладбища да пустоши. Закрой ладонью три-пять городов, и вся Россия – одна большая пустошь.

А что наверху – то и внизу, что снаружи – то и внутри. Над выгоревшей землёй – пустое бесцветное небо. И внутри сердца только алчная и убогая пустота.

Пустошь… Слово это запало в голову Семипятницкого и обдумывалось им на все лады. Ведь какое это правильное древнее слово! Именно пустошь, не пустота. В пустоте есть что-то культурно-буддист-ское, это вакуум и постмодернистский изыск. А пустошь – она исконна. Она как языческое божество. Мокошь… Пустошь… Божество пустоты.

И потом, пустота – это просто пустота. Она и была пустотой, изначально. Перманентно ею же и остаётся. Пустота – это холодная безысходность. Мудрая, как китаец или индус. Вечная и безразличная.

Пустошь же не такова. Она тепла и печальна! В ней былое, минувшее. Пустошью зовут место, где колосились хлеба, стояли крепкие дворы, сады разрастались. А теперь вот погорело всё, высохло, заросло бурьяном, покинуто, брошено. Лишь старый алкоголик ковыряет зачем-то бугорок: то ли вдруг решил посадить подсолнух, то ли сдохшего пса закопать.

Или пустыня. Тоже не то. Это песок, ветра, белая верблюдица везёт Пророка, мир Ему, из Мекки в Медину или из Медины в Мекку, в общем, везёт Пророка, а с Ним спасение человечеству.

Может, плохо, что земля пуста, но пустое нужно, потому что пустое – это то, что может вместить. Но и пустое у каждого своё.

Для китайца весь мир – пустота. Дольче с габаной ли на штаны пошитые в подвале наклеить, с «тойоты» ли дизайн одноразового автомобиля слизать – нет ничего святого. Все есть пустота, и пустота – это дао. Пустота – внутренняя сущность вещей. Алю-бая форма – это только наклейка на пустоте, предопределяющая восприятие для наших обманчивых чувств. И какой тут может быть копирайт, какая в жопу защита товарных знаков?

Для араба весь мир пустыня. И похер ему, что здесь вообще-то живут люди, которые понастроили города и проложили дороги, имеют то, что они считают цивилизацией и культурой. Все дикари, язычники, а араб один едет, красивый, на белой верблюдице, с мешком нефтеденег в одной руке и автоматом Калашникова в другой, везёт учение Пророка, мир Ему, либо спасительную смерть, на выбор, блуждающим во тьме неверным.

Европеец, тот пустоты не любит. Он её застроит, разметит, поделит, занесёт в кадастры, и глядишь – вроде уже и не пустота! Хотя пустота ведь. Всё равно пустота.

Ну а русский, тот, если где живёт, значит, там пустошь. Пустошь – естественный ландшафт российского народа. И любой иной ландшафт скоро под ним превращается в любезную сердцу пустошь. Даже в квартире можно такую пустошь устроить.

Потому что сидя на пустоши так натурально получается размышлять о тщете.

Вот они, обломки империй, былая слава царств, а теперь что? Тщета! Из пустоши вышли, в пустошь войдём, пустые изнутри и снаружи.

Тут, казалось бы, надо задуматься об освобождении из пут материального мира, но для этого нужна пустота. А на пустоши сидя думаешь: что все пути? Ходили многие да посрывались, упали в пропасть. Та же тщета!

А «если в пропасть не пасть, всё равно – умирать от отравы»[112]. И наливает себе отраву в стакан. Всё есть путь, всё дао, вот и стакан – дао по-русски. И пьёт отраву. И мнит себя бредущим по бриллиантовым дорогам, а потом срывающимся в чёрную пропасть…

Говорят, что это и есть особый русский путь. Русский путь к Богу. Через пустошь…

И правда. Ведь любая дорога ведёт к Богу.

Максимус вспомнил изречение то ли Блаватской, то ли Рериха, которое они, может быть, выдавали за перевод стиха из Упанишад или чего-то вроде: все горные дороги ведут к Богу, обитающему на вершинах…

Римляне думали, что все дороги ведут в Рим…

А Бхактиведанта Свами говорил своим ученикам, что если они сядут на поезд в Калькутту, то никак не смогут приехать в Бомбей.

Это смешно и верно. Но, пожалуй, и другое правда: любая дорога ведёт к Богу.

Вот только ходить по ней можно в обе стороны…

Семипятницкий ехал медленно, жалея подвеску автомобиля, которой действительно грозила опасность на дороге, испещрённой рытвинами и ухабами. Миновал развилку с круглосуточным рыбным рынком, кафе, гостиницей и постом ГИБДД, взял вправо и встал на дорогу к Старой Ладоге. Когда он добрался до села, было уже темно.

Белые ночи ещё не лишились своих календарных прав, солнце садилось поздно, и долго воздух был светлым, белёсым, когда часы уже означали тёмное время суток. Но в это странное время темнота наставала вдруг, негаданно. Темень словно накрывала мир плотным беззвёздным колпаком и была тем чернее, чем скорее исчезала снова, в зарницах раннего утра.

Максимус проехал по селу, растянувшемуся вдоль по руслу реки Волхов, по правому берегу. Остановился у гостиницы на маленькой площади. Площадь была безлюдна. Припарковав автомобиль, Максимус вошёл в тёмную дверь и поднялся на второй этаж по лестнице с резными перилами. Дверь в гостиницу была закрыта, и Максимус вызвал дежурную, коротко нажав на звонок.

От дежурной он узнал, что номер стоит полторы тысячи рублей, но свободных мест нет. Комнаты бронируют за месяц: много приезжих, туристов и паломников к монастырю и церквам Старой Ладоги.

Семипятницкий поехал дальше, до самого окончания села, где развернулся и направился вспять. Свернув на одну из второстепенных дорог, он добрался до монастыря. Монастырь был закрыт и тёмен. Перед воротами – удобная заасфальтированная парковка на несколько десятков мест. Пара легковых автомобилей спала в ночи, около третьего толклись молодые люди: динамики оглашали округу песней про девочку-студентку, сладкую конфетку, нарушая духовное благолепие. Плюнув в сердцах, Максимус поехал ещё дальше назад, к въезду в село.

Вторая дорога направо была узкой, круто забирала вверх и приводила на лужайку к старой часовне или церкви – в архитектуре культовых сооружений Максимус был не силён. На лужайке его громким мяуканьем встретила кошка, по видимости, главная смотрительница храмового сооружения. Максимус пожалел, что не купил копчёной рыбы на рынке у развилки. В багажнике нашлась только творожная масса с шоколадом, кошка не стала привередничать, приняла пожертвование с благодарностью. Немного поев, киска, громко крича, повела Семипятницкого на экскурсию, показав спуск к Волхову и стриженый луг за церковью. Животному Максимус умилился, так как кошек вообще любил, а эта ещё и выказывала свою святость и благочиние.

Погладив громкую кошку, Максимус пространными словами распрощался с ней и, сев в машину, осторожно спустился к трассе. Совсем недалеко оставалось до въезда в Старую Ладогу, где у излучины реки высились куполовидные холмы.

Курганы Старой Ладоги

Правильно они называются «сопки» от русского слова «насыпать». Курган же – название позднее, тюркское.

Машина осталась на обочине трассы, по которой едва раз в полчаса проезжал, ворочая глазищами фар, запоздалый автомобиль. Семипятницкий вошёл в травы и по глинистой тропе забрался на верхушку большего кургана. И взглянул на мир от дороги.

Дыхание его застыло в груди, голова закружилась. Великолепие увиденного пейзажа ослепило и лишило способности двигаться. Тёмная полированная гладь Волхова была недвижна и отражала уже взошедшую луну, звёзды и само небо в его бездонности, отчего река и сама казалась глубиной в миллиарды световых лет. Дачи и домики на другом берегу ласкали тёплыми огоньками. Деревья и кусты трепетали на лёгком ветру, как клочки пуха чёрного лебедя, свист крыл которого, казалось, ещё слышен в летней ночи.

Несколько минут, а может, и дольше, Максимус не мог пошевелиться, затем сел прямо на поросшую травой землю. Он закрыл глаза, не в силах вынести такой красоты. А когда открыл…

Сам Максимус, вспоминая позже о своём видении, склонен был объяснять его флэш-бэком. Такое случается от наркотиков. Вы ничего не принимаете уже несколько дней, недель или даже месяцев – и вдруг, совершенно внезапно и в самой неподходящей ситуации, вас накрывает натуральный приход. Розовых таблеток Максимус в тот день не глотал, но, видимо, остаточного эффекта хватило на порядочную галлюцинацию.

Открыв глаза, Максимус увидел тот же пейзаж. Но, вместе с тем, как будто бы и не тот. Волхов был шире, вода подходила к самому основанию кургана. Стали другими очертания деревьев и огни домов. Но главное…

Люди. Даже в ночное время их было много. Там плыла по реке ладья с парусом, здесь рыбачьи лодки качались у берегов. Люди смеялись, переговаривались, с нескольких сторон слышны были тягучие песни, всплески снастей, а то и стук молота о наковальню. Максимус завертел головой.

Вокруг, сколько хватал глаз, не было уже пустоши, не было земли незанятой. Город теснился к воде каменными хоромами, весь облепленный деревянными сельцами да хуторами. И до самого горизонта находилось человеческое жильё, а если было поле – то колосилось рожью либо кормило стадо скота, тёмным пятном спавшее в траве. По ровной утоптанной дороге мерно текли повозки, в которые были впряжены волы, а с караваном шёл отряд конных воинов, сверкавших мечами и доспехами в свете белой луны. И всё было живое, здешнее.

Максимус сначала упал на траву, хохоча, потом вскочил на ноги и крикнул звонко, как ему казалось, а на деле из сухого горла вырвался хрип:

– Так вот же ты какая, земля русская, в своём начале и сутью! Гардарика, а не пустошь печальна!

Каган

Стал Саат жить в степи у шатра своего, былого. Приходил к хозяевам новым, те давали ему лошадей почистить да навоз убрать, за то кормили его и поили молоком кобыльим. А и побивали плетью, бывало, за нерадивость или просто так, от настроения. А после снова в степь прогоняли. Но что же другого искать? Человеку всегда там привольно, где он родился и жил. Там и батоги сладки, и плети ему нежны, даже голод – вроде как сродственник. Куда человеку идти? Он же не птица, чтобы тепла и корма в чужедальнем краю искать. Был бы звёздочкой – качался бы в небесах. А так в землицу свою врастает, год за годом, покуда весь не уложится. За то называется – родина!

И тут новая горесть. Умер каган.

Оно, вроде, какое батраку до того дело?

И живого не видел ни разу. Но всё ж.

Может, сам умер каган. Ведь умирают люди всякого звания от естественных причин.

А, может, сроки его прошли. О том шептали старухи с глазами мутными. Или по обычаю умертвили.

Ведь в старину, когда недород был, кагана закалывали на пашне, чтобы хлеба в новую весну колосились. И когда перерод был, кагана в камнях погребли. Сожгли кагана, когда чечмеки пожар в Итиле устроили.

А ежели вороги в битве одолевали, после битвы той саблями кагана секли. Короток век кагана, от худа до худа. А худа много в моей земле, вся история из того соткана, как рубаха бродяги, из горьких прорех, на ниточках только держится.

Но народу того не знать. Вечен каган, и всё слово! Один каган правит нами, лета тысячные, а другому не быть. Потому каган не частное лицо, а бессмертная должность, навроде небесного чина.

Вот лежал Саат, весь в дерьме конском, усталый, на траве степной. После работ лежал, небо глядел, по обыкновению. Как над ним выросли лица служивые, цельная рота!

«Ты – Саат, сын Наттуха, кобылий пастырь?» – спросили. Куда денешься? Даже если пашпортную доску у умельцев перекорябать, так рожа своя выдаст, и всяк скажет, кто ты есть. «Великий Бек повелел доставить тебя во дворец, за государственным делом!» Ох, заплакал Саат! Государственное дело известное: стрелять да вешать. Ещё головы рубить, топить в реке, кипятить в котле медном, прежде жилы повытягивав да ногти поотрывав.

Греха за собой не знал. На великий грех ни богатства Саат не имел, ни власти. А на малый силушки не хватило бы да забавы сердечной. Но кто же за грех вешает? Грех – он в серебре-золоте купается спокон века. Это ведь говорят только, что святу месту пусту не быть. Свято оно пусто и есть, потому и свято, что пустота. Однако ежели есть где лобное место, то ему уж взаправду – пусту никак не тоскливиться! А то почему бы ещё закон и владычество? Вот и метают судьи кости игральные, да какая комбинация выпадет – за нумером таким пашпортной доски иметеля назначают виновным грешником. Видать, выпал нумер Саатов, таковой случился Божий промысел!

Так думал Саат.

А служивые взяли его под руки ласково, мягкими тканями замотали, в рот мякиш хлебный засунули, да поперек седла уложив, повезли. Ничего не видел Саат, не слышал, кричать не мог, покуда семижды не прогремели засовы крепости и не поставили его в зале широкой, распеленав. Мякиш же Саат изжевал: хоть перед гибелью поесть досыта.

Раскрыв глаза, увидел Саат два трона золочёных, прямо перед собой, шагах в десяти. Служивые отступили в боки, и там, у стен стояли, главы склонив.

На одном троне сидел Великий Бек, лицом бел, волосом чёрен, зубами жёлт – улыбался светло. На халате Великого Бека павлины с оленями, все шиты золотом, рубинами украшены. И живот у Бека велик – на коленях покоился. Стало, много ест, Саат подумал. Да и отчего не есть, когда вся Хазария у него во рту, как хлебный мякиш!

Тут Великий Бек встал с трона яркого, с помоста сошёл и на колени перед Саатом опустился. Служивые у стен вовсе плашмя на пол повалились, грохоту от оружия!

И сказал Великий Бек:

«Слава тебе и хвала, Саат, сын Наттуха! Справившись с обычаем хазарским, поразмыслив у огня, принеся волхвам дары, а богам – жертвы, решили мы, Великий Бек и Соправитель Хазарии, что нет лучше кагана, чем ты для державы нашей. Как ты колена Ашинова, сын кагана, дядя кагана и каганов брат есть, тебе поднять золотую камчу и сесть на трон Ашина, слева от нас!» Оторопь взяла сына Наттуха. Но молвил он: «Позволь, Великий Бек, защита людская, острая сабля в ножнах Хазарии, свет небесный, равный кагану, молвиться в оправдание! Не казни пастуха бедного, но вели доски внимательно счесть – недоразумение вышло! Я сын вдовы, голь нищая! Откуда во мне кровь колена Ашинова?»

Засмеялся Великий Бек. «Знаешь ли ты отца своего, Саат, что говоришь так?» Смутился Саат: «Глазами отца не видывал, но говорила мне мать про пастуха Наттуха. Мать же моя праведна была, одного мужа и знала только. Да умер тот муж от болезни кишечной, когда я еще в утробе лежал, скорчившись. А и мать умерла, когда было мне семь вёсен от роду. Так и жил сиротой». «Знай же, Саат, что твой отец был каганом, как прежде каганом был брат его, а после сын брата его каганом стал, и все вы – древнего хана Ашина отпрыски. Но не суди отца, так уложено, что кагана берут из семьи его, не сказавши родичам правды. Лекари смертную доску рисуют и заместь тела вручают родне, говоря, что для лекарских опытов сподобили тело. Дадут за то пятак медный, тем и довольны вдовы и сироты. А биографию кагану измышляют другую сказители дворцовые и назначают родню новую, по легенде».

Воздел руки Саат и на голову свою наложил. Если не шутит Великий Бек, развлекая ум свой, то вот тайна великая! Но сердце Саата спокойным не стало, и взмолился он: «Великий Бек! Солнце в ночи истории! Как же стану править я державой великой, когда не приучен? Не знал же я благородных училищ, что сказать, и школы торговой не знал! А управлять государством – наука сложная!»

«Зачем же править тебе? Править, судить, сбирать мзду да воевать неприятеля – то дело моё, беково. Ты же сиди рядом, на троне нынче пустующем, и молчи. Справа от тебя буду я сидеть, на приёмах послов с воеводами речи держать да приказывать твоим именем. Так повелось! А тебе вкушать плоды сытные, слушать дивных мелодий да ходить в гарем к жёнам своим, коих семь ровно десятков. И одна другую красой стыдит!» Хорошо стало Саату! В удачу поверил. Но забоялся: «Великий Бек! А как я не привычен к жизни такой, смогу ли? Разве не дворцы – колыбель каганова, разве не должен он сызмальства лучшим потчеваться, чтобы было ему то обычаем? Осрамлюсь ведь, только и ел что черствые лепёхи с ручьевой водой да травой зажёвывал! Только и невест у меня было что лошади! И парчу носить не умею, всегда в ветхом суконном ведь!» Серьёзен стал Великий Бек. И молвил: «То неправда, что каганы во дворцах плодятся! Каган должен уметь лошадиный хвост косичкой завить, под небом холодным ночи водить, с пращой одной ходить на врага, грудь доспехом железным не прикрывая, знать нужду и голод ведать. Иначе как будет страдателем он за державу хазарскую? Ведь как повелось в Хазарии: есть Великий Бек с воеводами, те радетели – управляют. И есть каган – не правит он, но страдает денно и нощно, молит и плачет за страну свою! Тем она держится.

Садись же, каган, на трон сияющий! Да моли небеса обойти Хазарию бедами, не глядючи на беззакония наши. А уж если беда проберётся – не обессудь. Будешь первый мучительно умирать, грех наш слезами своими сводя, как пятно с белой скатерти сводят солью. То твоё назначение!»

Кивнул Саат. Муки принять – это ли не привычное? Зная же, что за родину!

И спросил дальше Великий Бек:

«Ты скажи, Саат, только будь правдив, о чём думал ты ночами тёмными, в холодной степи ворочаясь, пустым желудком урча, больную от непосильной работы мышцу ноем чуя?»

Потупился тут Саат и сказал истинно:

«Думал я, Великий Бек, о судьбах Хазарии.

Как бы оно так сделать, чтобы люд простой счастлив был, трудясь, а не воруя, чтобы лекари лечили, а не жульничали, учителя чтобы воспитывали словом мудрым, а не палкой сырой, чтобы чины высокие не забывали долги свои и обязанности перед обществом, чтобы войско крепко было таково, видом только да удалью ворогов от границ Хазарии далече держало, чтобы росли богатства внутренние от производств и торговых сношений, год за годом удваивались, чтобы имели мы мир и благоденствие внутри себя и уважение любовное меж соседей. О том мыслил я денно и нощно, несчастный, безумный пастух!»

Великий Бек же не посмеялся над думой Саата, но молитвенно руки сложив, ободрил: «Это ли не верные доказательства! Вот, семя Ашиново, кровь каганская! Сам голодом мучимый, о державной экономике думаешь, о богатств страны удвоении! О, Саат, сын Наттуха! Ведь каган только, каган кровью, умом и духом каган, заботится этим! Знаешь же, мурлы, богатства страны собирать поставленные, о своих закромах пекутся только! Воеводы урдена делят. Что сказать, сам я, Великий Бек, о власти своей забочусь и положении, думаю, как интриги преодолеть! Что нам держава? Да и люд простой не свят вовсе: один бедняк мечтает другого на копеечку обмануть, пахарь за свой огород в заботе, а у соседа – хоть бы и все тыквы посохли, каждый ведь своим достатком и удовольствием мотивирован! И только каган может, о себе забывая, думать о стране и народе в цельной купности! По тому и узнаём кагана истинного!..»

Китайский вопрос

– Я ненавижу свою жизнь.

Услышал Максимус и проснулся. Проснулся и понял, что сказал это сам. Не то, чтобы он проснулся с такой мыслью: скорее, мысль проснулась первой и разбудила Семипятницкого.

– Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу свою работу.

Фразы крутились в голове, как мантра. И иногда сами собой произносились вслух. Но легче от этого не становилось.

Накануне, отойдя от флэш-бэка на сопке, Максимус тронулся в обратный путь. Долго ехал по тёмной ночной дороге, медленно, проверяя путь то дальним, то ближним светом, как слепец выстукивает белой палочкой перед собой ненадёжный тротуар, где ждут калеку всяческие сюрпризы судьбы в виде крутых бордюров и открытых люков канализации. Вернулся едва не под утро. И сегодня с трудом поднялся, на полчаса позже обыкновения.

Добираться до работы на автомобиле по пробкам долго. И устал Семипятницкий от баранки за прошедшие сутки. Поэтому отправился в офис пешим ходом и общественным транспортом.

Спустившись в метро, Максимус отметил, что людей в нём стало гораздо меньше, сравнительно с тем временем, когда Максимус ещё не обзавёлся автомобилем. Даже в утренний час пик толпа в вагоне была редкой, как борода хазарина.

Теперь это толпа перекочевала на поверхность и стояла в жестяных коробках по всем дорогам, ведущим из жилых микрорайонов к деловому центру Петербург-сити. За какие-то пару-тройку лет все неудачники пересели с трамваев и вагонов метро в автомобили, подержанные и новые в кредит. Каждая восемнадцатилетняя сыкуха имеет свою машину: бедная сыкуха – Daewoo Matiz, a если при богатом папочке (или папике, что не одно и то же) —норовит оседлать огромный джип, занимающий полдороги. И только вдоволь наигравшись в танкистку, преодолев детские страхи и комплексы, берёт себе маленький и хищный купе-кабриолет, создавая, впрочем, ещё больше помех транспортному потоку.

А если сыкуха ещё не обзавелась колёсами, значит, учится в автошколе и получает права, не сомневаясь, что очень скоро будет водительницей.

На работе молоденькие выпускницы барнаульских университетов, приехавшие (сознательно) за карьерным ростом и (подсознательно) за удачным замужеством (это ли не лучший карьерный успех для девушки?) В конце концов, для чего ещё нужен диплом и опыт работы, как не для того, чтобы, заливаясь слезами, бросить в лицо мужу, в ответ на его неосторожное замечание по поводу суммы на чеке из гипермаркета: я не пэтэушница какая-нибудь! У меня высшее образование! И если бы я не посвятила всю свою жизнь тебе, то давно стала бы финансовым директором крупной корпорации и зарабатывала больше, чем ты! У меня были перспективы! Как ты смеешь упрекать меня в мелочных тратах, неблагодарный! (некоторым девушкам, впрочем, не везёт – им приходится действительно становиться финансовыми директорами и зарабатывать больше, чем мужчины. Но и они ждут своего часа…) в северную столицу, половину дня рассматривали в интернете предложения автомобилей и обсуждали достоинства и недостатки различных моделей.

Максимус как-то раз попытался охладить приобретательский пыл своих юных коллег, поинтересовавшись, на какие деньги они собираются купить и содержать машину. Матанализ и блондинок, и брюнеток оказался чудовищно прост: ежемесячный платёж по кредиту 12 000 рублей? А я получаю 16 000. Значит, хватит. Даже останется. Хм… может, присмотреть модель подороже?

И напрасно Семипятницкий напоминал, что, кроме выплаты по кредиту за автомобиль, нужно ещё на какие-то деньги заполнять холодильник, да и одеваться по моде и сезону автомобиль желания не отбивает. Или они думают, что будут ездить в машине голыми? Хотя, это было бы, конечно, интересно…

Автомобиль, кроме его покупки, требует постоянных расходов на бензин, страховку, стоянку, техническое обслуживание. Максимус сказал даже, приводя пример, который каждая женщина должна была понять, что это то же самое, что тебя стало двое. Что у тебя появился ребёнок. И теперь всё – еда, питье, обувь, лечение, жильё – нужно на двоих. А ещё время и забота. По тому, какой нежной поволокой заплыли глазки выпускниц, Максимус понял, что привёл пример слишком удачный и только ещё больше вдохновил девушек поскорее стать автолюбительницами.

Истинная причина того, что девушка, едва достигнув биологической зрелости, заводит себе автомобиль, в том, что она не может завести ребёнка. На самом деле она хочет ребёнка, но не может себе этого позволить. Она должна работать наравне с мужчиной. Зато современная экономика предлагает ей купить машинку – это милое тамагочи на колесиках, которое она полюбит как первенца.

Так материнский инстинкт эксплуатируется для роста автомобильной промышленности.

Максимус подумал, что радикальным решением демографической проблемы был бы запрет женщинам покупать и водить автомобили. Тогда им не осталось бы ничего другого, кроме как рожать детей.

Максимус часто размышлял на глобальные темы. У него практически не было сомнений в том, что он смог бы улучшить жизнь страны, если бы её каганом был он. Да что там страны! Всего мира.

Держась за поручень в вагоне метро, Семипятницкий переживал за китайцев. Тем ещё сложнее. Благодаря мудрому и гибкому руководству Коммунистической партии Китая благосостояние народа стало расти. Это ещё не так ощутимо в провинции, но в столичном Пекине и других крупных городах перемены бросаются в глаза. Беда в том, что с достатком пришли и западные представления о хорошей жизни, согласно которым у каждого человека должен быть автомобиль. А если этих людей полтора миллиарда?..

Над Пекином никогда не рассеивается густой смог выхлопных газов, видный даже из космоса.

И где взять нефти на целый Китай?

Правительство народной республики скупает месторождения и разработки в Африке, но всё равно ведь не хватит.

Семипятницкий видел целую передачу на канале Euronews, посвященную китайско-автомобильному вопросу.

Эта проблема, как и многие другие, по убеждению Семипятницкого, требовала не экстенсивного развития по принципу «больше и быстрее», неизбежно заводящего в цивилизационный тупик, а Принципиально Другого Решения – ПДР. И такое ПДР у Максимуса было наготове.

Задолго до корифеев маркетинговой лженауки, вроде Филиппа Котлера, писатель Марк Твен (или О. Генри?) учил, что если спроса нет, его нужно создать. В его маленькой прелестной новелле молодой человек, дипломатический служащий Соединённых Штатов Америки на тропическом острове, жители которого круглый год ходят босиком, сталкивается, казалось бы, с неразрешимой задачей. Отец его невесты загорелся идеей открыть обувной бизнес и прислал в климатический рай целый пароход туфлей и ботинок. Чтобы не огорчать будущего тестя, дипломат, как настоящий американец, находит изящный выход: он закупает у фермеров континента тонны колючек и тайно, в одну ночь, с помощью товарищей усеивает ими газоны и дорожки острова. Далее следует PR-компания, из которой островитяне узнают, что доселе невиданные ими колобочки с шипами на самом деле смертельно опасные насекомые, стаей перелетевшие через море. И единственное спасение – всегда ходить в обувке…

Следовательно, обратная теорема тоже верна. Назовите это учение анти-маркетингом, а его основателем – Максимуса Семипятницкого, тоже писателя и по совместительству м. с. з.

Если спрос нельзя удовлетворить, надо его уничтожить.

Для чего людям нужны автомобили? С женщинами мы уже разобрались, теперь речь пойдёт о мужчинах. Если отбросить нематериальные, по сути квазирелигиозные представления о вещах, внушаемые агрессивной рекламой, автомобиль нужен для того, чтобы на нём ездить. В первую очередь, на работу и с работы.

Каждый день утром служащие устремляются из жилых кварталов к офисам, а вечером – назад, в свои квартиры. У социологов это называется «маятниковой миграцией» и считается одной из серьёзных проблем функционирования современного общества.

Но зачем ездить в офис? И зачем, собственно, сам офис?

90 % офисной работы можно делать где угодно, в любом месте, где есть интернет и телефон – дома, например. И даже оставшиеся 10 % – планёрки и совещания – можно, с помощью современной техники, проводить на сколь угодно далёком расстоянии.

Ещё люди ездят на автомобилях за покупками. Но эта проблема отпадёт сама собой, когда, как это предсказывается в одной ещё не законченной книге Семипятницкого, люди окончательно переберутся жить в торговые центры.

Все эти мысли в голове Семипятницкого были ничуть не абстрактны, а, напротив, чрезвычайно актуальны, прокручиваясь, пока он спешил от станции метро к офису. Корпорация «Холод Плюс» в одностороннем порядке навязала каждому своему работнику пари: «Спорим, ты не успеешь на работу к 9 утра!» Если работник проигрывал, с него взимался штраф. Путём безакцептного и неоспоримого списания с заработной платы. Если работник пари выигрывал, то наградой ему было то, что ему за это ничего не было.

– Так ради какого же дьявола я обязан каждый день в мыле, как загнанная лошадь, переться в душную общую комнату, если все необходимые по работе звонки и письма я мог бы сделать и отправить из дома?

Это Максимус произнёс вслух, опять потеряв над собой контроль, стоя у пешеходного перехода в ожидании, когда загорится зелёный свет.

И тут Максимусу показалось, что за его левым плечом кто-то гнусно захихикал. Семипятницкий обернулся и увидел бодренького старикашку неопределимого возраста и специфичной наружности. Старикашка был облачён в нелепый синий двубортный пиджак, брюки зелёного цвета, остроносые красные туфли. Картину завершал ядовито-жёлтый галстук.

– Опаздываете на работу, молодой человек?

Деланное сочувствие в его голосе было хуже всякого сарказма. Взгляд Максимуса скользнул по большому круглому значку, выдававшему в случайном соседе по тротуару рыцаря многоуровнего маркетинга. Огненно-красными буквами на белом фоне было начертано: «Если хочешь быстро разбогатеть – спроси меня, как».

– А ведь это совсем не обязательно. То есть, я хочу сказать, вы сами сделали такой выбор. Ходить в офис, сидеть за компьютером и терпеть тупое начальство. Но вы ещё можете всё изменить. И как раз сейчас есть уникальная возможность! У нас проходит специальная акция…

«О, боже!» – подумал Семипятницкий. Старикана при этом как будто передёрнуло, но, может, Максимусу просто показалось. Семипятницкий слегка удивился. Таких типов, несколько лет назад во множестве шатавшихся по улицам и пристававших к прохожим, чтобы охмурить и развести на денежку доверчивых простофиль, давно не встречалось в живой природе.

Максимус ухмыльнулся и перебил продавца иллюзий:

– Действительно, уникальный случай. Не ожидал вас увидеть. Признаться, я полагал, что все вам подобные давно вымерли от голода и разочарования в коммунальных квартирах сердобольных двоюродных тётушек, на коробках с чудо-порошками, для приобретения которых вместе со статусом гиперсупервайзера они продали свои оставшиеся от советских времён квартиры. Знаете, как мы отвечали таким горе-бизнесменам несколько лет назад? Спроси меня, хочу ли я похудеть, и я скажу, куда тебе идти.

Вопреки ожиданиям Семипятницкого старый хрыч совсем не обиделся. Он только заулыбался ещё шире, обнажая вставные железные клыки, и зачастил:

– О, нет! Это совсем не то, о чём вы подумали! Абсолютно новая система! Хотя одновременно она стара как мир и проверена временем! Успех гарантирован! Вам нужно только решиться! Никакого обмана, абсолютно законно и юридически чисто! Всё, что от вас требуется, – это подписать вот этот замечательный контракт!

Старикан ловко достал из кожаного портфеля несколько листков, заполненных мелким шрифтом и соединённых кислотно-зелёной скрепкой. Максимус готов был поручиться, что ещё секунду назад в руках агента не было никакого кожаного портфеля. Он растерялся и с надеждой взглянул на светофор. Пешеходам горел красный свет.

«Однако… как долго…» – озадаченно произнёс Максимус. На этот раз про себя.

– Я знаю, вы спросите меня: «А как насчёт первоначальных вложений?» – продолжал тараторить агитатор. – Так вот, у меня для вас прекрасная новость! Нет! Не нужно никаких первоначальных вложений! То есть буквально никаких первоначальных вложений! Вы ничего материального не вносите! «Как так? – удивитесь вы, – разве такое возможно? И я отвечу вам – да! Но только сейчас, и только в нашей компании! Всё, что вы передаёте, – это абсолютно несущественное! В определённом смысле даже несуществующее! То, что у вас есть, но вы всё равно им не пользуетесь! Вы даже не знаете об этом! А что вы получаете взамен? Абсолютно материальные, осязаемые вещи! То, к чему вы стремитесь, ради чего ходите на работу каждый день и что вы никогда не получите за свой каторжный труд. Вы передаёте нам только звук, воздух, пустое понятие, пух! Оно тоньше, чем кончик волоса! Но! Даже это, повторяю, абсолютно нематериальное вложение, вы делаете не сразу, нет! И не в рассрочку! Только после, только в самом конце, когда вы уже насладитесь всеми возможностями, которые предоставляет вам наш контракт!»

У Максимуса странно закружилась голова, он впал в оцепенение. А втюхиватель явно пользовался ситуацией.

– Итак, вы готовы? Я вижу, вы готовы! Надо подписать здесь и здесь! Вот вам ручка!

Из рукава пиджака старика внезапно выпрыгнул шприц, и он ткнул им в свободную руку Максимуса так, что на кончике иглы появилась капелька крови.

– Ах, какой я неуклюжий! Простите! – заверещал старик.

В ту же секунду шприц превратился в массивную ручку с фальшивой позолотой и оказался в пальцах С емипятницкого.

Но боль привела Максимуса в чувство. Он ошарашенно посмотрел на маленькое красное пятнышко от укола на своей руке и, подняв голову, громко воззвал к стоящим рядом у перехода людям, которые поневоле прислушивались к разговору Семипятницкого с бизнес-пропагандистом.

– Люди! Этот сумасшедший уколол меня! Наверное, он заражает СПИДом!

Толпа испуганно шарахнулась от старика и Семипятницкого. Несколько девушек, видимо, слышавших городские легенды о распространителях вируса, колющих посетителей в ночных клубах, пронзительно завизжали.

Тогда из плотного ряда движущихся автомобилей чудесным образом вынырнула побитая пассажирская «Газель» и, отчаянно скрипнув тормозами, остановилась прямо на пешеходной «зебре».

– Ах, вот и моя маршрутка! – как ни в чём не бывало, радостно провозгласил старик. – Приятно было пообщаться! До свидания! До скорого свидания!

С этими словами он вскочил через открывшуюся дверь в пустой салон микроавтобуса, прижимая к животу уже не портфель, а хозяйственную сумку, набитую доверху красными овощами, вроде брюквой. Максимусу показалось ещё, что брюква по форме похожа на человеческие сердца и пульсирует. Но дверь закрылась, и маршрутка дёрнулась с места. Водитель, брюнет с длинным крючкообразным носом, бросил короткий и злой взгляд на Семипятницкого.

Один глаз водителя был зелёный, другой – стеклянный.

«Газель» нырнула в поток и исчезла из виду. Загорелся зелёный свет, и Максимус вместе с толпой торопливо перетёк на другую сторону улицы. Люди бесцеремонно толкались, как будто забыв, что Максимуса только что заразили неизлечимой и заразной болезнью.

Не было никакой позолоченной ручки, пропало пятнышко от укола. Но Максимус всё же подумал: и как это одноглазым выдают водительские права и доверяют пассажирский автобус?! Вот и пользуйся после этого общественным транспортом!

«Да при чем здесь клубника?!»

В офисе с утра царило обычное оживление…

Максимус заметил, что эта фраза сама собой отпечаталась в его голове, вернее, словно возникла на мониторе его сознания перед мысленным взглядом.

«Экий, однако, штамп! – подумал Максимус. – Царило оживление…»

Сам факт того, что его жизнь кем-то пишется, день за днём, Семипятницкого, похоже, не удивил и не взволновал. Претензии были только к литературному стилю и профессиональным способностям сочинителя.

Максимус опустился на стул перед своим компьютером, включил его и, взяв в руки несколько листков со стола, принялся их перебирать, погрузившись в мысли отвлечённые и печальные.

То Пелевин, теперь вот с этим дьяволом из «гербалайфа», булгаковщина какая-то… что дальше?

Гоголь? И вообще, эклектика. Или, как это сейчас принято говорить, – фьюжн. Да, Максимус, твоя жизнь глубоко вторична. Всё уже детально описано в креативах Франца Кафки, любимого писателя Владислава (Асланбека) Суркова (Дудаева), который так мило беседовал с тобой в кремлёвском кабинете.

В памяти Семипятницкого всплыли его хазарские сны, особенно последний, и он задумался: а кто тут у нас каган и кто бек? Сурков – это каган, а Путин – бек? Или, наоборот, Путин – это каган, а Сурков – бек?.. Его самостоятельные размышления были бесцеремонно прерваны жирной красной строкой на внутреннем мониторе сознания:

«Ты что, тупой? Тебе же ясно сказали, что каган – это ты! При чём тут Дудаев?»

«Ладно, а бек тогда кто?» – Максимус попытался вступить во внутреннюю дискуссию.

«Член Политбюро в пальто!»

Внутренний Автор был явно не готов к конструктивному диалогу. Пришлось заняться работой. И начать, как всегда, с сортировки почты и удаления спама. В спаме попадались письма совершенно безумные. Максимус прочёл: «Тебя достала однообразная и скучная работа? Ты не можешь осуществить свои мечты? У тебя нет друзей? Твою любовь предали? В твоей жизни нет ни смысла, ни цели, ни даже простых удовольствий?.. НАРКОТИКИ!!!

Это не выход. Лучше убей себя».

Самой замечательной была сноска внизу сообщения:

«Социальная реклама. По заказу Минздравсоцразвития России».

В следующем письме была агрессивно-инфернальная реклама страховщика: «Лучше быть мёртвым, чем бедным! Продай свою почку и вложи деньги в добровольное медицинское страхование».

А вот ещё, призыв валютного брокера: «Пока ты втыкал на порносайтах, арабский дирхем укрепился по отношению к японской йене на 2 пункта! Продрочить всю жизнь на фотографии виртуальных блядей или заработать на рынке Forex и купить себе любых блядей в реале? Выбор делаешь только ты!»

Но самым интересным Максимусу показалось следующее сообщение: «Мы НЕ предлагаем Вам купить за Ваши реальные деньги участок на Луне, где Вы никогда не будете. Мы НЕ просим у Вас обменять на бутылку водки Вашу долю в социалистической экономике великой страны. Мы НЕ убеждаем Вас отдать голос шайке проходимцев, именуемой правящей партией. Вручите нам только свою мифическую „душу“ – и получите настоящую кредитную карту Visa Gold с офердрафтом на 30 000 долларов! Velzevul Trust Unltd».

Максимус ухмыльнулся не по-доброму и отправил весь выделенный спам в корзину.

Пришло коротенькое письмо от Петера из Голландии. Оно было деловитым, даже сухим: «Hi, Maximus! It was great to meet you in Saint Petersburg. Hope our conversation and disputes will help us in strengthening business relationships of our companies. Best regards, Peter».[113]

Семипятницкий почувствовал по тону письма, что Петер кусает локотки, боится, что сболтнул лишнее и Максимус его сдаст.

Правда, приписка была более личной и тёплой: «P.S. I took your kind advice, thank you! Now I have (you know what) for free (or almost free)».[114]

Максимус открыл базу данных и посмотрел статистику по закупкам голландского замороженного картофеля. Объём закупок рос на 15—20 % в год. Пиком сезона было лето, когда в многочисленных открытых кафе готовили картофель фри – у голландцев он был уже почищен и нарезан волнистыми дольками.

Лина сидела в ступоре и смотрела на трубку телефона. Видимо, вчерашняя ночь удалась.

Семипятницкий дерзнул вывести коллегу из оцепенения:

– Лина!

– А? – девушка даже вздрогнула.

– С тобой всё в порядке?

– Да.

– Странно. А выглядишь, как после передоза. Или, ещё хуже, после секса впервые за последние шестнадцать лет, прошедшие после выпускного бала.

– Чёрт татарский, – устало ругнулась девушка.

– Хазарский, – привычно поправил Максимус.

– Так чего ты хотел?

– Я? А, да. Спросить хотел. Про картошку.

– Ну?

– Лина, смотри, вот по статистике мы завозим только от одного поставщика в Россию до тридцати тонн. И мы не самые крупные импортёры голландского замороженного картофеля. А есть ещё свежий – он продаётся в супермаркетах круглый год. Голландия экспортирует не только в Россию. Навскидку, это миллионы тонн картофеля ежегодно. По 1997 году, производство картофеля в Голландии – 8 миллионов тонн. Это официальная статистика. У нас в Черноземье 200 центнеров с гектара считается хорошей урожайностью. Говорят, голландцы собирают до 700. Как – это другой вопрос. Потом, я думаю, здесь путаница в весах: российский центнер равен 100 кг или 0,1 тонны, а немецкий центнер равен 100 пфундам, или 50 кг, или 0,05 тонны. То есть их урожайность всё же 350 центнеров на гектар – если по-нашему. Чтобы собирать, к примеру, 7 миллионов тонн картофеля, необходимо высаживать эту культуру на 200 000 гектаров. То есть 2000 квадратных километров только на картошку. Территория Нидерландов – почти 42 000 квадратных километров, хорошо, с учётом рек, озёр, каналов, дорог, городов – на картошку хватит. Если бы только на картошку! Но ведь Голландия экспортирует едва ли не всю линейку сельскохозяйственной продукции – от мяса крупного рогатого скота до рассады декоративных цветов! Так где они всё это выращивают? Откуда в Голландии столько картофеля?..

– Ты… с кем сейчас разговаривал?

– С тобой. Не придуривайся!

– А! Ладно.

– У меня папа агроном.

– Понятно.

– Что «понятно»? Где в Голландии выращивают все эти дары природы?

– А с чего ты взял, что их вообще выращивают в Голландии?

Максимус опешил. Неужели Лина знает про таблетки? И говорит об этом таким спокойным тоном?!

Но Лина продолжила:

– Ты как вчера родился. Голландские и другие европейские овощи, фрукты и ягоды привозят из Китая, это все знают!

– И мы знаем?

– Конечно, знаем! И наши клиенты знают. И клиенты наших клиентов – все знают. Один ты не знал.

– Но зачем китайские овощи везут в Европу?

– Как «зачем»? В Европе клеят этикетки.

– Что, нельзя поклеить их в Китае?

– Можно, некоторые уже так и делают. И продают итальянскую клубнику прямо из Китая. Но покупать такую клубнику рискованно!

– И в чём риск?

– Максимус, ты что, прикалываешься?

Лина уже окончательно проснулась. Она была удивлена – раньше все коммерческие подробности сделок Семипятницкого не интересовали. Но, будучи девушкой по природе доброй, стала терпеливо объяснять:

– Рискованно, потому что китайцы могут запросто втюхать вместо итальянской клубники контрафакт, китайскую клубнику с поддельными этикетками!

– Подожди, Лина! Итальянская клубника растёт в Китае?

– Да.

– И китайская клубника растёт в Китае?

– Да, где же ещё ей расти?..

– В чём тогда разница?!!

– Максимус, у тебя сегодня День глупых вопросов? Как в чём разница? Одно дело – брендованный товар известного итальянского производителя по 5 долларов за кг, и неважно, что он произведён в Китае, другое дело – когда тебе за 4 доллара пытаются продать обыкновенную китайскую клубнику, которой красная цена – 2 доллара, только потому, что они запаковали её в целлофан с логотипом итальянской фирмы!

– Но клубника та же самая!

– Да при чём здесь клубника?!!

Семипятницкий красноречиво умолк. Лина принялась стучать по клавишам, набивая новый заказ на картошку.

Максимус испытал непереносимое желание обсудить с кем-нибудь свои сомнения. Но с кем? Тут он вспомнил о строках на внутреннем мониторе.

Выдвинув ящик стола, Максимус нашарил пачку сигарет и зажигалку. Нацепив на шею смарт-карту, отправился покурить на улицу. И побеседовать внутри себя.

«Автор, ты здесь?»

«Нет».

«Хорошо. Давай обсудим».

«Ну, давай. Что?»

«Ты сам знаешь что».

«Я-то знаю. Но правильно сформулировать вопрос – это получить на него половину ответа».

«Мне не нужна половина ответа. Половина ответа – это хуже, чем вообще никакого ответа».

«Хм… правильно сформулировал!»

«Я ещё лучше тебе сформулирую! В мире вообще есть что-нибудь настоящее? Или только таблетки и галлюцинации? И в чём галлюцинация? В том, что мы видим то, чего вообще нет, или в том, что мы видим то, что есть, но не таким, какое оно есть на самом деле? Мы думаем, что едим картошку, но никакой картошки нет, мы просто нюхаем таблетку? Или мы думаем, что едим голландскую картошку, и мы едим картошку, но это китайская картошка, а голландские только таблетки и этикетки? И вообще, то, что мы покупаем и едим – это картошка или Голландия?»

«М-да… Все твои вопросы сводятся к предмету известного диспута, который состоялся в средневековой Индии между тремя философскими школами, названия которых… а, тебе ничего не скажут. Собственно, вопросов было два. Первый – реален ли мир. Второй – реально ли наше представление о мире.

Согласно представлениям о мире первой школы – мир нереален, так как не обладает никакой субстанциональной основой. В основе мира – неделимые атомы, не имеющие ни веса, ни протяжённости. Под воздействием причинно-следственного закона кармы, греховных поступков живых существ, атомы сцепляются в соединения, которые имеют видимость субстанциональности. Поэтому представление о мире как о материи – так же нереально. Насучили, что сознание – это свойство высокоорганизованной материи. А по мнению философов первой школы, материя – это свойство низкоорганизованного сознания. Когда живое существо разрывает цепи иллюзии, для него больше нет ни мира, ни представлений о мире. То есть нет ни картошки, ни таблеток.

Философы второй школы утверждали, что мир реален. В его основе реальная субстанция – Брахман. Собственно, Брахман – это единственная реальность. Представление же о мире как временном, протяжённом, многообразном не соответствуют реальности. Они приводили пример с верёвкой и змеёй: когда человек в темноте принимает верёвку за ядовитую змею, его представления иллюзорны, хотя верёвка существует. Освобождённая личность не заблуждается насчет реальности и видит всё, как есть, – как единый Брахман. То есть одна картошка – и никаких таблеток.

По идее, должен был быть озвучен и третий ответ на основные вопросы: мир нереален, реальны только наши представления о нём. Согласно твоей классификации – нет никакой картошки, есть только галлюциногенные таблетки. Но последователей этой школы физически уничтожили задолго до диспута. Им предложили выпить ударную дозу отвара из ядовитых грибов, представляя, что это божественный нектар. Те согласились, и все присутствующие имели возможность очень натурально увидеть, как философы посинели и умерли в страшных мучениях».

«А третья школа?»

«Что „третья школа“?»

«Ты сказал, что в диспуте участвовали три школы философов. Привёл позиции двух школ и ещё одной, которая в диспуте уже не участвовала. А что сказали философы третьей школы, участвовавшей в диспуте?»

«А, ты об этих… ну, они сказали, что всё это, конечно, очень интересно. И в других обстоятельствах они бы с удовольствием порассуждали на указанные темы. Но осталось слишком мало времени на выяснение архитектурных особенностей горящего дома, пора брать ноги в руки, то есть разум в сердце, – и валить».

«Но как?»

«Петь и танцевать. И просить Бога, чтобы он Сам придумал, как вызволить нас из материального плена».

«И что? Чем кончился диспут?»

«Собственно, ничем. Или не кончился. Как и все диспуты. Первых, вторых и этих, отравленных вне очереди, философов изучают в курсе истории индийской мысли. А третьи до сих пор».

«Что „до сих пор“?»

«Поют и танцуют».

«Ты зачем мне это всё рассказал?»

«Я думал, что знаю, зачем. Пока ты не спросил. Лина права, у тебя сегодня действительно День глупых вопросов».

Максимус опять закурил – уже четвёртую – сигарету. Во рту стало горько, и он выбросил её, едва затянувшись.

Внутренний автор продолжил по существу:

«Я бы сказал так: материальный мир реален. И представления о мире тоже реальны. Только мир делают в Китае, а представления о мире делают в Голландии».

«А зачем?»

«Как „зачем“? Чтобы накручивать свой процент!»

«Но почему миру, сделанному в Китае, вообще нужно представление о нём, сделанное в Голландии?»

«Потому что в Голландии сделано такое представление о мире».

Нах Драхтен

Вежливое северное солнце выглянуло из пелены облаков на горизонте и пробралось в домик на окраине города Драхтен, Нидерланды. Его мягкие лучи скользнули по экономичной шведской мебели и с максимальной политкорректностью тронули помятое лицо на зелёной подушке. Петер Нильс проснулся.

– Ah, Holly shit![115] – с удовольствием выругался господин Нильс и потянулся на тахте с ортопедическим матрасом.

Это неправильно, когда Нидерланды называют Голландией. Кроме голландских провинций, в страну входит Фрисландия – её жители считают себя отдельной нацией и говорят на своём языке, близком к английскому. Нильс был фрисландцем. И ругался только на английском языке.

Петер Нильс – экспорт-менеджер, ответственный за поставки в Россию в компании «French Fries Frozen», или FFF. Triple F – как называют компанию люди, не случайные на рынке замороженных продуктов. Triple F – лидирующая компания в Нидерландах по производству и продаже замороженного картофеля фри. История компании, согласно официальной версии, уходит своими корнями в далёкое славное прошлое морских разбойников, завоевавших Британские острова ещё до нашествия норманнов. A furure Normannorum libera nos Domine.[116]

Как пишет в «Церковной истории народа Англов» Беда Достопочтенный: «В год от воплощения Господа 449-й Маркиан, сорок шестой от Августа, стал императором после Валентиниана и правил семь лет. В это время народ англов или саксов, приглашённый Вортигерном, приплыл в Британию на трёх кораблях и получил место для поселения в восточной части острова, будто бы собираясь защищать страну, хотя их истинным намерением было завоевать её. Сначала саксы сразились с врагами, нападавшими с севера, и одержали победу. Известия об этом вместе со слухами о плодородии острова и о слабости бриттов достигли их родины, и вскоре оттуда отплыл много больший флот со множеством воинов, которые соединились с теми, кто уже был на острове, в непобедимую армию. Новоприбывшие получили от бриттов земли по соседству с ними на условиях, что они будут сражаться против врагов страны ради её мира и спокойствия и получать за это плату. Они вышли из трёх сильнейших германских племен – саксов, англов и ютов. Говорят, что первыми их предводителями были два брата, Хенгист и Хорза. Хорза позднее был убит в сражении с бриттами, и в восточной части Кента до сих пор стоит монумент с его именем. Они были сыновьями Витгисля, сына Витты, сына Векты, сына Водена, к которому восходят правящие роды многих провинций».

Основатели компании Triple F вели свою родословную то ли от Хенгиста, то ли от Хорза, а происхождение своего первоначального капитала, соответственно – от грабежей бриттов.

Беда Достопочтенный так далее описывает подвиги континентальных завоевателей на островах:

«…Упомянутые народы хлынули на остров, и вот уже число пришельцев возросло настолько, что они начали наводить ужас на призвавших их местных жителей. Внезапно они заключили временное перемирие с пиктами, которых до этого разбили и прогнали, и повернули оружие против своих союзников. Сначала они заставили бриттов снабдить их большим количеством пищи, потом же, ища предлога для ссоры, потребовали ещё припасов, угрожая иначе разорвать договор и опустошить весь остров. И они не замедлили исполнить свои угрозы; поистине, огонь, зажжённый руками язычников, стал мщением Божьим тому погрязшему в грехе народу, подобно огню халдейскому, что сжёг стены и дома Иерусалима. Так и здесь праведный Судия определил, чтобы огонь этого свирепого вторжения охватил все здешние города и всю местность от восточного до западного моря и пылал, не оставляя никакого укрытия, пока не пожрал почти весь этот обречённый остров. Частные и общественные здания лежали в руинах, священников повсюду убивали у их алтарей, прелаты и народ равно без всякого различия предавались огню и мечу, и некому было даже похоронить тех, кто принял жестокую смерть. Изгнав или рассеяв жителей острова, враги вернулись домой…»

Согласно версии официальных историков Triple F, именно от удачливых воинов, вернувшихся на континент с богатой добычей, вела свою родословную фрисландская семья, основавшая в XX веке компанию по производству замороженного картофеля.

Учёным, выполнявшим заказ корпорации, пришлось обойти вниманием тот факт, что уже в XII веке колено потомков Витгисля на континенте пришло в упадок. Последнюю девушку, наследницу благородной грабительской крови, без всякого приданого, как простолюдинку, взял в жёны купец, бежавший из Хазарии. За мешочек серебра, перекочевавший в карман сюзерена, купец получил фамилию жены и натурализовался в Европе как дворянин. Жена его вскоре после этого скоропостижно умерла от заразной болезни, купец-дворянин женился на соплеменнице, и в их общих детях не было уже ни капли английской крови.

В русском переводе Triple F вполне можно озвучить как «Тройное X» – имея в виду не только аналог слова «Fuck», но и историю семьи основателей: «Хенгист, Хорза и Хазары».

Руководство Triple F, как и многих других корпораций, давно поняло, что совсем не обязательно держать штаб-квартиру в столичном городе, с его теснотой и высокими ценами на недвижимость. Интернет и телефонные линии работают одинаково хорошо в деловых кварталах столичных сити и сельской местности, связывая бизнес во всём мире. Для центрального офиса был выбран тихий городок Драхтен, в 140 километрах к северо-востоку от Амстердама.

В архитектуре Драхтена средневековые кирпичные дома соседствуют с современными стеклобетонными коробами, население не превышает 50 000 (если не считать гастарбайтеров). В начале нулевых годов Драхтен прославился на весь мир тем, что со всех дорог в городке убрали светофоры и дорожные знаки. Очередность проезда более чем 20 000 автомобилей, принадлежащих горожанам, а также велосипедов и прохода пеших участников дорожного движения отныне регулировалась только взаимной вежливостью и предупредительностью. С этих пор в Драхтене не было ни одной автомобильной пробки и ни одного серьезного ДТП с человеческими жертвами.

Петер Нильс, чистый фрисландец, МВА, был с лёгкостью принят на работу в центральный офис Triple F и вот уже несколько лет не изменял работодателю.

В то самое обычное утро он вышел на кухню, поцеловал уходящую на работу в офис телекоммуникационной компании жену – слегка угловатую и сухую дамочку, потрепал по голове пухлого сынишку, спешащего в школу, и, после завтрака из диетических хлопьев с обезжиренным молоком, вывел из гаража под домиком свою синенькую «тойоту», на которой отправился в офис.

Путь по анархическим дорогам занял не более пятнадцати минут. И то потому, что Петер долго ждал, пока старушенция с белой палочкой перековыляет через проезжую часть. Оставив автомобиль на удобном паркинге, Нильс поднялся на лифте в офис и вошёл в свой маленький, но персональный кабинетик, отгороженный матовым звуконепроницаемым стеклом от общего зала, где сидели младшие сотрудники.

Нильс быстро разобрал почту, настучал контрагентам по несколько строчек, в том числе отправил коротенькое письмо Максимусу из российской компании «Холод Плюс». Нильс на минуту задумался, вспоминая свои приключения в Санкт-Петербурге. Наверное, он наплёл Максимусу лишнего про таблетки. Но всё равно, это было лучше, чем если бы русский узнал настоящую правду о продукции Triple F.

Нильс разобрал почту, подписал отгрузочные документы и провёл пятиминутное утреннее совещание с подчинёнными. Покончив с регулярными утренними делами, Петер закрыл дверь в свой кабинет, откинулся на кресле перед монитором и набрал в адресной строке интернет-браузера www.i-ххх. com

Секс без границ

Главная страница сайта открылась фотографиями полуобнажённых моделей и призывами зайти в комнаты виртуального секса. Откровенные разговоры в режиме реального времени предлагали латиноамериканки, нигерши, тайки и даже алеутки. Нильс вошёл как member[117], ввёл номер своей кредитки и кликнул баннер комнаты «Russian Girls».[118]

Русоволосая девушка с накладной косой и в коротеньком сарафанчике со скучающим видом сидела на диване перед компьютером и обмахивала себя прошлогодним номером журнала «Лиза».

Заметив, что в он-лайне появился member, она оживилась, оскалила белые ровные зубы и помахала рукой в веб-камеру. Девушка застрочила в чате, продолжая улыбаться в объектив.

– Hi, cowboy! What's your name?[119]

Петер напечатал ответ:

– My name is Peter. I m from the Netherlands. Let's talk![120]

– Sure, Peter! With all my pleasure… What do you want me… to tell about?[121]

Девушка возбуждённо поглядывала на часы в правом нижнем углу монитора. Каждый час в коммерческом чате стоит «мемберу» пятидесяти евро, которые списываются с его кредитной карты. Девушка имеет 40% от этой суммы. Но, по правилам «конторы», если она не удержит клиента хотя бы 10 минут – её заработок «сгорит», она ничего не получит.

– My name is Tanya. I'm 19 years old. And I like to talk with guys about desires… Also I like to show my body…[122]

Чтобы не упустить Петера, девушка с некоторой поспешностью стянула левую бретельку своего сарафана и наполовину обнажила грудь.

– That's nice. U r beautiful…[123]

Нильс немного отодвинул кресло, расслабил брючный ремень и запустил свою руку в трусы.

– I don't have much experience in love and sex. Indeed, I'm just a little girl, you see. Do you like foolish little girls like me?[124]

Девушка спустила вторую бретельку и обнажила обе свои выпуклости, отмеченные границей лифчика, который скромница, видимо, не снимала даже в солярии.

– Yeah, baby, go on![125]

– I think that you are very handsome. Oh, let me imagine, you are a big man with great gadget. And you know how to do all these nasty things with girls.[126]

– Yesss, I do, baby.[127]

– Can you teach me? Please, say to me, how can I give pleasure to you.[128]

Модель задрала сарафанчик, из которого выглянули белые трусики.

– Tell me about your country.[129]

– Sorry?[130]

– Tell me about Russia, baby.[131]

– Oh… Russia, yes…[132]

Девушка несколько смутилась. Таких извращенцев она ещё не встречала. Её просили раздвигать ноги и показывать вагину, вставать на колени и по-собачьи, засовывать разные предметы в отверстия своего тела, но рассказывать о России – никогда. Однако она быстро собралась и начала вспоминать тексты из школьной программы и курсов гидов-переводчиков. Да, она изучала английский язык на специализированных курсах и собиралась водить экскурсии иностранцев по Золотому Кольцу… Но экскурсии по собственному телу оказались гораздо доходнее.

– Russia is a great country. We have many forests, lakes, rivers… Yeah, deep rivers. And fields with smooth grass, very smooth, just like my skin…[133]

Таня стала импровизировать, поглаживая грудь. Петер крепче сжал в трусах свой детородный орган и начал медленно мастурбировать.

– And what about people?[134]

– People are nice and friendly. But you are better, I'm sure![135]

Девушка испугалась, что клиент приревнует её к населению страны.

– Actually, there are not so many people in our country. Most part of territory is a virgin land.[136]

– Virgin?[137]

– Virgin land. Ever waiting for strong man like you.[138]

– To fuck it?[139]

– Yeah, to fuck it over! That is our history. In the very beginning, as it is said in ancient chronicle, people of Russia approached men from West and said: «Our land is large and plentiful, but without order. Come and posses us». So it is now. We got oil and gas, wood, furs, caviar and also plenty of lonely girls. We got many resources. But we have lack of fuckers like you.[140]

– U got me now, baby![141]

– I feel it! And I'm horny![142]

– Sing! Sing Russian song, baby![143]

– «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…»

– Oh, yeah! Do you know any Russian poetry?[144]

– I think I do…[145]

– Come on![146]

– «Я к вам пишу – чего же боле?

Что я могу ещё сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…»

– Ah, shit! I'm coming! Who is your daddy?[147]

– My daddy?[148]

– Who is your daddy, fucking Russia?[149]

– You. You are my daddy!!![150]

Петер кончил в предусмотрительно засунутую в трусы салфетку и кликнул на выход с сайта. Сеанс был окончен. Прошло девять с копейками минут.

Достав своих склизких нерождённых детей, пойманных в бумажное полотенце, Нильс выкинул всё вместе в мусорную корзину. Взяв со стола вторую влажную салфетку, Петер тщательно вытер руки и отправил её туда же. Ещё пару минут он сидел, прикрыв глаза и расслабившись. В его сознании вставали золотые пшеничные поля, нефтяные вышки, алмазные россыпи, шкуры медведей и головы мятежников на каменных стенах фамильного замка и, конечно, грациозные кривые берёзки. Ему виделось, как он едет по мощённой булыжником дороге вдоль российских пейзажей, закованный в блестящую сталь, с пышным султаном на шлеме, а у дороги стоят крепостные русские селяне, особенно женщины, которые все стоят раком, и только одна, самая прекрасная девушка, выходит встречать его, своего господина, на середину дороги, с серебряным подносом, на котором выложен ароматный хлеб и солонка, с горкой наполненная чистым кокаином.

Вдоволь насладившись своими грёзами, Петер Нильс вернулся к работе.

Предстояло разобраться с претензией по качеству мороженого картофеля, полученной накануне из России. Эти русские стали придирчивыми. Раньше они покупали всё, что угодно, лишь бы на этикетке было написано «сделано в Нидерландах», и никогда не жаловались. Теперь они тщательно выписывают в контрактах условия выбраковки товара, принимают партию груза с сюрвейером, копаются в коробках, вскрывают упаковки и при малейшем сомнении назначают товарную экспертизу, а потом выкатывают претензии.

Это нефть избаловала их. Нефть, а ещё газ. И толпы красивых девушек, которых сами русские трахают совершенно бесплатно, а иностранцам даже показывают только за деньги. Ничего, недолго осталось. Их собственный русский академик сказал, что разведанных запасов нефти хватит ещё лет на пять-шесть не больше. А пахать землю и выращивать себе еду русские разучились. Они ещё поползают на коленях за кусок гнилого картофеля и продадут нам своих дочерей.

Но это лирика. На практике претензию следовало переадресовать поставщику сырья, в Китай. На самом деле Triple F закупала голландский картофель у другой компании из Нидерландов. Но поставка шла напрямую из порта Циньдао, Китай.

Нильс давно подозревал, что бесчестные азиаты вместо брендованных овощей, выращенных по лицензии и под контролем европейской фирмы, подсовывают свою второсортную китайскую картошку, налепив на мешки поддельные этикетки. Партнёру из Нидерландов Нильс уже написал о претензии по качеству. Но сегодня он решил поговорить об этом и непосредственно с китайским экспорт-менеджером, которого звали Ни Гуань. Этот Ни Гуань занимался экспортом в Россию, кажется, даже той же самой компании – «Холод Плюс». Напрямую китайцы продавали русским мороженую рыбу, а картофель – через европейских упаковщиков. Конечный потребитель был им известен, поэтому картошкой занимался также Ни. И качеству этих поставок они не уделяли достаточного внимания, по привычке думая, что русские неприхотливы и сожрут всё. Но времена меняются. Теперь российские покупатели дисциплинируют своих европейских контрагентов, а тем, в свою очередь, придётся дрессировать азиатских.

Яшмовый корень

Разница во времени между Циньдао и Санкт-Петербургом – пять часов. Между Циньдао и Драхтеном, Нидерланды, – семь часов. Ни Гуань уже собирался уходить с работы, когда на его столе зазвонил телефон. Секретарь сообщила, что его спрашивает Петер Нильс из компании «French Fries Frozen», Нидерланды, и соединила со звонящим.

Ни внимательно, не перебивая, выслушал жёсткую отповедь европейского получателя груза, делая заметки на отрывном листочке. Официальная претензия от компании, которая контрактовала картофель, уже пришла по факсу часом ранее. Ни пообещал, что проблема обязательно будет урегулирована и его компания впредь будет уделять особое внимание качеству товара, отправляемого в Нидерланды.

Положив трубку Ни – Эдик собрал в пластиковую папку телефон, ключи от квартиры, бумажник и наконец вышел из офиса. Спускаясь на лифте, он думал только о хорошей порции горячего риса или лапши – в тот день опять было много работы, и Эдик даже не успел пообедать.

На первом этаже, у выхода из лифтов, его подстерегала неожиданность в образе юной коллеги Цинь Чи – Синди. Ни вежливо улыбнулся девушке и слегка наклонил голову, что должно было означать «Buy, see you tomorrow» или «пока-пока». Кроме пары китайских диалектов, Эдик хорошо знал английский, сносно – русский и недавно приступил к изучению немецкого языка.

Но Синди решительно преградила ему дорогу. Девушка дерзко смотрела в глаза своего начальника и молчала.

– Товарищ Цинь?..

– Да, мой господин?..

– Ты… хотела что-то спросить?

– Да, мой господин. Я хотела спросить. Я хотела спросить, почему вы меня избегаете? Может, я недостаточно хороша для вас? Может, вы ждёте супермодель с обложки журнала Playboy и не согласны на меньшее? Может, мне стоит записаться на фотосессию и принести вам номер порножурнала со своими фотографиями, чтобы вы обратили на меня внимание как на девушку?

Цинь говорила достаточно громко, и Ни беспокойно оглянулся по сторонам. Двери лифтов открывались, из них потоком текли коллеги. Вот прошёл товарищ Луань, руководитель отдела. Ни кивнул ему на прощание, и руководитель удостоил его едва заметным кивком.

– Давай поговорим в другом месте. Я очень хочу есть. Ты же видела, я не выходил на обед. Мы можем поужинать вдвоём. Иди за мной.

Эдик спешно направился к выходу из бизнес-центра, Синди отступила и пристроилась за ним.

Вокруг бизнес-центра было достаточно ресторанчиков, но Эдик не хотел случайно столкнуться с сотрудниками своей компании и дать пищу для пересудов и сплетен. Он перешёл дорогу к остановке и сел на автобус в курортную зону. Синди вошла вслед за ним. Автобус тронулся и пополз по запруженной улице к морю.

Через полчаса они выехали из деловой части города, застроенной в стиле high-tech, и оказались в маленькой китайской Европе, среди домов с красными черепичными крышами и ухоженных садов.

Циньдао в переводе с китайского означает «зелёный остров». Со стороны моря в курортной зоне город действительно выглядит как один большой сад с разбросанными по нему особняками в немецком стиле. В1898 году КитайпродалЦиньдаоГермании, вместе с правом строить железную дорогу и разрабатывать месторождения полезных ископаемых на территории в пятнадцать километров по обе стороны дороги. Добыча каменного угля и деятельность морского порта способствовали развитию и процветанию города. Европейцы провели электричество и открыли университет. Тот самый, в котором получил образование Ни Гуань.

После ухода аккуратных немцев история ввергла Циньдао в хаос перемен: его занимали японцы, отвоевывали войска революционного Китая, затем снова захватывали японцы, потом снова Китай, уже гоминьдановский, и опять революционный.

Китайский промышленный бум сделал Циньдао крупнейшим морским торговым портом восточной провинции Шаньдун с ежегодным оборотом более двухсот миллионов тонн. Потянулись ввысь небоскрёбы офисных центров. В свободной экономической зоне Циньдао стал фантастическими темпами развиваться капитализм, под чутким присмотром крупнокалиберных орудий коммунистических военных кораблей: порт Циньдао – главная база Северного флота ВМФ Китайской Народной Республики.

От немецких колонистов остались особняки с черепичными крышами и пиво Tsingtao – лучшее во всём Китае. Об этом пиве и подумал разнервничавшийся Ни.

Они спрыгнули с автобуса в курортной зоне и зашли в небольшое заведение с немецкой кухней, где к китайскому пиву подавали жареные баварские сосиски. Заняв столик и сделав заказ услужливому мальчику, Ни и Цинь закурили сигареты «Great Wall», сделанные в Китае из китайского табака на заводе и по лицензии мультинациональной табачной корпорации. Ни курил крепкие, Цинь – облегчённые, тонкие дамские сигареты с ароматом ментола.

В кафе негромко играло радио, которое передавало китайскую эстрадную музыку. Песня была о любви китайской девушки к моряку, который уходит в дальнее плавание, оставляя невесту одну; слова песни были грустными, но мелодия и ритм довольно весёленькими, как будто девушка на самом деле совершенно не собиралась скучать на берегу, пока её суженый бороздит морские просторы.

Ни помолчал, подождав, пока принесут еду и пиво, и, только прожевав пару сосисок и запив их пол-литровым бокалом прохладного Tsingtao, заговорил:

– Цинь, я давно хотел тебе сказать, ты прекрасная девушка и очень мне нравишься, но…

– Но что? У тебя есть другая?

Цинь не притронулась к своим сосискам и всё это время смотрела на Ни в упор, так, что ему было даже несколько неудобно есть.

– Нет, у меня нет никакой девушки.

– Так ты что, педик, что ли?..

Ни чуть не поперхнулся своим пивом. Его лицо залила краска.

– Товарищ Цинь! Вы… Ты… как вообще разговариваешь?

– Тут я тебе не товарищ. Я просто девушка, которая хочет залезть в твою постель. И вопрос для данной ситуации вполне нормальный.

Откровенность девушки шокировала Эдика. Но, в конце концов, он сам давно хотел объясниться.

– Нет, дело не в этом. То есть, не то чтобы я педик, а дело в другом, я вообще не педик… shit!

Синди развеселилась и легонько хлопнула Эдика по руке.

– Хорошо, босс, я поняла. Вы не педик. И, кстати, может, выпьем на брудершафт, как это делают европейцы, чтобы уже окончательно перейти на ты?

Не дожидаясь ответа, Цинь взяла бокал и заплела свою руку с рукой Ни. Они выпили, и Цинь потянулась через стол к Ни для поцелуя.

– Нет!

Ни поставил пустой бокал на стол, отстранился и оглянулся вокруг, нет ли случайно рядом людей, которые могут его знать.

– Понимаешь, Цинь, есть обстоятельства, о которых я не должен тебе рассказывать. Это касается моей семьи. И… я пока не могу на тебе жениться.

– Что ты сказал?

– Я не могу жениться. Ещё несколько лет я не могу позволить себе завести семью и детей… я хотел сказать, семью и ребёнка. Вот что я давно хотел тебе сказать.

Признание Ни, казалось, не произвело на Цинь никакого впечатления.

– Нуи?..

– Что «и»?

– Ну и что?

– Как?..

Эдик растерялся и смутился. Он не думал, что ему придётся объяснять сообразительной Синди такие очевидные вещи.

– Я не могу на тебе жениться, поэтому мы не можем с тобой… встречаться… и быть вместе.

– Кто тебе такое сказал?

– ???

Ни сидел совершенно и искренне озадаченный, а у Цинь затряслись плечи. Она прикрыла рот ладошкой и беззвучно смеялась, как будто внезапно что-то поняв.

Немного успокоившись, она наклонила голову над столом и начала говорить, опять слишком громко:

– Эдик, я не хочу за тебя замуж. Я вообще пока не хочу замуж, если тебе это интересно. Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Просто трахнул, понимаешь? Тиньги-тиньги, чпок-чпок, как в фильмах. Ты же смотришь порнофильмы? Смотришь, все смотрят. А лучше, как в японских аниме. Я хочу, чтобы ты трахнул меня на кровати, раздвинув мои ноги и войдя глубоко внутрь. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, прислонив к подоконнику. Я хочу, чтобы ты трахнул меня на полу, прижав мою голову к татами. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, распластав моё тело по стене и подняв мою левую ногу. Я хочу…

– Хватит!

Ни дрожащими руками достал бумажник, отсчитал и бросил купюры на стол и встал, собираясь уйти. Но Цинь взяла его за руку и долго смотрела в глаза.

Ни Гуань почувствовал, что его воля ослабла и всё, что он может, – это повиноваться этой девушке.

– Я живу одна.

Синди подняла руку. У стола тут же вырос официант.

– Закажите такси, пожалуйста.

Радио в кафе сообщило о погоде в Циньдао: +23,5, по Цельсию, пасмурно, ветер северный, 4 метра в секунду, влажность 94,1%. Когда Эдик и Синди вышли из кафе, накрапывал дождик. Они забрались в маленький автомобиль, поданный ко входу. Синди сунула вышедшему проводить их официанту tips, чаевые, и назвала водителю адрес.

Всю дорогу они молчали. Синди прижималась к Эдику на заднем сиденье, но не позволяла себе ничего лишнего. Только прижималась своим бедром к его бедру да держала в своей руке его руку. Ни чувствовал, как его голову заволакивает туман. Похоже, он был готов кончить от одних флюидов девушки, которые передавались ему через тепло её узкой ладони.

Такси долго ехало из курортной зоны в жилой район, застроенный простыми бедными многоэтажками. Водитель апатично жал на клаксон, пробираясь в гуще машин, мотоциклов, велосипедов и пешеходов.

У подъезда дома Синди седая женщина проводила их пристальным взглядом. «Наверное, из домового комитета, – подумал Ни. – Настрочит доклад. А, ну и чёрт с ней!»

Цинь открыла дверь своим ключом, и они ввалились в маленькую комнату. В комнате стояла только маленькая тахта, ночной столик, да к стене была прибита деревянная книжная полка.

Ни взял наугад книгу с полки. Это были стихи Вэнь Вэй, китайского поэта периода династии Тань.

Ни открыл книгу и прочёл:

Тысячу двести наложниц
Имел в гареме
Жёлтый император.
Он знал секрет
Совокупленья,
Который отдаёт мужчине
Жизненную силу женщины.
Жёлтый император
Взял жизненную силу
Всех своих наложниц.
И, обретя бессмертие,
Умчался на небеса
На жёлтом драконе.

Цинь продолжила, декламируя по памяти:

Сестра императора
Сказала своему брату:
«В наших жилах течёт
Царская кровь.
Но у Вашего Величества
Десять тысяч наложниц,
А у меня всего один муж».
Тогда император дал Шань-инь
Тридцать молодых наложников.

И они трудились день и ночь,
Сменяя друг друга.
А их приходилось менять
Каждые полгода.
А Шан-инь хорошела
С каждым годом,
Наполняясь жизненной силой
Тридцати молодых наложников.

Ни Гуань прочёл:

На нём держатся
Земля и Небо.
Он пронзает раковину,
Он входит в яшмовую пещеру,
Он двигается вперед и назад,
Он подобен золотому молоту,
Бьющему по наковальне,
Он извергает
Жемчужный поток,
Он орошает
Священное поле жизни,
Он сам – могучее древо
На этом поле.

Это мужчина,
Это Белый Тигр,
Это свинец,
Это огонь,
Это запад.

Цинь Чи продолжила:

Это женщина,
Это Жёлтый Дракон,
Это киноварь,
Это вода,
Это восток.
Стоит им слиться,
Рождается Ртуть —
Вечное начало.

…Дождь за окном то переставал, то начинался снова, и северный ветер горстями бросал океанскую воду в стекло. Ни и Цинь лежали голые, прижавшись друг к другу, на узкой тахте и курили «Great Wall», запихивая окурки в жестяную банку от пепси-колы.

– Ни!

– Цинь?

– Эти обстоятельства, о которых ты говорил, почему ты не можешь жениться… это из-за нарушения демографической программы Партии?

– Да.

– У тебя есть незаконнорожденный ребёнок? Может, два? Или три?..

– Ага, десять. Как у моряка, в каждом порту невеста и ребёнок. Нет, конечно.

– Так, значит, нет?

– Есть. Но не у меня.

– А!

Девушка успокоилась и больше об этом не спрашивала. Она скомкала недокуренную сигарету и приподнялась на локте, глядя в окно.

– Знаешь, в детстве я жила в деревне. Помню, на самом большом в деревне здании, а это была школа, висел плакат: «Меньше детей – больше свиней!» Я видела этот плакат каждый день. И когда я научилась читать, – это было первое, что я прочла сама. Я помню, что я испугалась. Мне до сих пор страшно. Иногда ночью мне снятся кошмарные сны: как будто я рожаю, и вокруг доктора, я кричу, тужусь, но вот всё кончено, и ребёнок визжит, но как-то странно, а доктор в белом халате поднимает его и подносит к моему лицу, и я вижу, что это поросёнок. А потом ещё и ещё! И все вокруг хвалят меня, говорят, что в моем опоросе целых шестнадцать свиней и что меня обязательно отправят на выставку достижений сельского хозяйства в Пекин. Или ещё, мне снится роддом, и в кроватках лежат дети, и тут заходят мясники с ножами, они режут детей и бросают их в большой пластиковый мешок, и я вижу, что это поросята. А мясник говорит, что мясо молочных поросят очень вкусное под кисло-сладким соусом. А когда я стала постарше, я думала, что значит этот лозунг? Обычно думают, что он значит, что нужно меньше рожать детей и больше работать в сельском хозяйстве, выращивая свиней и других животных на мясо. Но, может, он значит и другое, что это дети поедают свиней, каждый ребёнок вырастает и ест мясо или он пожирает корм, которым могли бы питаться свиньи, поэтому, чем больше детей, тем меньше остаётся свиней. И ещё это значит, что свиньи Партии и стране нужнее и важнее, чем дети.

– Ты просто очень впечатлительная девушка, – произнёс Ни.

И промолчал о том, что в его городке тоже висел огромный плакат с надписью: «Ещё один ребёнок – ещё одна могила!» И ему тоже снились кошмарные сны. О том, как все дети его класса становятся в ряд с лопатами в руках и начинают рыть себе могилы. И когда они поднимают глаза с остекленелыми зрачками, он понимает, что все они уже мертвы. И кожа струпьями слезает с их тел и валится под ноги, смешиваясь с землёй. И он понимает, что он тоже один из этих детей, копающих себе могилы, и что он тоже мёртв.

Любить по-русски

Семипятницкий пообедал в кафе на первом этаже бизнес-центра, которое он сам называл «тошниловкой», невнятным бифштексом с плохо проваренным рисом на гарнир. К китайцам в «Харбин» он не пошёл – лень было таскаться по такой жаре, почти 24 градуса по Цельсию! Редкая погода для Санкт-Петербурга и совершенно некомфортная при повышенной влажности, испарениях и выхлопных газах, заполняющих атмосферу. Да и от одной мысли о свинине под кисло-сладким соусом тошнило.

Оставшуюся вторую половину часа, законно отведённую на обеденный перерыв, он провёл за своим столом в офисе. Чтобы не отвечать на звонки по работе, Максимус бесцеремонно напялил наушники MP 3-плэйера. На FM-частоте звучала песня Б.Г.

Там, где я родился, каждый знал Колю,
Коля был нам лучший товарищ и друг.
Коля научил пить вино,
Вино заменило нам волю.
А яшмовый корень заменил
Компас и спасательный круг…

«Яшмовый корень» в китайской эротической поэзии – устойчивая метафора мужского полового органа. Максимус мог написать целые тома герменевтики, комментируя песни «Аквариума». Впрочем, комментарий к этом строкам уже был написан, автором Илья CToroFF – это была его повесть «Мачо не плачут», несколько лет назад воспринятая как откровение поколением родившихся в 70-е.

А в воскресенье утром нам опять идти в стаю,
И нас благословят размножаться во тьме…

А вот это уже современность. Хотя с привкусом вечности – как всегда у Б.Г. Жить и стремиться… Куда и зачем? Ради детей. Но куда и зачем будет стремиться этим самым детям? И разве не самая большая подлость: плодиться и размножаться, порождать новое существование, которое не сможет найти своих путей и целей и которому мы не сможем, уходя, оставить ни единого достоверного указателя? Только камень у трёх дорог: куда ни пойдёшь, что-нибудь потеряешь…

Максимус дослушал песню, обеденный перерыв закончился, и Семипятницкий включился в трудовую деятельность департамента импорта.

Склад отказывался принимать два контейнера канадской креветки.

Максимус спокойно выслушал по телефону пятнадцатиминутную истерику начальника склада о том, что ему некуда уже девать креветку, что этой креветкой заставлен весь склад, положил трубку и отдал указание своему помощнику:

– Саша, вывози контейнеры из порта на склад. Сегодня.

– Но как? На складе нет места!

– Всё у них есть. Наверное, обожрались креветочных таблеток, вот им и чудится.

– В смысле?

– Забей. Просто вывози. Найдут место и выгрузят, куда они денутся. Не в первый раз.

Максимус никогда не делал снисхождения складским работникам. На корпоративных вечеринках они каждый раз хотели Максимуса за это побить. Лезли с кулаками и пеной у рта, но вся их агрессия разбивалась о его равнодушие. А теперь Семипятницкий ещё и помнил увиденное во время нечаянной инспекции склада, когда он ездил забирать голландские таблетки, и это лишило его последних остатков сострадания к «синим воротничкам».

Когда рабочий день подошёл к концу, Максимус зашёл в туалет и выпил две розовых таблетки. Ещё несколько таблеток оставалось в кармане его пиджака. Едва ли ему хотелось поторчать: настроение скорее было авантюрное – испытать эффект препарата ещё раз и на другом предмете.

Он даже удивился, когда в лифте не встретил свою богиню секса из соседнего офиса. Не было её и в фойе на первом этаже. Максимус вышел и закурил у входа. Он был уверен, что девушка появится.

И через пять минут она действительно вышла. Вид у богини был болезненный и замученный, но от этого ничуть не менее сексуальный.

– Привет, крошка!

Максимус опешил от собственной наглости. Препарат ещё не начал действовать. Это был приход по мнению – Максимус только думал о том, что скоро действие таблеток начнётся, и от этого стал вести себя развязно.

Так знакомился с девушками он только в молодости много лет назад. Вспомнил, как хохотал над его приёмами приятель. Максимус употреблял всегда одниитеже две фразы: «Привет, крошка!» – и: «Что ты делаешь сегодня вечером?» А приятелю на его подколки замечал, пожимая плечами, зачем придумывать что-то ещё, если и это нормально действует. Но ведь действует далеко не всегда, – возражал приятель. А Максимус отвечал, что есть только один гарантированный способ уложить женщину в постель – бросок через бедро.

Девушка посмотрела на Семипятницкого с удивлением и слегка улыбнулась:

– А, привет!

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Голова болит.

Максимус вытащил из кармана таблетки и протянул их на ладони.

– На, хорошее средство. Сам пью.

Девушка заколебалась, но одну таблетку взяла.

– Две. Надо принять сразу две. Прямо сейчас. Запивать не надо.

И богиня покорно проглотила лекарство.

– Моя машина вон там. Поехали.

– А… я живу далеко, на Просвете.

– Действительно далеко. Найдём что-нибудь поближе.

Когда мужчина настолько уверен в том, что он говорит и делает, нет женщины, которая ему не подчинится. Богиня забралась на сиденье рядом с водителем, Максимус завёл машину и тронулся с парковки.

– Как тебя зовут, красавица?

– Майя.

Максимус удовлетворенно кивнул. Примерно такого ответа он и ожидал. Майей звали его первую несбывшуюся любовь, которую он встретил в детстве в пионерском лагере. То есть уже не совсем в детстве. В общем, если бы всё сложилось иначе и если бы тогда он вёл себя увереннее, то что-то могло произойти. Поэтому любовь и осталась в его памяти как несбывшаяся, вместе с первой вполне осознанной эрекцией.

А ещё Майей индусы зовут богиню материальной природы, воплощённую иллюзию.

– Максимус Семипятницкий. Потомок древнего хазарского рода, наследник Великих каганов. Гениальный писатель. И ведущий специалист департамента импорта компании «Холод Плюс». Но последнее – всего лишь постыдная случайность на моём историческом пути.

– Какая честь для такой простой и скромной девушки, как я!

Богине стало лучше, и она откровенно радовалась. Любой девушке нравится, когда её веселят.

– Ты приехала из Барнаула?

– Нет, из Караганды.

– Я так и подумал.

– Почему? Я выгляжу провинциальной?

– Нет. Ты выглядишь красивой. А красивые девушки остались только в провинции. Ты была в Ирландии?

– Нет.

– Я тоже. Значит, мы едем в ирландский паб.

Максимус оставил машину в уютном переулке около паба, решив напиться и дальше ехать на такси.

– Самый лучший коктейль в этом месте – ирландский флаг. Видишь, он трехцветный. Нет, не надо смешивать. Пей, не нарушая границы цветов.

Пять пар коктейлей вошло в глотки легко и быстро.

– А теперь рассказывай!

– Что тебе рассказать, гениальный хазарский писатель?

– Всё, что нужно тут по сюжету. Например, про то, как тебя изнасиловал отчим. Не хочу нарушать традиции псевдопсихологических романов и фильмов.

– Но меня не насиловал никакой отчим! У меня и отчима-то никакого нет! Только папа и мама, и, боюсь тебя разочаровать, они не извращенцы.

– Главное, не разочаровывай читателя.

– Какого ещё читателя?

– А тебе никогда не казалось, что наши жизни кто-то пишет? У тебя в голове не появляется экран монитора, на котором сами собой загораются целые предложения?..

– А… я, кажется, понимаю, о чём ты. Ладно, похоже, тебя не проведешь. Дедушка.

– Дедушка что?

– Дедушка был моим первым любовником, если это можно так назвать.

– Детали. Нам нужны детали. Подробности.

– Я знаю. В них скрывается дьявол.

– Откуда ты знаешь?

– Где-то прочла.

Девушка приняла приличествующую случаю позу задумчивости, закурила, стараясь, чтобы это выглядело как можно более нервно, и начала свой рассказ:

– Когда я была совсем маленькой, я много времени проводила с дедушкой. Родители работали. Дедушка меня очень любил и баловал. Он сажал меня на колени и целовал. Сначала он целовал меня, как обычно целуют детей: в лоб или в щёчки. Иногда в животик. Но потом, когда мне было уже лет семь или восемь, он стал целовать меня там. Ниже, чем животик. Намного ниже. И он не просто целовал, нет. Он старался засунуть свой язык как можно глубже. А его плохо выбритые щеки и подбородок царапали внутренние стороны моих бёдер. Но я терпела. Я тоже очень любила дедушку. Он никогда не просил меня молчать об этом, но я сама поняла, что не должна никому рассказывать. Это была наша с дедушкой тайна. Я понемногу взрослела, оформлялась как подросток. А наши с дедушкой встречи наедине продолжались. У нас были свои секретные имена для этого. И не то чтобы какое-нибудь банальное «пчела» и «цветочек», или даже «раковина» и «моллюск». Он называл это «олень наклоняется, чтобы испить воды из хрустального источника» или «лунный луч пробирается в облака». Дедушка был по натуре художником. Кажется, он увлекался классической китайской поэзией. Да, сначала я просто терпела. Но со временем у меня появились определённые ощущения. Мне стало нравиться это. Я была замкнутым ребёнком, мало общалась со сверстниками. Я спешила из школы к дедушке. Молча входила в его комнату и садилась на старое потёртое кресло. А он весело расспрашивал меня об уроках, а сам устраивался на полу передо мной, поднимал мою юбку и стягивал трусики на пол. А потом олень припадал к источнику. Он пил из родника долго, полчаса, иногда час. Если нам никто не мешал. А нам некому было мешать. Родители возвращались поздно. Жены у него не было. Бабушка умерла давно, я её совсем не помню. И вот он вылизывал мою промежность, на которой ещё и волосики не росли, а я гладила его седую голову. Совсем как взрослая. Ничего другого он со мной не делал. Я не знаю, может, у него не стоял его член, а может, он боялся причинить мне боль или испугать. Но он никогда не просил меня… в общем, ты понимаешь.

– И… чем всё закончилось?

– Ничем. Дедушка умер. Для меня это было и остаётся самым большим горем в моей жизни. Я помню, гроб с его телом стоял сначала в нашей квартире. В той самой комнате, где он раньше жил и где мы с ним занимались любовью. Приехал катафалк, гроб накрыли крышкой и повезли на кладбище. Там, на кладбище, перед вырытой могилой, крышку сняли, чтобы родственники смогли проститься с покойным. Так вот, видимо, подбородок плохо подвязали… а гроб тащили по лестнице с четвёртого этажа… и в катафалке трясло. В общем, когда открыли гроб, я увидела, а я стояла рядом, ближе всех… его челюсть съехала набок, и изо рта вывалился длинный, фиолетовый язык. Тот самый язык, которым… у меня свело судорогой ноги, и я потеряла сознание. Все подумали, что это от горя и от ужасного вида мертвеца, но дело было совсем в другом.

Над столиком повисло молчание. Богиня подняла стопку с шестым коктейлем и выпила его весь, не останавливаясь.

– Ты думаешь, что я извращенка?

– Я думаю, что самое большое извращение – это быть тем, кого называют «нормальный человек». Вставать по утрам, бриться или накладывать на лицо косметику, идти в офис, целый день работать, набивать холодильник и опустошать его, смотреть телевизор по вечерам. Люди, которые так живут, – настоящие серийные маньяки. Вот что я думаю.

Максимус поднял свой шестой коктейль и выпил его тоже залпом.

На улице Максимус нежно обнял Майю, и она доверчиво склонила свою голову к нему на плечо. От избытка чувств, переполнявших сердце Максимуса, из его глаз чуть не потекли слёзы. Он подумал, что жалость – это и есть любовь по-русски. Может, в этом проявляется женственная природа русской души. Ведь говорят, что женщина любит, когда жалеет. Впрочем, только русские так говорят. А, может, любая настоящая любовь – это жалость, сострадание. Что ещё может испытывать одна душа, пойманная в клетку материального мира и испытывающая множественные страдания, к другой такой же душе? И потом, как говорят индусы, любая душа по природе женщина.

И ещё, совершенно некстати, вспомнился классический анекдот про поручика Ржевского.

Поручик Ржевский заходит в офицерское собрание и говорит: «Господа, до чего довели Россию! Давеча я шёл по улице, и ко мне подходит девочка, лет двенадцати, настоящий ангел с голубыми глазами, но оборванная и измождённая, и просит: дяденька, подайте кусочек хлебушка, а я всё что угодно для вас сделаю! И, представьте, господа, я ебал и плакал! Ебал и плакал!»

Как пошло и мерзко, подумал Семипятницкий. Но это тоже жалость. Жалость и любовь. Любовь по-русски.

Национальная политика

Вот и стал Саат приноравливаться к каганскому житию. А в начале самом нужно было войти в гарем, так Великий Бек присоветовал. И было жён в гареме ровно семи по десять, каждая же была из другого племени, как Великая Хазария сплотила навеки семьдесят языков, семьдесят народов вывела на светлый путь, о том и в гимне хазарском поётся. Отбирали девушек гонцы каганские, по городам и сёлам, по лесам и кочевьям, сверяя с ориентировкой – народца, облагодетельствованного антропологическим типом. И самых ярких везли во дворец каганов. Подумал Саат по первоначальности, что будет каждую ночь входить в спальню одной жены. Но сел, костяшки жемчужные на счётах серебряных перекинул и понял: не получается! Эдак каждая принцесса благородная радость любовную будет четырежды только в году знать. Может, пятижды, если первая в очереди, да год високосный. Но мало того! Заскучают девицы. Стало быть, нужно плоть свою усмирить, возложить на алтарь государственный. Четырежды за ночь решил Саат жён менять.

Оно труд великий. Ночку-третью, конечно, бес тешится, грех нежится, плоть пирует. А опосля – глаза бы не видели ланит да бёдер, да очей с поволокой! А как снова духи цветочные или запах рыбий межножный, так и вовсе пиздец: блевать, да и только! Но дело то не блажения ради, а государственной пользы. О том сразу Саат узнал, по утру первому. Приволок он ноги войлочные до ложа своего злачёного в перинах лебяжьих, чаял поспать до заката солнечного. Ан тут не спросясь делегация – четверо писцов с досками вощёными, и сам Бек. Пришли и сели, каждый на седалище своё, загодя уготовленное. Писцы стила подняли, уши оттопырили, готовы чертать. А и рек Бек Великий:

– Расскажи, о каган, как был ты с жёнами своими, прежде имена их глася, народы и нумерацию. Да во всех деталях, подробностях!

Смутился Саат, но Великий Бек бодрит:

– То не тайна интимная, то служба державная, за кою девы княжьих родов на полном нашем довольствии.

И сказал тогда Саат, без утайки, как да сколько, в каких разворотах-позициях, и о стонов громкости, о кончаниях страстных и лежаниях хладных, бревнистых, и если у кого звращенье всякое – плетью ли просила хлестать, звала ли служек в глядатаи, на карачках ползать велела, испить мочи янтарной, а то и алкала оленя в своём роднике да по волосам гладила, дедушкой называла.

Гласит всё Саат, а писцы пишут, доски скребут, а Великий Бек думу думает, головушку рукой подпирая. После же Бек Великий сверит ещё раз по доскам писарским да зовёт воевод-министров наказы давать.

– Под нумером первым народец прыток больно, охолонить надо бы. Увезите от них хлебы да пиво, небось отощают да попокойнее будут. Нумер второй вельмо злой да властный. Введите войско граниченное, пущай пощипают грабежами малыми, мужей побивают, а дев снасилуют, но легонечко, чтобы большой беды не было економике и славе хазарской в земле забугорной. А нумер третий спит наяву, грезит. Скоморохов отправьте, велите на базарах шутить денно и нощно, громко в дудки пищать. Нехай просыпаются. Что же до четвертого нумера, оставьте им всё, как есть. Сдается, лучше того народцу не трогать – вони не оберешься по обе стороны от реки Итиль до самого Хазарского моря.

Уйдут писцы с Беком, валится спать новый каган в умилении: велика мудрость традиции! Где же инако народа характер узнать, как не отъебав во всё щели? А и выбрать на то деву сладкую, благородную. А знаючи, легко державность вершить, купность хранить в каганате людном, федеративном.

Просвет

Ранним утром Максимус сидел у открытого окна чужой квартиры на проспекте Просвещения, с жадностью глотая свежий, ещё не отравленный выхлопными газами воздух. Майя лежала на диване, сбросив одеяло, беспорядочно раскидав по простыни руки, ноги, волосы и большие груди.

Максимус бросил на неё короткий взгляд и почувствовал, что он больше не чувствует ничего. Ни любви, ни страсти, ни даже жалости. Впрочем, толика жалости ещё оставалась, но и она была смешана с презрением, а не с любовью.

Что же, подумал Максимус, выходит, и любви никакой нет? Всё только таблетки?

Как же мы жили раньше, пока голландцы не придумали свой препарат?

Или эти таблетки как инсулин – присядь на них, и вот уже сердце не способно само вырабатывать эмоции, без допинга?

Или у нас всегда были таблетки, в той или другой упаковке?

Возможно, эта девушка красива, да. Скорее всего, она красива, даже очень. Но какая же это чужая, мёртвая красота! Красота её трупа. Ведь она будет так же красива, если умрёт, прямо сейчас. Может, даже ещё красивее – некоторая бледность будет ей к лицу.

Красота – это обещание счастья. Семипятницкий давно знал эту максиму и даже цитировал её в каком-то из своих рассказов. Но теперь он видел, как обещание обернулось ложью. Всё только иллюзия, и красота – это иллюзия счастья завтра, когда она станет твоей. А когда она становится твоей, то оборачивается пустотой. И ты понимаешь, что дело в другом: никогда она твоей не будет. Не может принадлежать. Нет, девушка может тебе принадлежать, – в социальном или физическом смысле, но не её красота. Потому что красота не принадлежит даже самой этой девушке. Ведь красота из другого мира, горнего. Там только и красота, и совершенство, и счастье.

На салфетке, покрывающей тумбочку у кровати, горкой лежали четыре использованных презерватива, наполненных спермой. Обольщение тел и всё возможное эстетическое совершенство, даже и произведений искусства в земной юдоли, от портрета Джоконды до стихов Игоря Северянина, от архитектуры Версаля до музыки Beatles представились Максимусу в виде таких использованных гондонов.

Майя сползла с подушки и захрапела тонко, со свистом. Максимус оделся и вышел из квартиры, захлопнув за собою дверь.

Выйдя из подъезда, он обнаружил себя среди обступивших со всех сторон одинаковых железобетонных скал, с вырубленными в них гнёздами типовых квартир. Каждый раз, оказываясь в северных районах города, Семипятницкий чувствовал себя если не на другой планете, то в незнакомом городе.

В циклопических громадах, заслоняющих небо, виднелся только один просвет: в него сочились струйки людей, вытекающие из парадных. Они были похожи на души в Судный День, то ли возносящиеся в Рай, то ли спускающиеся по кругам ада. Видимо, в той стороне было метро.

Максимус закурил сигарету и потёк вместе со всеми.

Герман Садулаев