Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Алексей Колобродов | 

Читательская мышца

1.

Писателей в стране, по обыкновению, множество, совсем нередки литературные критики, а вот с читателем – напряжёнка. Именно этим нехитрым парадоксом, а не жанрами и направлениями, определяется сегодняшнее состояние русской литературы.

Ничего страшного, знакомая ситуация взаимного опыления – пусть писатели читают друг дружку, а потом вместе обсуждают прочитанное, в компании с критиками, которые и сами немножечко шьют. В смысле, тоже писатели.

Захар Прилепин в свежей книжке «Книгочёт. Пособие по новейшей литературе с лирическими и саркастическими отступлениями» (М.; Астрель, 2012) открывает секрет полишинеля: писатели тоже не фига не читают.

«Они ж писать любят, а не читать. (…)

Мой давний товарищ и литератор Дмитрий Новиков, что твой поздний Пастернак, объявляет как-то: “Давно не читаю ничего. А смысл? Неинтересно”.

(…)

Новиков не одинок – он как раз традиционен. А одиноки, например, Дмитрий Быков или Роман Сенчин, которые стараются засечь все важное, новое, хоть сколько-нибудь ценное. (…)

Нечитающие люди, если начинают сочинять сами, - относятся с ужасной, строгой, настырной требовательностью к тому, чтоб их немедленно прочли».

Захар Прилепин, надо сказать, вовсе не субъект процесса взаимного опыления. Захар-писатель и Захар-читатель – разные люди. Рискну заметить, они едва знакомы между собой.

Писатель Прилепин, по общему мнению, резок, брутален, бьет в нерв: он про братву и ментов, войну и пьянку, московский Кремль и русскую провинцию, любовь к революции, детям и рок-н-роллу, ненависть к… Вот тут я, написавший на Прилепина не одну рецензию, вдруг затруднился дефицитом объектов… Но образу крутого парня и это не помешает.

Я-то знаю: Захар всерьез полагает, будто главное в литературе происходит в сфере не жеста, а языка, и, казалось бы, именно здесь точка соприкосновения Прилепиных – читателя и писателя.

Ан нет. Как раз Захара-читателя интересуют не инструменты, а изделие. Не технология изготовления, но радость потребления. Сей повар приготовил, может, не острое, но общее блюдо.

Оттого в «Книгочёте» особая интонация. Книжка намеренно и даже чуть избыточно, в стилистико-концептуальном плане, заявлена как простецкая. Своя, так сказать. Благодаря самой личности автора и застольной интонации. Кухонная. Захар словно накрыл стол (поляну – причем в буквальном смысле; на природе – оно воздушней, да и никакой стол такого обилия яств не уместит) и пригласил на свое пиршество всех желающих.

Вместе с тем, «Книгочёт» - работа многоуровневая. В несколько пластов.

Это не литературная критика, со всем ее теперь уже традиционным, увы, сверхглубокомыслием, многоумием и снобизмом бедных и для бедных. Или – другая вовсе не противоположность – пошлое зубоскальство, основанное на вырванных с мясом цитатах, после чего виртуальную тушу писателя можно подвесить на крюк и пользовать как боксерский снаряд, придумывая за нее ответные мысли и удары.

Перед нами, скорее, читательский дневник - очень подробный, глубокий, как будто человек полагает чтение - делом и содержанием всей жизни, задуманной всерьез и надолго. Ей-Богу, с трудом умещается при этом в голове: автор знает еще десятки ремесел, успешен в труде, личной жизни и на пирах разгульной дружбы.

Лично меня поразило и застыдило тонкое и квалифицированное знание поэзии. (С прозой – сами, в общем, плавали, хоть и не в олимпийском резерве). Помню, в молодые горячие годы пришел я, незваным, на филфаковский семинар, посвященной современной русской поэзии и огорошил преподавательшу с семинаристами набором свежих поэтических имен – я был читателем газетки «Гуманитарный фонд» (помните?), коллекционировал полусамиздатские коллективные сборники поэтов «Московского времени» - и это было несложно.

А здесь я сам ощутил себя той несчастной филфаковской теткой с рыжими буклями. Мстительно переадресую свой стыд другим читателям, перечислив поэтов, которые в «Книгочёте» не просто упоминаются: Иван Волков, Игорь Панин, Наталья Рубинская, Сергей Шестаков, Геннадий Красников, Алик Якубович, Анатолий Кобенков, Виталий Пуханов, Анна Русс, Игорь Чурдалев, Анна Матасова (она же – Урсула Дар), Игорь Белов…

Это не считая Бориса Рыжего, Алины Витухновской, Веры Полозковой, Геннадия Русакова, с их относительной, и почти всегда с привкусом горечи, известностью…

Второй слой – настроя и отношения. Это очень добрая книга. Принимающая литературу, а, следовательно, мир, во всем многообразии.

Не бином Ньютона: обругать - легко и приятно, как два пальца. А вот найти слова одобрения, воздать должное, или даже наградить авансом, да не в трех дежурных эпитетах, а точно и предметно - это мускульный тяжелый труд. Душевный прежде всего. Чувства добрые – они как эфир, их трудно поймать и выразить. А тут практически вся книга – коллекция литературных комплиментов, подкрепленных аргументами. Когда важнее и принципиальнее не литературное, а человеческое - которое делает русскую словесность в большей степени, чем многопудье кандидатско-докторских. Которых и нет у нас, к слову. А ведь еще недавно казались архаикой слова Ахматовой о добрых нравах литературы…

Целиком отрицательный отзыв в книжке чуть ли не один – и как ни парадоксально – на Эдуарда Лимонова. Еще, конечно, Захар на Гришковце разминается – тут уж положено. Или на, и без Прилепина просвистанной до дыр, антологии евтушенковских строф века… Однако куда больше, как важно говорилось в прежние времена, отзывов «полемических». Когда автор позволяет себе аккуратную заочную дискуссию или мягкую иронию. При этом неизменно, иногда с едва заметной насмешкой, признавая заслуги автора и достоинства текста. Но и такие отзывы не влияют на сугубо положительный заряд книги. Захар воспринимает современную словесность как свое, живое, артельное дело, где каждая качественно сделанная работа, идет в общий зачет, пополняет литературный общак.

Ближайший аналог «Книгочёта» - помимо читательских дневников великих бородачей 19-го века - как ни странно, "Невидимая книга" Довлатова. К которому Захар вообще-то равнодушен.

Александр Генис писал, что прочитав ее, был поражен количеством незнакомых гениев в литературе и окрестностях. Границы привычного мира раздвигались до размеров невообразимых – цвела экзотическая флора, а охота на неизвестную фауну сулила самые свежие рисковые ощущения…

Вот также нынешний читатель, желающий, (а вдруг? чем черт не шутит), приобщиться, просто обалдеет от имен и названий, да еще такими нужными и нежными словами ему преподнесенных на блюдечке с золотой каемкой.

Я как-то уже говорил, рецензируя прилепинскую «Восьмерку», что эстетическая родина Захара-писателя – в революционных двадцатых, с их молодой мощью, суровой бережностью к слову, опытом вращения в потоках мировых энергий.

Читатель Прилепин – он тоже советского происхождения, и тоже юн и любознателен, происхождение «Книгочета» и определяющая его интонация – из передач старого советского радио, клуба знаменитых капитанов и пр. Когда пыльный ящичек репродуктора казался окном в мир, а любое новое знание приходило в ореоле загадок и приключений. Проникновенный голос ведущего, равно далекий от снисходительного сюсюкания и скрипучего менторства, убеждал, что советские дети – такие же взрослые, только лучше, честнее и свободней.

2.

К сожалению, хотя чего тут сожалеть – все предсказуемо, на улице, чай, не Франция, - Захара сегодня принято обсуждать не в связи с этой важной и знаковой книгой, а по поводу его нашумевшего письма товарищу Сталину от имени якобы либеральной общественности. Из 2012 года, допустим, в 1952-й.

Я решил добавить свои мало кому нужные пять копеек именно в контексте разговора о «Книгочёте».

Во-первых, любой, прочитавший его пособие по новейшей литературе с отступлениями, никогда всерьез не воспримет обвинений Захара в атисемитизме (ну навскидку, хотя бы, см. в «Книгочёте» разбор антологии «Русская поэзия. XXI век», составитель – поэт и публицист Геннадий Красников; или рецензию на «Благоволительниц» Джонатана Литтелла). Другое дело, что либеральный бойцы медийных фронтов, похоже, книг и не читают: показательно, что Виктор Шендерович атрибутировал публикацию прилепинского письма газете «Завтра», хотя появилось оно на «Свободной прессе». «Завтра» они, да, читают, и, полагаю, больше из мазохизма, нежели следуя принципу «врага надо знать в лицо».

Конечно, Захар растабуировал, в общем, очевидную любому непредвзятому наблюдателю тему – которая во многом определяет отношение интеллигенции к власти, культуре, народу и самим себе. Речь вот о чем: раздражающие свойства либерального сознания бьются с некоторыми свойствами сознания национального, как-то: паническая реакция на любое серьезное обсуждение кем-то, невесть почему, запрещенных тем. Да и вообще паническая реакция, нетерпимость, фобии, избыточный темперамент, бесплодное зубоскальство и пр. Другое дело, что совпадение это кажется Захару скорее комическим, нежели драматическим.

Во-вторых, пресловутое письмо – явление все-таки литературной жизни (и в этом смысле, шумная полемика, а, точнее, как принято сейчас выражаться, «бурливое кипенье говн») – как ни парадоксально, знак обнадеживающий – литература и литераторы вновь определяют состояние умов. Здесь Прилепин с его крепкими мышцами – фигура важная, но не единственная (проповеди Лимонова, публицистика Садуллаева, Ольшанского, Виктора Топорова etc).

Оппоненты Захара о том же, оценки тут непринципиальны. Михаил Швыдкой:

«Прочел "Письмо товарищу Сталину" Прилепина. Огорчился невежеству и подлости, невозможных у русского писателя. Значит, не русский писатель».

(Ну, разумеется. «Русский – не русский». Национальности такой для Швыдкого и Ко как будто и нет, во всяком случае, называть ее – дурной, вредный и опасный тон, а в качестве эпитета, да как повод для манипулирования – пожалуйста).

Правда, с чисто литературными делами у критиков Прилепина получилось худо – когда чуть схлынула истерика, возникла нешуточная проблема: и что сказать в ответ, и как сказать.

Писатель Дмитрий Черный (кто таков? почему не знаю?) напечатал письмо теперь уже от имени товарища Сталина – «господину Прилепину». Содержание обсуждать бессмысленно, ибо нет ответа на главный вопрос: с чего бы это Иосиф Виссарионович на том свете сделался столь болтлив и косноязычен, претенциозен и кичливо бездарен в стилистике, чисто провинциальный пивной аналитик с политическими амбициями? Писателю Черному хочется посоветовать учиться не у Прилепина (бесполезно, похоже), но вспомнить Исаака Бабеля:

«Говоря о слове, я хочу сказать о человеке, который со словом профессионально не соприкасается: посмотрите, как Сталин кует свою речь, как кованы его немногочисленные слова, какой полны мускулатуры. Я не говорю, что всем нужно писать, как Сталин, но работать, как Сталин, над словом нам надо».

Велик соблазн гаркнуть «чума на оба ваших дома», упомянув и реакцию на письмо из патриотического лагеря. Однако не получится. Ибо патриоты куда спокойнее и сдержаннее – для них в аргументах Захара ничего нового и сенсационного. Признать, что подобное отношение к Сталину вырвалось, наконец, из патриотического гетто (обширнейший корпус Владимира Бушина вне патриотической тусовки ценили, в основном, леваки и эстеты) – самолюбие не позволяет. Остается делиться скромной радостью от возвращения блудного сына.

Ладно. О литературе в связи с письмом – так о литературе.

Представляется, что спиритические сеансы с Вождем, в результате чего появляются разнообразные тексты – это не столько тренд, сколько нарождающийся жанр. Вспомним интервью со Сталиным от Альфреда Коха и Бориса Минаева – которое предпочли не заметить, а это была работа выдающейся не столько провокативности, сколько убедительности – прежде в сего, в силу экономических аргументов и политического, так сказать, психологизма. И со стилистикой, это к писателю Дмитрию Черному, было всё в порядке. Спорными казались моменты не идеологические, а, скажем, эзотерические. Отчего, допустим, Сталин встречается и общается ТАМ с Гитлером и Солженицыным, а о контактах с Лениным, Троцким и Черчиллем – помалкивает. Они что, в других местах? Или там своя нерукопожатность?

В те же двадцатые спиритизм среди «бывших» («скажи нам, дух, сколько еще продержаться большевики?») был популярным сюжетом; думаю, сеансы с товарищем Сталиным скоро будут не менее востребованы в стихах и прозе, фейсбучных постах и ю-тубовских роликах.

Далее. Одна из задач Прилепина была, не сомневаюсь, чисто литературной – вызвать рефлексию у мнимых авторов письма. Для чего уже и не нужна особо статистика и цифирь – достаточно посмотреть вокруг, на здания университетов и корпуса заводов, погуглить даты основания, возведения и результаты деятельности за первые лет двадцать-тридцать… А потом заценить нынешнее их состояние. Назвав его авторов и выгодоприобретателей.

В конце концов, и еще раз - мы все живем в стране, построенной Сталиным, увы. Конструкции ветшают, материалы устарели, коммуникации рвутся. И запас прочности – предмет уже не гордости, а страха. И лучший способ избыть его - построить что-то собственное. Всё никак. Недосуг.

…Эффект превзошел все ожидания. Нет, массовых приступов либеральной рефлексии не зафиксировано («ничего не поняли и ничему не научились»), однако инвектива Михаила Швыдкого исчерпывающим образом объясняет, почему этого не произошло. Многие назвали письмо Захара троллингом либералов. Ничего дурного, троллинг – вполне себе литературный прием. Всю историю русской общественной мысли двух веков можно обозвать взаимным троллингом. Результаты выдающиеся.

И наконец – письмо это, конечно, не манифест, но тест.

Смена литературных поколений, объединенных не столько возрастом, сколько идеалами и идеями, степенью серьезности в отношении к истории и литературе, желанием не только самовыражаться, но и реально влиять на процессы – явление реальное и назревшее. Сегодня особенно актуальное – в связи с протестным движением, которое вовсе не исчерпывается митингами на болотных, хамовническими судами, столичной тусовкой, разведением фотожаб и креативов в фейсбуках.

«Мы есть» - необходимо заявить громко и вовремя, поскольку потом останется шептать «мы были, были» (М. Веллер).

Иосиф Сталин для этой задачи – не лучше, и не хуже прочих дискуссионных имен, а вот с точки зрения пиара сей бренд беспроигрышен и почти безальтернативен. Сталин – инструмент, оселок, на котором сегодня легко определяется острота мысли, точность и умелость слова. Захар Прилепин понимает в пиаре и литературе, цвете знамен и симптомах болезни, как говорил когда-то почитаемый им рок-автор Борзыкин.

Сегодня на официальном сайте Прилепина дотошно каталогизированы отзывы на скандальное письмо. Элементарный мониторинг позволит читателю разделить их на, условно, положительные и отрицательные, попутно сравнив количество и качество. Текстов и имен.

И, как говорит один мой знакомый, взглянуть на табло.

P. S. На самом деле, если рассматривать «Сталина» не как инструмент, а идеологему, объединительного пафоса в письме гораздо больше, чем центробежной силы. Страх и разочарование, трагическое непонимание того, что дальше делать в стране и со страной, растерянность от физически ощущаемой исчерпанности исторических шансов – присуще в равной мере государственникам и либералам, да что там – народу и властям. Но это тема для другого серьезного разговора. Не на одну публикацию и бутылку.

Алексей Колобродов