Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 11

Иван Гусятников удобно расселся в кресле и с явным нетерпением ожидал начала спектакля. Впрочем, спектаклем предстоящее зрелище можно было бы назвать лишь условно. Никакого сценария не существовало. Да и кому было под силу сочинить его во вновь созданном поместье близ Мценска! Был лишь приказ современного помещика из новых русских. Приказ был не до конца понятен исполнителями, однако строго обязателен к исполнению. Под страхом немедленного увольнения хозяин «Римушкина» выдвигал самые невероятные требования. Одним он ставил эротическую задачу - со всепоглощающей страстью, отличающей влюбленных, трахать в постели одну из его крепостных. Но высшая цель странного московского богатея состояла совсем не в том, чтобы наблюдать за причудливыми сценами секса, слушая экстатические стоны и вопли. В голове у Ивана Степановича вертелось нечто иное, куда более изощренное. Потому-то предстоящая интрига в гостиной хаты номер три пятого хутора поселения римушкинских гастарбайтеров волновала его. Он был опьянен, как пьянеют от отвара маковых головок, от поедания свежесорванных мухоморов или обмазывания десен пыльцой спелой пожелтевшей конопли. Из девяноста шести душ он отобрал для своего эксперимента двух женщин и десятерых мужчин. Критерий для женщин был несколько странным. Они должны были быть не моложе двадцати пяти и не старше тридцати пяти лет, при этом девственницы. Впрочем, таковых он у себя не нашел, поэтому последнее требование не без сожаления снял. Особенно после того как узнал, что его избранницы в браке не состояли, эротических нежностей не познали, сентиментальных чувств не испытали. Зато нередко вступали в одноразовые быстротечные связи, причем лишь с мужчинами, находившимися в сильном алкогольном опьянении. Одну звали Алевтина Латипова. Около тридцати пяти лет, коренастая, почти безгрудая. Когда господин Гусятников мимолетно ее осматривал, недоразвитые молочные железы напомнили ему сморщенные «вчерашние пончики» из школьного буфета или сдутые майские шарики. «Вот эта красотка - что надо! Для предстоящей роли она бесспорный фаворит. Наконец, нашел-таки настоящую женщину! Есть где разгуляться воображению! Пусть мои интересы кажутся узковатыми, но для химер и восторгов разума столько простора! Фантазий - уйма! Уйма! Я же должен миром воображения компенсировать серость окружающей действительности. Она мой недобросовестный конкурент и не содержит в себе никакой правды! Что дальше, что дальше?» Темно-рыжие, явно крашенные, редковатые волосы касались ворота неказистой кофточки. Позвоночник у фаворитки был искривлен, левое плечо спускалось ниже правого. Нижняя челюсть мощнее и объемнее верхней, поэтому два ряда зубов не смыкались и обветренные, потрескавшиеся губы были полуоткрыты. В итоге дама шепелявила, надо было домысливать неразборчивые слова. Тяжелый, с двумя горбинками нос, висел словно крючок для белья. Одно веко было приспущено, другое даже во сне оставалось поднятым. Лоб выглядел не столько узким, сколько искривленным или, пожалуй, скошенным. На правой стороне головы волосы начинали расти у виска, на левой - почти от бровей. Глаза бледно-серого цвета смотрели в разные стороны. Руки Латиповой с буграми подагры не знали колец и браслетов. Завершало потрет несоответствие частей таза. Одна тянула на 50-й размер, другая, казалось, провалилась к 38-му. «Очень женственна и эротична! Эта заслуживает настоящую пылкую любовь! Какая жалость, что она еще такой не познала. Незаслуженно это! Несправедливо! Впрочем, противоречивость мира, его прелестная дисгармония отразилась в ней самым замечательным образом!»

Фамилия другой женщины была Глинкина. Гусятников принял ее ложную версию возраста (34 года), по документам зная, что еще в апреле прошлого года ей исполнилось 40. Почему Глинкина скрыла свой возраст, доподлинно не известно, впрочем, ничего удивительного в этом нет, таким образом поступает большая часть второй половины человечества. Варвара Петровна была ниже Латиповой, но крупнее. Особенно выделялся ее зад. Он походил на пару обтянутых шалью деревенских перьевых подушек, подвязанных к тонкой талии. Груди, как два миниатюрных кофейных блюдечка, чуть выступали над худыми ребрами. Соски же напоминали крупные угри на прыщавом лице несовершеннолетнего, а околососковые кружки можно было сравнить с лоскутиками наждачной бумаги. Лобная мышца, казалось, была атрофирована, поэтому лоб выглядел неподвижным, будто цементный, а уши были не просто большими - огромными. Мелькала мысль, что их искусственно приделали к голове для какой-то служебной надобности. Но что особенно удивительно было на ее лице, так это приплюснутый носик - настолько маленький, что трудно было разглядеть ноздри. Обе щеки и подбородок Варвары Петровны покрывала растительность, которую, впрочем, можно было заметить и на ее плечах и спине, а также на икрах. Варвара Петровна довольно часто улыбалась, порой неизвестно по какому поводу, выставляя редкие исковерканные зубы. «Вот это секс-бомба! О такой им надо только мечтать! И добиваться ее ласк! Раньше соблюдение целомудрия считалось христианским долгом и вообще богоугодным делом. А нынче почти всеми оно воспринимается как дурачество и даже признак пошлого упрямства», - удовлетворенно констатировал Иван Степанович.

Первой приглашенной к широкому дивану парой оказались Латипава и Сергей Андреевич Казначеев, который тоже был отобран не случайно. Господин Гусятников тщательно обдумал его кандидатуру. Ему хотелось найти в «Римушкине» амбициозную личность, какого-нибудь бывшего преподавателя, филолога или даже заштатного писателя, которыми нынче полна Россия, - готового за долларовый гонорар выполнять любые заказы. Однако у самого Казначеева имелись далеко идущие виды на «Римушкино». Он мечтал сделать карьеру. В столице у него мало что получалось, зарплата не росла, перспективы в училище были минимальные. Приходилось зарабатывать крохи заказными обличительными текстами. А тут перед ним выросла фигура олигарха Гусятникова. Он плюнул на свою работенку в Москве и переехал на Орловщину, где был представлен Ивану Степановичу как мужичок, готовый взяться за любое поручение. «Лишь бы хорошо платили, - успокаивал Сергей Андреевич свою на все согласную совесть. – В таких условиях можно легко в крепостные записаться». Вид беглого москвича никак не соответствовал его внутреннему содержанию. Это был стройный мужчина лет сорока. Светозащитные стекла очков не позволяли определить цвет его глаз, но казалось, что они были темными. Плотно сжатые узкие губы выдавали ранимость и осторожность натуры, а продольные морщины на скулах говорили об упрямстве.

Господин Гусятников в возбужденном нетерпении требовательно захлопал в ладоши, давая действующим лицам своего представления понять, что пора приступать к делу. И дело действительно пошло, причем стараниями Казначеева довольно энергично. Первый раз в своей жизни Латипова получила поцелуй не от пьяного вдрызг бродяги, а от вполне приличного с виду мужчины. Он страстно целовал ее: губы, глаза, лицо, шею, «вчерашние пончики», пупок, бедра, ноги. Это неистовство вначале встревожило ее, но, дрожа от ужаса, почти на грани обморока, она повиновалась. Казначеев ласкал ее не как пресыщенный сексом наемный партнер, а как страстный любовник, одержимый эротическими фантазиями. Иван Степанович неотступно следил за выражением лица Латиповой. Вначале оно было ошарашенным, затем заговорил инстинкт и перед ней начала медленно открываться таинственная природа плоти. «Почему он так нежен со мной? Со мной, не совсем подходящей для эротики женщиной? - проносилось у нее в голове. – Что за подвох готовит мне этот шикарный мужчина?» На смену первому смятению и растерянности приходило возбуждение. Пульс учащался. Грубо скроенное приземистое тело, увлажненные слезами страха мутные глаза, взлохмаченные волосы, вспухшие от поцелуев губы, постепенно проникались готовностью к новому чувственному миру. Если первые полчаса эротической сцены руки Латиповой были крепко прижаты к собственному животу, то потом, когда в ней стала просыпаться женщина, пальцы - вначале осторожно, с опаской, стыдливо, а затем все смелее и смелее - стали дотрагиваться до Казначеева. Еще через несколько минут она уже сжимала в руках его голову, облизывала его уши, пробиралась язычком в самые отдаленные места. «Хао, хао! – Сноска - в переводе с китайского «Браво, браво»!) – восхищался про себя развитию сюжета Иван Степанович. – Продолжайте, продолжайте! Между вами сегодня должна зародиться пылкая страсть. Разбудите в себе дьявола эроса! Хао! Я хочу изменить ментальность этой замухрышки, еще давеча убежденной, что, кроме пьяного бомжа, ею никто и никогда не заинтересуется. И я уверен, что этот эксперимент будет успешным. Без операционного вмешательства (вряд ли какой-нибудь пластический хирург возьмется за такое гиблое дело, какую сумму ему ни предложи) я сотворю из нее убежденную в своей чарующей силе даму. Через месяц-два она сама будет выбирать лучших кавалеров. У ее ног начнут ползать популярные артисты, модные лесбиянки, писатели авангардной ориентации, олимпийские чемпионы и ведущие ток-шоу. Весь бомонд столицы! Я знаю, как это сделать, и с удовольствием посвящу время этой интриге, чтобы как следует поиздеваться над человеком. Тьфу! Ведь, кроме плевка, он ничего не заслуживает! Правда, этот плевок безумно тешит мое тщеславие. Хао! Без него я и сам себе был бы не интересен. Как это полезно - давать трепку человечеству! То есть прежде всего самому себе! Ведь я такой же, как Латипова, Казначеев, как совершенно все прочие! Может быть еще более паскудный! Еще более отвратительный! Лиши меня денег, недвижимости, бизнеса, чем я буду заниматься? В какой дыре окажусь? Чем начну зарабатывать на хлеб насущный? Сам буду действовать локтями, чтобы стать крепостным «Римушкина». Барьер-то между нами лишь денежный. Лишь цифры, лишь кучи купюр разводят нас на две стороны! Дай им пару десятков миллионов, они свое поместье выстроят, чтобы издеваться, издеваться, издеваться надо мной! Если у тебя есть деньги, ты обретаешь божественную ипостась. Если нет этих чертовых ассигнаций, твоя плоть получает земной, рабский статус. Вот она - вся житейская философия! Ведь я себя исключительным существом считаю. А если без них останусь? Или вообще без ничего? Брррр! Ой, даже думать об этом не желаю! Ничего исключительного во мне не окажется! Поэтому надо торопиться зарабатывать, приумножать капитал, чтобы тратить! Тратить! Без затрат нет творчества, а без него нет ощущения собственного могущества. А при отсутствии этого важнейшего чувства у меня нет и не может быть никакого вкуса к жизни. Незаметный человечек, может ли он возбудить во мне интерес? Конечно, нет! Брррр! Я должен более усердно прислушиваться к самому себе, и ни к чему другому. Вот обещал Казначееву пятьсот долларов за нынешний вечер. Но старательный малый превзошел все мои ожидания. Надо дать двойную ставку, даже тройную. Есть уверенность, что завтра он позабавится с «дамой сердца» более тонко. Ошарашит ее чем-то экзотическим, явит необузданные фантазии. Ведь нечистая сила денег творит с людьми невероятные вещи. Помогает свершать чудеса! У Латиповой будет пять любовников. Кроме искусства эротики и секса, они должны владеть особой лексикой. Их слог будет ласкать, как прикосновение возлюбленного. «Ты, Алевтина, подобна звезде Голливуда, львица всех мировых подиумов! Жемчужина кремлевских тусовок!» И так далее… Начну одевать ее в платья от лучших кутюрье. Она сядет за руль последнего «Порше», у нее будет своя визажистка, прислуга. Переселю ее в гостевой дом в Барвихе. Спальню уберут персидскими коврами, «изюминкой» гостиной будет интерьер от «Богезе». В прихожей установлю бронзу от «Артемано». Сам буду обращаться к ней на вы, спрашивать советов, говорить о бизнесе, о политических предпочтениях, о выборе друзей, о манере одеваться. Пусть она рекомендует, как обольстить женщину, какие вина заказать: «Барроло», «Маси», «Шато де ла Фит» или «Помероль»? Какие сыры подавать к винному столу: итальянский «Пармезано», французский «Рокфор», грузинский «Сулугуни» или швейцарский «Эмменталер»? Я привью ей разрушительную для сознания привычку, которая на некоторое время станет ее кредо, – никогда ни в чем себе не отказывать. Желать - и получать желаемое сполна. И не в результате упорного труда, приложения огромных усилий, таланта, а по волшебству: цак-цак - и все уже на столе, в гардеробе, в гараже, на банковском счете, в кровати, в кошельке! Вот она цель - воспитать барыню, богачку и капризулю, с деформированной психикой хозяйки жизни, чтобы в один прекрасный день лишить ее всех этих преференций и выбросить на улицу, напялив на нее прежние одежды, оставленные в третьей хате моего поместья. Ох, как она их забудет, как начисто вычеркнет из памяти! А тут они опять на ней. Стоит взглянуть в этот момент на нее. Какой отчаянный ужас можно будет прочесть в ее глазах! За этот ужас стоит хорошо заплатить! Чтоб самому до жути страшно стало! А потом выбросить ее! Но не на московский проспект, где сверкают бутики, а в бездорожье, в уличную слякоть Мценска или в барак «Римушкина». И тут настанет второй тур великого удовольствия: наблюдать за ее поведением. Что с ней произойдет? С каким выражением своего уродливого лица она очнется? Придет ли в себя? О чем начнет размышлять? Каким способом в самом начале своего изгнания попытается вернуться в мир, откуда выброшена? Как станет отгонять от себя пьяных бродяг, пожелавших бесплатного секса? Кого звать на помощь? Вот спектакль, который дорогого стоит. Колоссальных денег потребует! И я готов платить. Тратиться! Выкладывать капитал! Хао! Хао, Гусятников! Кто позволит себе поспорить со мной, что сознание этой кикиморы не пошатнется, не изменится? Ведь ей и в голову не придет простая мысль: непозволительно так просто принимать благодеяния, без которых можно жить. Она и на долю секунду не заподозрит, что великолепные условия жизни, вдруг открывшиеся для нее, - это неспроста. Что обязательно последует жестокая расплата и горькое разочарование. Она не поверила бы, что лежащим у ее ног поклонникам я плачу приличные гонорары! Что за платья, автомобили, украшения, деликатесы, которые она получает от любовников, я рассчитываюсь из своего кармана. Потому что, наблюдая за ней, приглядываясь к ее шикарному образу жизни, к ее искренним радостям, а потом к ее беспредельной, неотбратимой нищете, наблюдая за ее страданиями, свыкаясь с ее уродством, я, прежде всего, вижу самого себя! И делаю я все эти так называемые благие дела по одной главной причине: я получаю удовольствие от издевательства над самим собой. Таким оригинальным способом я секу себе задницу, колю себя шилом, плюю в собственную физиономию, чтобы еще и еще раз громко заявить своему разуму: ну и дерьмо ты, человек! Ну и дерьмо ты, Гусятников! Пустить бы свои фантазии на что-то замечательное, на прорыв в сознании, на возвышенный полет мысли, но нет! Нет! Природа не пожелала наградить меня потребностью в других поступках. Например, в том, чтобы обожествлять человека, покорять Вселенную! Изредка я сожалею об этом, но все силы дня грядущего по-прежнему трачу на собственные потехи. Ведь пока не существует ничего, что способно обуздать меня, изменить сознание, направить энергию в другое русло…» Тут Иван Степанович дал распоряжение своему помощнику Лапскому готовить для очередной процедуры другую отобранную пару – Глинкину и Самусева. А сам пошел во вторую хату, чтобы проверить, не ломается ли таджик Каюлов.

Здесь он застал именно ту картину, которую предвидел и планировал: обеденный стол был завален яствами. Чего только не было: жареный молочный поросенок по-грузински, испанский хамон, копченая свиная ножка из Голландии, пельмени с фаршем из поросячьих язычков, кочан, начиненный печенью дикого кабана, чешская свинина по-охотничьи, окорок жареный, белорусская драчена свиная, свиные ножки с кислой капустой по-немецки, свинина фаршированная с сыром по-тульски, свинина тушеная с яблоками по-украински, свиные шарики с ананасом, салями всех видов, сало с чесноком, с луком, с зеленью, английский бекон, бекон заливной по-шотландски, свинина по-шанхайски в соевом соусе, свинина по-кантонски с кедровым орехом, кабанья спинка со шпинатом, фрикадельки паровые с имбирем и так далее и так далее. Более тридцати наименований блюд и столько же бутылок самых разных спиртных напитков располагались на столе. Каюлов ничего не ел уже пятые сутки. Он пил лишь воду и отказывался даже смотреть на гастрономические деликатесы. Повар Евгений каждые четыре часа ставил на стол свежую еду, а «устаревшую» передавал в четвертый барак, где проводился другой замечательный опыт – провокация чревоугодием.

- Как дела, Каюлов? – спросил Иван Степанович.

- Спасибо, пока жив!

- Бастуешь, не ешь? Долго ли протянешь? У тебя же большая семья, а ты один работаешь. Семье деньги нужны…

- Вы испытываете меня, а я хочу испытать вас.

- Это как? – удивился Гусятников.

- Без еды человек сможет прожить двадцать пять - тридцать дней. Сомневаюсь, что вы планируете уморить меня. Зачем? Что вам даст моя смерть? В чем убедит? Можете не сомневаться, к такой еде я не притронусь, но хочу увидеть, сколько дней вы сможете держать меня на голодном пайке. Чтобы потом понять, существует ли в вашем сознании мораль. Тут не человеческая, а дьявольская ментальность нужна - умертвить невинного человека, отца огромного семейства. Очень непросто такое содеять! Я готов принять смерть, потому что не способен нарушить исламские законы. Сверкающее в стаканах вино, христианские аппетитные блюда не способны соблазнить меня. Каким вам представляется конец этого сюжета? Что, вы готовы благословить мою кончину? Конечно, вполне возможно, что вы некрофил и смерть человека вам в радость, как пилюля, успокаивающая душу. Ведь людоеды нередко встречались среди русских помещиков. Нет? Сердитесь? Вижу, что сердитесь! Выходит, мое предположение вам неприятно и вы от своих рабов готовы слышать одни комплименты. Нет, я конечно, не жду от вас дифирамбов в адрес ислама и моей скромной личности. Бедняге поневоле, жертве распада коммунистической империи. Но уважать можно молча, про себя, не устраивая провокационных спектаклей. А что вы, уважаемый господин хозяин, ежедневно выставляете перед мусульманином блюда исключительно из свинины и мучаете его голодом? Смешно? Умно? Нет! Глупо, жестоко! Еще несколько дней потерплю, а потом уйду искать заработок в другое место. Надеюсь, за простой заплатите?

Гусятников опешил. Поэтому не торопился отвечать. «Странно, - задумался он, - когда я поставил его в бадью с козлиной мочой, он помалкивал. Но почему сейчас протестует? Неужели причина в вере? Этот атрибут мещанской надстройки? Она может быть так сильна, что способна подавить инстинкт самозащиты? Подавить аппетит – основную пружину биологического бытия? Не верю! Быть не может! В современном мире существует несколько основных концепций мировосприятия: религиозная, экономическая, коммунистическая, приоритета силы и бессознательного «либидо». Я же предлагаю разбудить в сознании человека нечто совсем иное, по-моему мнению, наиглавнейшее: фантазию не обремененного культурой свободного разума. Человек обязан позволять себе абсолютно все. Издеваться над идеями прошлого или восхищаться ими. Впрочем, я-то знаю, что ничего особенного в прошлом нет и тот, кто захочет восторгаться им, публично или самому себе станет доказывать, что он безгранично глуп. Моно-Гусятников закончился, настало время мульти-Ивана Степановича. Ведь вся прелесть жизни в противоречиях. Сегодня ты правоверный христианин, завтра – сексуальный маньяк, через день – сверхсущество, а через несколько минут – жалкий бродяга, спившийся сифилитик. Просыпаешься истинным мусульманином, за обедом становишься атеистом, а засыпаешь иудеем. В этом прелесть существования. Категорически не желаю, чтобы меня попрекали вчерашними поступками или высказываниями. Вчера Гусятников был другим, он минуту назад был другим, он через минуту опять станет другим! Он каждый раз другой. Ведь он невероятно загадочное существо! Именно в этом замечательная интрига жизни. Неужели ее смысл в том, чтобы Иван Степанович каждый день был – а живем мы в сознательном возрасте около двадцати тысяч дней – одним и тем же? Всю жизнь твердить, что Бог и никто другой сотворил мир или что я не могу изменять жене, потому что венчался в церкви? Что человек произошел от обезьяны или что американцы - дурни, потому как считают, будто Швейцария это фабрика по выпуску сыра, а не страна, которой около семисот лет? А россияне очень агрессивны, потому что на пляже под солнцем пьют теплую водку? У меня вызывает смех, когда я наблюдаю за людьми, которые перед едой молятся. Другой раз самого тянет помолиться, на груди полумесяц поносить. Я открыто хохочу, когда встречаю женщин в чадре или мужчин с косами и в кипе. В иной день самого тянет переодеться. Чудак! И в этом моя прелесть! Я как раз от такой сумбурной карусели неприкаянности испытываю кайф, и главное, никого не понуждаю следовать моим принципам. Сегодня я приверженец одного, завтра – любитель, почитатель другого. Один час я злой, другой – добрый, хороший, позже никакой. То до беспамятства влюбленный в самого себя, то люто ненавидящий Ивана Степановича. Ведь сам мир призрачен, поэтому моему воображению приходится рисовать его в столь фантастических формах. Только в таких вольных упражнениях духа может истинно развиваться разум. А кой толк ежедневно бить челом, читать заученные псалмы или целовать иконы? Сознание Гусятникова, да, видимо, и многих других, значительно шире, чем сюжеты Евангелия! Чем литые строчки Библии! Чем конституции и национальные гимны. Что этот таджик ко мне так пристал? Упрекает! Я вовсе не силой хочу заставить его есть свинину. Я лишь дьявольским приемом соблазняю: мне жутко хочется знать, проснется ли в нем свободный человек - тип, похожий на меня. Тут без дьявольщины никак не обойтись. Что, готов даже помереть? Пока, дружище! Пока! Как я не хочу стать преградой продолжению рода человеческого, так и категорически не желаю притормаживать самоубийц. У каждого из нас исключительно своя дорога! Зачем вмешиваться в этот таинственный путь? Но что же ему ответить? А вот ничего! Пройду мимо с высоко поднятой головой».

Иван Степанович так и поступил - и уже через несколько минут был в четвертом бараке. Встреча с чревоугодниками сулила остросюжетную драму. А мысль, что цивилизованный человек способен на необыкновенные зверства, по своей жестокости превосходящие фантазии варваров, наполнила его сердце безмерным любопытством. «Неужели смогу? Не дрогнет воля показать им, на что способен Иван Гусятников? - проносилось у него в голове. – Измышления святой инквизиции должны показаться детскими забавами. Я же с особенной идеей тороплюсь!» Впрочем, открывая дверь, он заставил себя проявить спокойствие. Порок чревоугодия всегда вызывал у него смешанные чувства. И он решил провести эксперимент, чтобы до конца понять: возможно ли воспитать в людях страстную прожорливость или всему виною заложенный в них генетический код и отсутствие в сознании каких-либо маячков для самосовершенствования. Перед ним возникла неожиданная картина: трое доходяг сидели за столом, на котором возвышалась многоярусная пирамида тарелок с яствами. Впрочем, худые мрачные мужички смотрели на неимоверное изобилие гастрономических деликатесов с презрительным сожалением. Изысканная снедь не вызывала у них никакого аппетита. Стол был окружен металлической сеткой высотой около полутора метров. За первой оградой находились голодные псы. Семь крупных дворняг, одурманенные ароматами поварского искусства, виляя хвостами, зычно скулили. За собачьим кольцом поднимался второй круг ограды. Здесь у сетки, прижавшись к ней лицом, изнывали от голода пять толстяков. Они издавали хриплые звуки, похожие на те, которые по утрам слышны у клеток хищников столичного зоопарка в Грузинах. Господин Гусятников запретил старосте «Римушкина» давать им еду. Третьи сутки они ничего не ели, а их яростные взгляды круглосуточно упирались в несметные блюда и лакомства. Но не только вид деликатесов, до которых нельзя было дотянуться, травмировал их сознание: гастрономические ароматы злили их никак не меньше. Иван Степанович установил здесь порядок, который, кроме него и старосты, никто не знал. Чтобы возбудить у чревоугодников лютое бешенство, а затем понаблюдать, с какой скоростью будут рушиться остатки их здравомыслия, он ввел в бараке меню Гулага. Две поллитровые кружки воды ежедневно, каждый четвертый день два клубня картофеля и головка репчатого лука, а каждый пятый три ложки сырой фасоли и голая говяжья кость. Для пущего издевательства каждую пятницу разрешил подбрасывать им пять накануне забитых крыс, а по субботам – охапки свежей крапивы. «На какой день они начнут все это есть? И не просто заглатывать, а смакуя, с аппетитом тщательно пережевывать, закатывая от удовольствия глаза? – этот вопрос интриговал Гусятникова. – Интересно понаблюдать, как один станет отнимать у другого «свою долю» крысиного мяса, с потрохами запихивать ее в рот, делить хвост или вырывать из зубов жгучую крапиву. А вдруг они станут поедать друг друга? – сконфузившись, неожиданно подумал Иван Степанович. – Брррр! Конгью! Конгью! (Сноска: с китайского «ужас»). Хотя как это «брррр»? Чего я испугался? Мне-то как раз это и надо спровоцировать, чтобы своей цели добиться. Что же тогда во мне необычного, сверхчеловеческого, если даже такой вялый, пошловатый сюжет вызывает отвращение? Необходимо каким-то ухищрением стимулировать обжор, вызывать у них аппетит по отношению к себе подобным. Разбудить в каждом из них маниакальные чувства антропофага. Но как? Ответ прост: если есть мозги, значит, что-то придумаю. Ведь человек такое мерзкое существо! Гадкое! Гадкое! И я, изобретатель этой жуткой уловки, и они, клюнувшие на наживку, которая вызовет неотвратимое желание отобедать соседом по «Римушкину». А пока здесь делать нечего. Спектакль только начинается, и, откровенно сказать, совсем неплохо. Необходимо лишь продумать, каким образом вызвать у них то самое чувство, которое обострит канву интриги четвертого барака. Но я забыл о первом круге, о ганджоу! (Сноска: Китайск. «дистрофики»). Необходимо взглянуть на них, чтобы обогатиться новым сценарием извращения. Условие оплаты рабочего дня в круге первом - поедание десяти блюд. Не увеличить ли норму до пятнадцати? –«Эй, комендант, сколько блюд едят твои доходяги?» - «Больше пяти пока не поднимаются. Лишь один сегодня до семи добрался». –«Что, за три рабочих дня они ни копейки не заработали? Сегодня же прибавляй зарплату и увеличивай норму обязательного рациона. Будем платить им не три, а пять долларов в день премиальных. Но теперь необходимо съедать пятнадцать полных тарелок. А тот, кто не выполняет указания, зарплату не получает. Его секут розгами. Сам будешь наказывать».

Теперь я направлюсь в седьмой барак, к убийцам. Взглянем на Григория Ильича Проклова и его почтенное окружение. Чем озадачено их буйное сознание? Неужели они уже точат ножи или даже пустили их в ход и потекла кровь? А наблюдать за страданием себе подобных для злодеев пир души. У них она своя, людоедская, надо приглядеться к ним, понять, что можно найти в них интересного. Ведь убивцев-то немало, около десятой части процента от всего населения, а это более семи миллионов извергов. Сила может оказаться несокрушимая! Вот и родилась неожиданная мысль - объединить их всех. Впрочем, я тут же пожелал продвинуться в этих размышлениях значительно дальше. Не поддерживать этносы необходимо, а разрушать нации, уничтожать все, что есть в человеке национального. Совершенно непонятно, что такое национальность? Это - этнические корни и ощущение себя «кем-то» или знание языка, культуры и места жительства? Тут можно спорить до хрипоты. Но в новом глобальном миропорядке необходимо создавать государства по абсолютно другому принципу. Не этнос, не культура, не мировоззрение, не язык должны лечь в основу общественных образований, а единственный и справедливый критерий – принцип идентичности генетической программы. Естественный отбор по-настоящему восторжествовал бы, конкуренция генетических ансамблей обрела бы эффективные формы, а лозунги грели бы сердца: «Душегубы всех стран, соединяйтесь!» Или: «Чревоугодники поселяются на 52-й широте и 27-й долготе»; «Сексоманы создают государство на берегах Азовского и Черного морей!»; «Плуты расквартировываются между Волгой, Доном и Окой!» Или: «Политикам выделяются земли в Предуралье!»; «Наркоманы поселяются в Краснодарском крае». Военные конфликты получили бы логический смысл. Люди одной программы воюют с людьми другой. В этих схватках проглядывалась бы основная идея эволюции. Изверги нападали бы на чревоугодников, наркоманы вступали в смертельную схватку с плутами, политики сходились в драке с извращенцами, безбожники осаждали верующих. Внутри новых общественных структур нельзя было бы встретить отступников, здесь все слепо верили бы в свои идеалы, свято хранили бы верность собственным наследственным кодам. Именно так, в ходе битв между людскими программами, скорее всего сможет возникнуть совершенно новое существо. Попробовать этот сценарий в «Римушкине?» Барак на барак? Носители одного греха на приверженцев другого? Пожалуй, любопытно, очень любопытно, но не сразу необходимо столкнуть их, а лишь во второй части. Первая ведь уже набирает неистовую силу, предвосхищает занимательное зрелище. Теперь с огромным интересом открываю дверь к душегубам. Что у них, как? Кто кого съел, убил, расчленил? Одна жертва, две, три? Может, это уже не жилое помещение, а камера пыток или часовня убиенных?»

Но к своему удивлению господин Гусятников застал в доме умиротворяющую картину. Один спал, двое с ленцой передвигали шахматные фигуры, кто-то играл на гармонике, а трое со скучными лицами смотрели телевизор. В спящем на диване человеке Иван Степанович признал Григория Проклова. «У этого дьявола сон ангела, - удивленно подумал владелец поместья. – Какое несоответствие между умиротворенным выражением лица и демоническим нравом. Это наиболее яркий пример бесовской маски. Интересно, что ему сейчас снится? Идиллия извращения? Опоэтизированное убиение младенцев? А может быть, даже расчленение самого Ивана Гусятникова? Что если он действительно именно об этом сейчас грезит? И радуется, радуется видению в своем сне? Мечтает свежевать меня, рассечь вдоль позвоночника, разрубить на порционные шайбы бедра? Обжарить мои ребрышки? Вот сволочь тюремная… Пораженный этими неожиданными мыслями, я, естественно, всерьез оскорбился. Мне даже захотелось врезать по его блаженной роже, чтобы дать этому негодяю понять – такого позорного надругательства над собой я никогда не допущу. А вдруг да и разрешу? И не так чтобы совсем немного, а позволю все, на что посягнет чужая безрассудная воля? Кто знает, кто знает? Впрочем, мой разум как быстро вскипел, так моментально и остыл, даже спину прошибло холодом. И я уже размышлял совсем о другом: Григорий Проклов должен стать моей главной жертвой. Насмотрюсь на его извращения и теми же приемами, но с большей ретивостью начну измываться над ним. Ох, быстрее бы пробил этот час! Как хочется разобраться - на что я готов в своих крайностях? Очень важно знать самого себя, понять, есть ли хоть какой-то рубеж, черта, за которую я носа сунуть не смогу. Я, Гусятников, и остановлюсь? Возможно ли такое? Неужели есть что-то, способное действительно притормозить меня, заставить услышать зов морали: «Стой, Иван Степанович, куда это тебя заносит? Не годится! Срочно вернись в рамки допустимого!» Или меня парализуют религиозные постулаты? Смутят традиции массовой культуры? Запротестует генная комбинация перед разгулом страсти? Напугает уголовный кодекс? Вспомнятся нравоучения бабушки о благородстве? Ох, провериться бы надо на сверхчеловеческое! Да скорее, Гусятников! Чтобы потом позволить себе от души порадоваться беспредельной вольности или глубоко огорчиться из-за собственной тривиальной ментальности. А если окажется: способен, но не на всё, а лишь на незначительные проявления чего-то сверхдозволенного, - разве такое горькое признание не вызовет тягу к самоубийству? К плевку в собственное изображение? Для чего жить-то, если признаешь себя незаметным человечком? Чтобы каждый мог пнуть под зад, бросая: «Пошел вон, несчастный!» Правда, раньше даже модно было лепить из себя простодушного, не обремененного сверхзадачами мелкого субъекта. Вон у Гоголя их сколько было. Но сейчас совсем другое время. Нынче в моде «звезды»! И скромный, незадачливый Гусятников никого не заинтересует. Кроме скверного чувства к себе самому ничего это не вызовет! Как раз поэтому необходимо через силу идти на самые дерзкие поступки - чтобы очаровываться собственной личностью. Любить или ненавидеть, но исключительно самого себя! Стать ярчайшей звездой полнейшей вседозволенности. Трепетать перед самим собой. Восхищаться Гусятниковым! Чтобы массы вздрогнули от свершенного действия, а сам я долго любовался сотворенным спектаклем ужаса. И мечтал в следующий раз устроить еще более дерзновенный праздник извращенного разума! Все человечество должно наконец почувствовать на своей физиономии хлесткую пощечину Гусятникова. Нате вам! Нате! Еще не это от меня получите! А то задержались тайные планы Ивана Степановича в дальних нишах сознания. Они терзают меня постоянно, лепят из меня страдальца, жертву несбыточных намерений. От моих арогантных замыслов можно спастись, прячась под столом! Отрекшись от реальности. Но, разве такое местечко меня удовлетворит?» –«Лапский, дай мужикам водки, - бросил помощнику Гусятников. – Взбодри их души, а то они выглядят как пациенты санатория на водах. Когда они в пьяном угаре начнут неистовствовать, размахивать кулаками, разбивать друг другу головы, разнимите их силой. Я хочу понаблюдать за агрессивностью трезвого ума. А после водки фантазии умирают, остается лишь слепая идея. После похмелья в памяти возникает лютая ненависть к обидчику, а порой даже к соседу. Мне это как раз и надо: понаблюдать за извращениями трезвого сознания. Хочу понять, как у них все это начинается и как затем развивается. Народ наш в своей глубинной сущности испорчен. С религией, идеологией или без них - испорчен. Ну, я пошел. Звони мне, и сообщай, как здесь идут дела. Пойду в шестой барак взглянуть на будущих воришек». «Не укради…» - сказал он уже про себя. Такую чисто людскую потребность - и запрещать бедному человеку? Тьфу! Тьфу! Невежды! Что вы о людях знаете? Еще понятно, если отказывать в этом богатому, посягнувшему на чужое добро, но нищему? Обездоленному? Брррр! Ведь ген такого индивида требует кражи, это самый что ни есть защитный рефлекс жизни. В шестом бараке все с высшим образованием. Музыкантша, физик, биолог, бывший дьякон из Киргизии. Они пять дней ни крошки не ели. Такой уговор. Но идет ли искажение личности? И если да, то как? Тайно взгляну в замочную скважину, прислушаюсь о чем говорят. Должны же хоть где-нибудь совершаться какие-то действия. Сколько людей набрал, а скучно! Очень медленно разворачивается интрига. А я в динамике нуждаюсь, в клокоте наваждений».

Заглянув в отверстие замка, он быстро оценил картину: «У музыкантши щеки опали, побледнели, а были розовые. Взгляд растерянный, болезненный, злой. Носится по комнате, последние калории сжигает, а ей бы беречь их, ну сколько выдержит человек без еды? Двадцать пять дней? Тридцать? Если, конечно, не свихнется. Но мне ее не жалко, не жалко! И не потому что я с удовольствием плюю на человеколюбие. Я же эксперимент ставлю. Зная, что давно закончился биогенез, а ныне бурное развитие продолжает ось психогенеза, хочу заглянуть дальше, представить его вектор. Как будет эволюционировать гомо сапиенс. Вот меня и интересует итог задуманного спектакля: взглянуть, кто именно - и обязательно, как именно, – победит: голод или закон нравственности? Рефлекс или библейская заповедь? В какой последовательности начнет ломаться людская психика? Меня это занимает. Определить пик максимального напряжения в противоборстве инстинкта и нравственного кодекса - весьма перспективная идея… А этот физик из Караганды, так быстро бородой оброс, сидит, читает, видно, голод ему нипочем. Необходимо ли так безрассудно фантазировать, чтобы извратить совесть этого физика? Этот вопрос я задаю самому себе. Что я получу в финале: победу или поражение? Его надолго хватит, крупные мясистые уши подчеркивают замкнутость, даже жестокость, а небольшой рот выдает упрямство и неуступчивость характера. Впрочем, нередко случается такое, что в экстремальных условиях они первыми теряют себя и выкидывают что-то невероятное, после чего страх и стыд может охватить любого. Но, конечно, никак не меня! Подождем. Сейчас начнется самое главное. А вот и учительница биологии из Гомеля. Небось изучала влияние урана на почвы полей близ Чернобыля. Мутации грызунов и так далее. Мерещилось ей, что из степных мышей в результате трансгенных изменений в один прекрасный день появятся мамонты, которые в далекой перспективе окажутся новым видом разумных существ. Ведь известно, эволюция пробивалась по каждой антропологической вертикальной линии, и возрастал человек в новом и усложненном образе. От предгоминид к австралопитеку, потом к синантропу, затем к питекантропу, неандертальцу, гомо сапиенсу, а впереди – к космикусу и далее, и далее… И так без конца, до абсолютного разума в абсолютной материи, соединенных в единый божественный образ. А эту даму я не узнаю, не туркменка ли она из Ашхабада? Точно, кажется, она училась в консерватории. Глаза хищницы, и жар от нее исходит, словно кипит вся. Какой продукт в ее сознании варится? Что выплеснется наружу: тарелка борща для собственного потребления или злобные планы мщения Ивану Гусятникову? Очень трогательно, но больше смешно. Смешно, смешно. Она? Против меня что-то задумывает? Восторги, восторги начинают захлестывать меня. Надо же такое придумать! Я подзываю коменданта шестого барака, его имя меня не интересует, я не держу его в голове, для чего мне никчемная информация, и даю команду: «Накрой в столовой барский стол. Завали его изысканными деликатесами, открой пару бутылок первосортного вина, поставь графин водки «Большой», укрась стол экзотическими фруктами и объяви крепостным, что скоро хозяин придет с приятелем поужинать. Потребуй, чтобы моей трапезе не мешали. К накрытому столу никто не должен подходить, но дверь столовой оставь открытой, разлей на пол водки, не скупись, пусть ароматы яств и спирта заполнят гостиную. Мне надо возбудить аппетит, и не простой, а дикий, зверский. Я же останусь за ширмой, мое место сегодня там». –«Прошу прощения, вас ждать? - отчаянным голосом начал комендант. - Вы сядете за стол, или я чего-то не понял?» –«Не твое дело. Выполняй поручение, смотритель, но в столовой чтобы никого из персонала не было. Она должна быть совершенно пуста. Официанты, повара сделают свое дело и пусть дожидаются дальнейших указаний в апартаментах. Danyuan xiuyang! Даньян хуянь (Сноска: с китайск. «Пусть отдохнут после работы»). Если понадобитесь, я сам вызову. А провинившихся наказать розгами. Начинайте накрывать ужин. Да живо!» Иван Степанович подумал, что пора в современный язык вводить лексические формы старой Руси. «С розгами у меня неплохо получилось! Совсем как у административной элиты романовской империи, – мелькнуло у него в голове. - Да, замечательное у нас прошлое, жаль, почти забыто. Если и вспоминают что-то, то совсем недавнее, противоречивое, русско-немецкое. И перебирают в памяти это время как-то особенно громко, без стеснения. А в этих событиях - много неоднозначного. Ведь когда первые крестоносцы дошли до Гроба Господня, они по колено были в крови. Церковь не любит говорить об этих событиях. Но и наши отцы, дошедшие до победы… они тоже по плечи тонули в крови. А мы уже более шести десятилетий все шумно празднуем, забывая, по какому поводу пьем… Я сам не готов заступиться за великое прошлое, выйти на площадь, чтобы пропеть гимны Х1Х веку, но такие песни других ревнителей старины порадовали бы мой слух. Впрочем, лишь мизерной части интеллектуалов придет на ум такая вздорная мысль. Подумаешь, старина! Тьфу! Тьфу! Сегодня мало кто желает заглядывать в царские времена, чтобы ненароком не остаться там навсегда. А не подозрительна ли эта странная боязнь, если она оказывается к тому же и общенациональной? Да и, похоже, не излечимой? Почти европейская, тревожная осторожность! Но они-то боятся вернуться в бедность, а мы чего опасаемся? И вообще, откуда у наших такое обостренное чувство неприятия дней давно минувших? Забыли, что Европу копировать русскому никак нельзя? Сколько поколений об этом постоянно твердят! Я безжалостно наказывал бы любого, кто игнорирует собственную историю! Но сейчас я должен думать совсем о другом. Меня ждут химеры разума. Я тороплюсь встретиться с ворами, придирчиво вглядываться, как моральные устои начнут деформироваться, а академическое образование вовсе не помешает совершать смертные грехи. Я дарую им возможность доказать, что в человеке еще остался нравственный голос, как знак христианской цивилизации. На столе моя собственность, - правда, кулинария, а не ювелирные драгоценности, но моя! Тронуть ее без моего разрешения нельзя! Поднимется ли у них рука на нее? И как скоро это произойдет? Через муки переживаний, через душевные страдания или просто и банально: хап! Хап! Вот что интересно, вот что я так страстно хочу понять, чтобы еще больше убедить себя в правильности своего мировоззрения: человек не заслуживает никакого уважения, и плевать на него с любого расстояния доставляет мне высшее наслаждение. Единственная тайна, вызывающая искреннее любопытство и желание проникнуть в нее, следующая: как уважаемая программа, которая оценивается в неисчезаемом, вечном айкью, оказалась в такой никчемной биологической структуре? Ей и срок-то отмерен семьдесят лет! Плоды возмущенного разума живут тысячелетия, а воспаленной плоти – в закулисных тайнах мутаций - не больше двух-трех поколений, не достигнув нирваны. Должно же быть ясно, наконец, всем, что между разумом и плотью непреодолимая пропасть. Как между восторгом и забвением! Как между мечтой познать мир и желанием как следует высморкаться. Это два абсолютно враждебных друг другу субъекта, которые сосуществуют вместе, но не стали партнерами. Не смогли по-настоящему объединиться в одно целое. У них слишком много непреодолимых противоречий, как в незапланированной встрече будущего и прошлого. Жизни и смерти! Мой эксперимент должен доказать, что я прав! Еще больше убедить меня, что собственное я – нечто совсем другое, чем собственный разум. Потому что «я» состоит из нескольких составляющих и самая большая его часть - в биологии, то есть не в разуме, а он сам тайна, призрак, привидение. Первая составляющая (программа) не сможет в гармонии жить со второй, более того, вторая враждебна первой. Хотя кажется, что разум никак не может быть враждебен собственной плоти. Поэтому результаты эксперимента еще раз подтвердят мое убеждение, что библейские заповеди написаны только для одной программы, для разума. А человек совершенно не цельное существо. У его разума божественное происхождение, а у плоти – дьявольское. Не потому ли большой ум редко кого соблазняет, глубочайшие мысли наводят на массы ипохондрию, а книги корифеев разума пылятся на библиотечных полках? Но тело, сексуальные формы, ядреная плоть будоражат всякого! Индустрии ума не существует, а индустрия секса стремительно растет. Не дьявольские ли это атаки на сознание? Тут я опять торопливо прильнул к замочной скважине, но уже в особом возбуждении, казалось, даже с азартом. Пожалуй, возможность наблюдать за поведением холопов становится для меня высшим на сегодня развлечением. Как они смогут воздерживаться? Насколько у них хватит воли? Ведь необходимо обладать сверхчеловеческими качествами, чтобы не броситься на пищу после нескольких дней голода. В этот момент стало созревать ощущение, что меня может ожидать сюрприз. Знаю же, что в какой-то момент истории на смену неандертальцу вдруг появился человек. Откуда он взялся? Из теней генных мутаций? Из-за кулис универсума? Гипотез предостаточно, однако я верю лишь в собственную версию. Возможно, она несколько экстравагантна. Но это мое дело. Меня охватил какой-то непонятный страх, подсознательное волнение. Щель, в которую я старательно вглядывался, вдруг начала расширяться, обращаясь в огромную смотровую площадку. Это неожиданное превращение чрезвычайно удивило меня. «Что за чудеса?» - мелькнуло в голове. Впрочем, ароматы кулинарных изысков и спиртового букета водки «Большой», адским порывом хлынувшие на меня, моментально удалили из сознания предыдущие сомнения, и мой глаз начал отмечать весьма пикантные подробности поведения крепостных. А именно, весьма странное замешательство, которое постепенно охватывало моих работников. Я поймал себя на мысли, что глумление над человеком доставляет мне хищническое удовольствие. Народ в гостиной явно оживился. Музыкантша прибавила темп ходьбы, а ее взгляд не отрывался от кулинарных изысков. Облик обрел целеустремленность, глаза заблестели, зрачки сузились, кулачки то и дело нервно сжимались и разжимались. «Она ломает в себе какие-то принципы, - ухмыльнулся я про себя. – Давай, давай, открывайся, извлекай наружу звериное начало. От программы свирепой твари не спрячешься». Физик небрежно отбросил книгу - духовная пища больше не интересовала его. И вдруг оказался перед самым входом в столовую, загородив его, словно подсознательно хотел оказаться ближе всех к столу. Глаза у него налились кровью, хрипловатое дыхание участилось, во всем читалась готовность к греховному действию. Чего он ждет? Вперед! Действуй! Видимо, аккумулирует энергию беспринципности. Чтобы принять быстрое решение, человек должен быть абсолютно свободным. Физик лишен этой свободы, у соотечественников, прибывших в Россию из ближнего зарубежья, одни комплексы. Как же далее будут разворачиваться события? Да были ли у него принципы? Yinggai zanhuan! (Сноска. Китайск. «Необходимо подождать»). А бывший дьякон, прежде церковный староста, что это он расплылся в улыбке? С тяжелых его губ еле слышно слетают слова восхищения: «Икорочка и маслице на блюдцах, севрюжка, королевские креветки, и балычок, и окорок, а вон и поросенок, язычок. Чего только нет! Ой-ой! Рог изобилия! Кажется, ни за что на свете не устоять мне перед таким соблазном. А что Боженька? Простит? Простит! Прежде ведь не раз прощал! Впрочем, отрадно даже не то, что он простит, а то, что пока до него дойдет этот мой грешок, он обо мне вовсе забудет. Как я могу сохраниться в его памяти? Меня даже мать родная не помнит, а родной брат, увидев, без остановки чертыхается. Разве можно вспомнить, кто есть раб Тимофей Затулин? Нет, такой памяти не существует, чтобы Тимоху в голове держать, я ведь нередко сам себя забываю. Так что на мелкий грешок я уже почти готов, вот только определиться, с чего начать. Незаметно стащить спинку стерляди? Или ребрышки ягненка, поджаренные на гриле? Может, умыкнуть тарелку заливных телячьих язычков? Чтобы следов не оставлять? А потом и тарелку продать… » «Ну, молодец дьякон, признается, что без церемоний готов во грех войти. Теперь пора взглянуть на Осинкина из Тувы, он дневник ведет, журналист что ли или писатель? - прищурился господин Гусятников. - Что-то не видать его. Пусть каллиграфическим подчерком все старательно опишет, шаг за шагом проследит, каждую вздорную реплику на бумагу положит, сценку за сценкой правдиво занесет на свои страницы. Да, Иван Степанович хитроумно провоцировал человека, с твердым намерением обнажить скрытую за вуалью природную суть, его никчемную программу наизнанку вывернуть! Чтобы вдоволь насмеяться над несовершенством гомо сапиенса. А, вот он, за шкафом! Что вяжет? Да так ловко! Но это не вязка вовсе. Тувинец сплетает в косу длиннющую веревку, в ней уже аж три с небольшим метра. Но для чего? Что за странные фантазии? Не удушиться ли собрался сочинитель? Забавно! Даже захотелось осыпать Осинкина благодарностями. Ведь за таким редким событием воочию понаблюдать не каждому удается. И не просто понаблюдать издали, а вплотную подойти, так сказать, встать лицом к лицу, чтобы фиксировать каждую секунду, как он в петлю влезает и с каким выражением лица это проделывает. Взгляд-то у него каким будет? Бешеный, неистовый, или вялый, отрешенный? Как ему удастся носком оттолкнуть табуретку? А вдруг у него ничего не получится? Застрянет нога или что другое произойдет, и табуретка не опрокинется? Что тогда? Сконфузится ли он, станет ли раздражаться из-за своей неуклюжести? Обвинять табурет в неподатливости, в дурацкой конструкции? А может, замешкается, усомнится в верности последнего движения? Или все будет выглядеть по-деловому, как у гимнаста на чемпионатах, – раз, два и капец! Закряхтит, на губах выступит пена, тело искривят судороги, зрачки окаменеют, и окочурится мой крепостной на собственноручно свитой петле. А в последний момент и пошутить не грех: перед самой смертью, когда воля оставит тувинца, можно сложить его пальцы в дули. Так и повиснет он, обращенный к миру в позе ненависти ко всему человечеству, с дулями в кулачках! Ведь забавно? Забавно, забавно! Вот что еще! Жаль, что в самом начале не додумался, - ухмыльнулся Гусятников, - возможно ведь и другое развитие событий. Может быть, они в голодухе начнут его потихоньку поедать? Вначале кусочек, потом другой, побольше, а чуть позже съедят всего покойника. После семи-десяти дней полного отсутствия пищи это для человека вполне нормально. Что же тут необычного? Во все времена так было! Хочу понаблюдать за этой трапезой. Прислушаться к чавканью, увидеть, как они станут в восторге обсасывать косточки, приговаривая: «А что, совсем неплохо! Даже не думал, что он такой приятный на вкус!» А кто-нибудь даже бросит: «Объеденье! Еще хочу! Дайте добавки!» Но сейчас такому развитию событий нет места, стол завален продуктами. Этот сценарий надо припасти на следующий раз или запустить его у чревоугодников. У меня ощущение, что я успею насладиться и этим сюжетом в полной мере. Впрочем, вернусь обратно в барак номер шесть. Кстати, чем занята учительница из Гомеля? Как ее имя? Почему я ее не вижу? – Гусятников залез в карман пиджака, вынул лист бумаги, развернул его и прочел: -«Екатерина Блохина. Биолог». Биолог? Но где же она? Что она знает о своем предмете? Эй, комендант, - отстранившись от двери, бросил Иван Степанович, - найдите повод и обяжите Блохину находиться в гостиной. Скажите, что я назначил ее охранять сервированный деликатесами стол». –«Она целый день лежит в кровати. Видимо, больна», - шепнул ему комендант барака. –«Симулирует болезнь? Непослушание? Что может быть с человеком на пятый день голода? Я вас спрашиваю? Не на двадцатый, не на тридцатый, а лишь на пятый? Кроме паники в сознании, ничего. Но у нее же высшее образование, она должна знать, что никакой опасности для жизни нет и быть не может. Надо управлять своей психикой. Передайте ей мой наказ: она должна охранять мой ужин, находясь в гостиной». Впрочем, потребность в приказном тоне быстро прошла и я опять уткнулся в свою замочную скважину. Мой разум чувствовал себя при этом комфортно. Казалось, он уселся в удобном кресле перед сценой в театре российской жизни. Угрюмой, но весьма поучительной, убогой, но с избытком страсти. Вдруг вспомнился Ницше: «Вся моя желчь необходима познанию». Действительно, так оно и есть, и я продолжил всматриваться в лица крепостных. Музыкантша еще более осунулась. Взгляд стал яростным, скулы обострились, подбородок вытянулся, она была близка к истерике. Меня ее состояние чрезвычайно заинтересовало, я даже сам попытался отдаться тем чувствам, которые господствовали в ее душе - но тут на глаза опять попался физик. Он стоял у самой двери столовой и то и дело чесал затылок, топал ногами, скалил, как собака, зубы, по-звериному скулил.

Врачи не раз отмечали: панический голод наступает, когда человек начинает осознавать, что получить пищу нет никаких возможностей. Тогда в его сознании происходит сокрушительный разлом. Интеллект под невероятным воздействием биоинстинктов, высвобождающих животное начало, начинает разрушаться и перестает выполнять свои функции. «Но если кто-то думает, что интеллект имеет ту же природу, что весь живой мир планеты Земля, - мелькнуло у Гусятникова, - то я бы унизил это существо самым решительным образом. Он пришел к нам совершенно из другого мира и времени. А здесь был оседлан таинственными силами дикой природы. Впрочем, я уверен, что это ненадолго. Интеллект обязательно вырвется из плена телесной оболочки и понесется покорять необъятную Вселенную. Эта мысль чаще всего приходит мне в голову: как может замечательный разум – выше 130 айкью - быть прописан в таком жалком органическом каземате! В биотюрьме! В варварском теле! Которое всякий раз дает ему понять, что хозяином положения является все же оно. Оно! Бррр! Какая нелепость! Разуму необходимы свобода и пространство, время и скорости, а не яйцеподобная голова в 70 кубических дюймов или, тем невыносимее, - квадратная. Как же оторвать одно от другого? Ужас! Ужас!» Видимо, по этим причинам физик начинал терять рассудок и жалобно скулил? Как одичалый голодный шакал. Казалось, в его жизни наступал самый страшный момент. Ядовитый укол соблазна вызвал адские муки. Руки уже начинали тянуться к столу. Чтобы утолить голод, физику необходимо было сделать к кулинарным изыскам всего два-три шага, но его ноги отказывались слушаться, они словно отреклись от сознания. Единственная преграда, мешавшая броситься на пищу, заключалась в нем самом, в том сковывающем волю страхе, который вызывает глубокие страдания. Стремления вдоволь наесться вступило в схватку с потребностью блюсти нравственный закон, не посягать на недозволенное. Это был непростой поединок, и господин Гусятников с великим удовольствием наблюдал за ним. Но вот его заинтересовал другой персонаж: улыбчивый поп, танцующей походкой приближающийся к столовой. «А этот-то что веселится? Неужели он первый, решивший посягнуть на чужое добро? Так быстро предал христианские заповеди? Прошло-то всего минут тридцать, а где его фундаментальные опоры? Где твердая библейская почва? Где божественное объятие? Забыто или вытеснено голодом, то есть не разумом, а биологической программой?» Ярко вспыхнувшая идея вседозволенности прибавила темп дьячковой походке, без толики смущения он прошмыгнул мимо физика, даже бесцеремонно задел его плечом, не желая обращать на столкновение никакого внимания. Затем подошел к столу, и, не интересуясь мнением соседей по бараку, полностью отдался разгулу обжорства. Дьякон уплетал за обе щеки, громко причмокивая, и время от времени тиздавая даже какой-то особый звук, похожий на глухое мычание. Гусятников оторвал от него взгляд, прикрыл глаза и тихо произнес: «Своей решительностью поп помог мне увидеть самого себя. Именно так поступил бы я сам в подобной ситуации. Пожалуй, даже действовал еще проворней. Я в исступлении опрокинул бы стол, растоптал все блюда ботинками сорок третьего размера, а остатки пищи подбирал с пола и запихивал в рот. В этом сюжете куда больше драматизма - а я постоянно его отыскиваю. Хочу заметить, что еще никогда поступки незнакомцев не проникали так глубоко в мое сознание. Не вызывали подобных углубленных размышлений. Хотя в моей голове не раз рождались еще более безумные и чудовищные затеи. Каким бы скучным, безобразно порядочным, выглядел бы без них мир моего воображения! «Прощайте, грешники, отдаю вам последний салют успокоения, что вы исчезаете!» Я всегда помню эти собственные слова! Они застряли в моей голове как заноза! Но хочется не только промолвить их, а воочию убедиться, что наконец таки состоялся полный исход человеческого вида. Ведь чудо жизни должно наступить! Смотри, смотри! За попом, задерживая шаг, осторожно поплелась музыкантша. Браво! Иди же, детка, торопись! В твоем поступке нет ничего страшного, он весьма типичен для людей. Ты только доказываешь мне то, в чем я уже давно убедился: человек - это полное дерьмо, он не заслуживает никакого уважения. Я говорю не только о тебе или о вас, но прежде всего о самом себе! Вот почему я так хочу ненавидеть и презирать самого Ивана Степановича Гусятникова! Ну и сволочь же этот поганый тип! Так и тянет плевать и плевать в его физиономию! А потом уже в лица всех вас! Браво, браво! Она взяла кусок поросенка, еще ломтик лосося, отпила глоток вина, запихнула в рот ложку икры. Ее лицо стало спокойнее, в глазах мелькнула улыбка. А что физик? Он еще стоит у дверей? Еще ломается? Нет-нет, тоже переступает порог столовой, решился протянуть руку к куску запеченного гуся. Вот и яблоко уже подобрал, теперь тянется к телятинке, наполняет стакан водкой «Большой». Сколько же у него рук? Ну, браво, люди! Эта картина - самое убедительное доказательство, что наша песня в Универсуме спета. Очень скоро мы закончим свое вероломное шествие по этой земле и канем в Лету. А что теперь из-за кулис наблюдать за этим греховным падением? Пора выходить! Полностью открыться наконец. Ведь не все так просто в голове Гусятникова. Я банальные сцены не разыгрываю. Я злодей, я shuyi! (Сноска - с китайск. «чума») А вот и Блохина, биолог. Ах, бледна, ах, еле тащится, ах, ослабла. Но вот ее взгляд упирается в застолье. Она смотрит на обжорство собратьев по коллективному договору с хозяином «Римушкино». Сейчас она громко закричит: «Стойте! Стойте, это же чужое! Господа, отойдите от стола! Меня назначили сторожем! Приказ хозяина! У него деловой ужин! К нему торопится гость! У нас с ним трудовое соглашение, наконец!» Подождем, дадим ей необходимый шанс. Так, вижу, глаза ее загорелись, фигура выпрямилась, наполнилась энергией. Вот она шагнула вперед, а потом побежала в столовую. Ай да молодец Блохина! Пусть что-нибудь и она съест, все вместе подчистят стол, а потом уж я выйду с криком: «Обокрали!» Я приподнялся, размял ноги, сжал несколько раз руки в локтях, салфеткой протер лицо. Опять присмотрелся, как виртуозно работают челюсти грешников, и вошел в гостиную.

«Охрана, - прямо с порога крикнул Гусятников, - меня грабят! Помогите!» Физик выплюнул недожеванные устрицы, растерянно прикрыв их ногой, музыкантша подавилась ребрышками барашка и раскашлялась, дьячок, ухмыляясь, продолжал аппетитно обсасывать спинку поросенка, а биолог Блохина спешно вытерла губы, будто ничего не ела, и опять обмякла, прикинувшись больной. «Что тут происходит? – оскорбленным тоном произнес Иван Степанович. – Я накрыл стол, чтобы поужинать со своим приятелем, а вы что натворили? У меня подписано трудовое соглашение с фирмой «Жирок», нанявшей вас на работу. Вы участвуете в эксперименте, и, кроме воды, вам ничего не дозволено принимать. Я содержу доктора, который следит за вашим состоянием и готов в любую минуту прийти на помощь. Кроме того, я плачу вам совсем не малую зарплату. Что, вам чихать на собственную репутацию? Как с таким багажом грехов можно жить?» «Бес попутал, начальник», - бросил бывший дьяк. При этом он продолжал жевать; жир, собравшийся на его подбородке, блестел и стекал к груди. «А вы что скажете, физик? Я считал вас интеллигентным человеком. Вам, как никому другому, следовало бы знать, на какие только жертвы не идут экспериментаторы для достижения научных результатов. Мое же предложение не было ни унизительным, ни жестоким – откуда же этот вандалов беспредел чревоугодия и воровства? В довольно безобидном опыте вы полностью дискредитировали себя. Сняли маски и обнаружили свое моральное банкротство. Этому не может быть оправдания. Теперь альтернатива у вас простая: петля на шее или шея, обмотанная петлей. Надеюсь, вы меня поняли. От женщин я ждал большей ответственности, благоразумия и стойкости. Но, увы, ошибся… Глубочайшая радость снизошла на вас лишь при самом низком поступке – краже чужой собственности. А я пережил очередное разочарование. Да, теперь я окончательно убежден, что природа наградила людей бракованной, извращенной программой. Вот почему, когда человеку в один и тот же момент предлагаются два противоположных решения, он, как правило, склоняется к худшему. Налицо доказательство разрушительных смещений в симбиозе разума и плоти. И по мере усиления процесса глобализации эта тенденция ускорится. В человеческом материале появляется все больше примитива, создается ощущение, что эволюция притормозилась или круто развернулась вспять. Человек с каким-то мистическим азартом потянулся к потребительской роскоши, окончательно забыл о вечном стремлении к совершенствованию разума. Все больше увлекаясь сиюминутной славой, стал решительно предпочитать наличные дивиденды богатству внутреннего мира. Итак, уважаемые господа холопы! Хочу сообщить вам пренеприятнейшую информацию: все блюда моего застолья были отравлены. Я приготовил их вовсе не для вас, а для своего гостя, который изрядно испортил мои дни гнусными предложениями обустроить «Римушкино». Этот тип был безмерно влюблен в человечество. А мне его восторженные чувства безгранично претили. Что прикажете теперь делать? Оставить вас наедине с предсмертными муками? Признаюсь, что человеческое несчастье меня ни капельки не подавляет, а безмерно радует! Так что будем делать?» Как политика все время тянет к лжи, так и я постоянно нуждаюсь в подтверждении ценности моей античеловечной доктрины. Ненавидеть себя и все человечество так, как ненавижу я, еще не позволял себе ни один тиран или даже самый бешеный людоед. Сколько раз я применял по отношению к себе и другим извращенные пытки, издевательства, глумление, но мне никогда этого не хватало. Мне всегда нужно было еще больше и ярче; и, чтобы вызвать непреходящее ликование души, я старался опуститься еще ниже в своих садистских приемах. По мере развития таких фантазий меня уже интересовало не столько сознание и реакция людей, сколько поведение каждой клетки этого ненавистного существа – Гусятникова. Я мечтал посмеяться над своей и его никчемной сутью, презреть все свои и его крошечные помыслы о счастье. Ох, почему я появился на свет в этом мире? Тьфу, тьфу! Все мерзко, мерзко! Впрочем, вернемся к крепостным. «Что делать-то будем? – надувая щеки, обратился я к ним. - Через тридцать минут начнутся судороги. Вы сами их заслужили, споткнувшись на гладком месте, и обрекли себя на страшные муки. Или смерть для вас не муки вовсе? Может, к этому вы стремились? По лицам вижу, что нет. Они напуганы. Глаза шарят по сторонам, ища защиту. Но ее нет и быть не может. Пока! Впрочем, могу помочь, и не только одному, а всем праведникам. Но вам? Грешникам? Посягнувшим на чужое добро? Опустившимся до банальной кражи ради желудка? Для чего? Чтобы поощрять новые еще более безобразные преступления? Еще глубже убеждаться в низости человеческой натуры? Нет-нет, прощайте, господа холопы. Дабы утешить себя, взгляну на ваши мучения, но только со стороны. Взором случайного свидетеля, которому невдомек: а что, собственно, происходит? Почему это в рвотной массе погибают люди? Не чума ли опять опустилась на род людской? А кстати, где этот писака? Он, вроде, на чердак полез. Не заснул ли он там?» -«А я почти ничего не ела», - попыталась утешить себя биолог Блохина. –«Как это почти ничего? - нервно возразила музыкантша. - Ты всего кролика сожрала, еще кусище козлятины, бочок стерляди и гусиный паштет. Так что не строй из себя невинность». -«Она еще шпинат жевала, а жареные лисички и пирожки с луком и картошкой припрятала в авоське для выноса», - настучал физик. Перед неизбежностью кончины он растерянно озирался, словно искал опору. –«Ведь можно, наверное, меня спасти? - с отчаянием в голосе вскричала Блохина. – Прошу вас вызвать скорую помощь, я не хочу умирать в двадцатипятилетнем возрасте! Умоляю, Иван Степанович! Ваша милость, помогите! Готова служить вам без вознаграждения в любом деле! Простите мои грехи, а Бог простит ваши! Способность прощать – замечательное качество великих людей. Господин Гусятников, а? – ее умоляющий взгляд, казалось, даже озарился надеждой. –«Да-да, мы глупые провинциалы, достойные наказания, но не смерти же? Не смерти же? – испуганно завопила музыкантша, всплеснув руками. – Зовите на помощь! Пошлите за доктором! Должно же быть какое-то противоядие! Наверняка нас можно спасти! Делайте хоть что-нибудь…» -«Я знал, что меня призовет к себе Бог раньше времени, чтобы спросить за отступничество, - в раздумье начал бывший дьякон. – Но лучше явиться к Нему пьяным. Спрос с поклонников Бахуса снижается. Российские прокуроры и судьи со снисхождением выносят приговоры пьяным преступникам. Может, и Он меня простит?…» Дьякон налил себе стакан водки «Большой», залпом выпил ее и тут же опять наполнил стакан. «Спасите меня, Степаныч, ах, боже мой, хозяин, спасите же! – с некоторой робостью начал физик. – Вытащить человека из могилы - такой поступок должен вызывать у каждого необыкновенно возвышенное состояние. Это святая обязанность. Без такого великодушия личность не состоится. Вы со мной не согласны? Как? - Впрочем, он тут же грубо добавил: Хотите избавиться от свидетелей своего преступления? Чтобы мы не смогли рассказать прокурорам о ваших коварных замыслах убить соседа?» –«Клянусь, буду молчать!» - истерически выкрикнула Блохина. «Из меня никто слова не выдавит! Тем более что у нас каждый друг перед другом виноват!» - поторопилась заверить музыкантша. –«А я солгать не смогу… Или все же позволю себе скрыть правду? Позволю или нет? Интересный вопрос! Пока ничего определенного заявить не смогу, у меня всегда в самый последний момент решение само по себе с языка срывается!» - поднося ко рту второй стакан водки, развязно заявил дьякон. «А я хочу поторговаться. Жизнь-то на волоске. Мы подпишем коллективное письмо, в котором снимем с вас любые подозрения. Но для этого вы должны срочно вызвать врачей. Если в течение десяти минут не получим помощь, то в своем обращении мы обвиним исключительно вас в нашей смерти. Вас, вас! Ведь так, дамы и господа, ведь так! Я же общее мнение изволил высказать?» – раскричался озадаченный физик. Весь этот сюжет привел господина Гусятникова в совершенное восхищение. «Я буду хохотать над вашими муками. Хохотать! Хохотать! Вы начнете стонать, просить о помощи, цепляться за свою никчемную жизнь. Извазюканные в рвотной массе, будете ползать у моих ног с жалобными воплями о пощаде, а я стану лишь радоваться вашей гнусной кончине. Возрадуюсь вашей агонии! – Его задиристый голос звучал повелительно, с какой-то яростной издевкой. Тут, впрочем, он сам забеспокоился. «Неужели я в действительности смог бы смеяться, глядя чужой смерти в глаза? Восхищаться, наблюдая, как кто-то дух спускает?– искренне удивился про себя Гусятников. - Страшный ты человек, Иван Степанович! Да человек ли вообще? Но как раз это признание мне от себя нужно, ведь к такого типа существу я стремлюсь. Весьма активно, охотно вынашиваю в себе фантазии и стараюсь с помощью разных практик распалять душу. А потом легко заключаю с самим собой сделку, вызывая в себе ненависть и презрение ко всему окружающему. Это состояние рождает во мне необычайный восторг. Я восхищаюсь всем, что унижает человека. Уже скоро крепостных начнет выворачивать. Надо усилить атаку на их психику». –«Эй вы, выродки, для меня изысканное удовольствие слушать ваши последние стоны, - продолжал господин Гусятников. – Но как человек ума выдающегося я способен на многое, даже на прощение грешников. Так что готов помочь кому-то из вас при одном условии: у меня есть ампула, а в ней спасительный эликсир. Я готовил его для себя. Противоядия хватит только на одного из вас. Но кого?» -«Меня!» - тут же вскричала Блохина. –«Не торопитесь. Дайте сперва сказать об условии. Вы должны будете сами выбрать счастливчика, без постороннего вмешательства. Самостоятельно. На это я отвожу вам двадцать минут. Впрочем, не я, а сильнодействующий яд, сидящий в ваших организмах. Если этого времени вам не хватит, то эликсир окажется невостребованным, спасать будет некого. Итак, отбросьте себялюбие, погасите в себе тщеславие, осознайте невежество и быстрее проявите великодушие – это чрезвычайно редкое качество. А я хочу, много лет мечтаю увидеть это чудо! Явите же его мне! Докажите: в человеке действительно есть что-то необыкновенное, что делает его уникальным существом, а не простой тварью, мало чем отличающейся от крысы или таракана! Еще раз вспомните, что сами виновны в своей горькой судьбе, и, очистившись от порочных замыслов, найдите достойнейшего из вас. Я же гарантирую: противоядие спасет вашего кандидата. Но помните, у меня одна ампула, а у вас лишь двадцать минут. Другой помощи ждать неоткуда». Очень довольный собой, Иван Степанович отошел от холопов, сел на стул и стал дожидаться итогов неожиданного эксперимента.

Наступила гробовая тишина. Первым подал голос дьякон: «Я знаю, что вы меня не выберете, поэтому в последние минуты жизни отдамся водке «Большой». Прекрасный напиток. Чихать мне на все предстоящие ваши дискуссии. Среди вас нет ни одного, кто был бы по-настоящему достоин получить спасительную ампулу». После этих слов он налил стакан водки и смачно выпил. «Кажется, водка – прекрасное вещество, способное снизить действие яда, – продолжал Тимофей Затулин. – Она не раз спасала русского человека, может, и на сей раз не подведет? Во всяком случае, если не спасет, то продлит мое горемычное существование в грезах. Ах, жизнь, пустой звук во Вселенной. После водки еще пуще убеждаешься, что куда страшнее дальше жить, чем помирать, не откладывая в долгий ящик это представление! Ведь почему человек смертен? Пожил, так дай пожить другим! Вот русская премудрость! Это только эгоисты бессмертие вымаливают. А как же с деторождением? Куда новым людям поселяться? Земля небольшая! Всех никак не поместит! Тьфу! Но водка хороша! Налью-ка себе еще!» -«Я самая молодая, меньше всех прожила. Логичнее всего уступить место и дать пожить еще самому младшему, - дрожа, заявила музыкантша. – Я на вас очень надеюсь! Это же справедливо! Рассчитываю, рассчитываю на вашу мудрость! На честность!» - «Какая у меня с тобой разница в возрасте? Два-три года? – злобно воскликнула Блохина. – Это никакая и не разница. Тут необходим другой критерий. Например, национальный. Я вот русская, а вы кто? Физик – явно не славянин, да и ты смуглая, черноволосая, скулы широкие очевидно, что в тебе азиатские следы. А в России только у русских должны быть привилегии на все, а на жизнь в первую очередь. Зачем ты сюда приперлась? Я вот в своей стране, а ты? Красноводск, халаты, тюбетейки, верблюды, песок… Не наше все это. Понимаешь, не наше! Голосуй за меня! И ты, физик, скажи, что согласен, чтобы ампула русской досталась!» -«Не подумаю даже! Я сам русский в десятом поколении…» -«И я русская, русская, - истерически перебила его музыкантша. – Я больше русская, чем все вы… У меня бабушка Молчанова, а ее тетка с Деникиным в супружестве состояла. Что, мало русских барышень с черными волосами и широкими скулами?» -«А фамилия у тебя какая-то тарабарская!» - взвизгнула Блохина. –«Не тарабарская, а чисто русская, - Дуванчикова я, Дуванчикова». –«Была бы Одуванчикова, поверила бы, а дуван, дыван – это же персидский корень. Ты даже не представляешь, что это чужеродное слово означает. Лучше голосуй за меня!» -«Национальность не может определять, кому жить, а кому помирать. Я предлагаю другой критерий, - стараясь перекричать всех, завопил физик. - По уму и знаниям решить этот вопрос надо. Как, а? Кто больше всех знает о мироздании, тому и дадим право на жизнь. Зачем на свете дурью маяться? Итак, в мире глупцов пруд пруди, особенно в нынешней России. Вот ты, пианистка, ну какой от тебя толк русскому народу? Культуре? Науке? Ну сыграешь ты «Собачий вальс», ну споешь песенку про крокодила Гену или этюдом одаришь слушателей. А что еще? Нужна ли такая музыка человечеству? Соловья интересней послушать, к дятлу прислушаться. Или ты, учительница, - тоже мне профессия, оцениваемая нищенской зарплатой в сто долларов в месяц. Даже бюджет знает вам цену! А я помимо того что физик и о Вселенной знаю намного больше, чем вы, еще защитник Отечества. Могу дать в морду любому, кто обидит Россию. Вручите мне ваши голоса и за Россию можете быть спокойны». – «Сам за двести долларов и ночлег устроился к Гусятникову, а воображает, что может принести пользу стране. Вон с дороги, технарь придурковатый, уступи молодой женщине. Я одна из вас способна родить с десяток защитников Отечества», - вскричала в истерике Блохина. –«Прошло пять минут! Осталось пятнадцать! Торопитесь!» - деловым тоном заметил Иван Степанович. «Тимофею Затулину пришла в голову замечательная мысль, - заявил пьянеющий дьякон. – Перед смертью можно не только хорошо напиться, но и потрахаться. Правда, десять минут ограничивают свободу секса. Итак, отдаю свой голос той барышне, которая ляжет передо мной… Ха- ха-ха!» -«Я согласна! - без колебаний крикнула Блохина. Она чуть взбодрилась. - Но у меня возник вопрос к нашему хозяину. Скажите, господин Гусятников, если я получу голос Затулина и он окажется единственным, а другие вообще не получат ничего, то будет ли считаться, что я выиграла? Ведь получится один - ноль! Один - ноль – это тоже победа! Настоящая победа!» - тут она впилась безумными глазами в создателя «Римушкина». Тот почесал затылок, помедлил с ответом и, наконец, без энтузиазма, растягивая слова, бросил: «Похоже, ты права. Придется именно тебе отдать ампулу». –«А я тоже перед ним лягу! – вскричала музыкантша и, мигом приподняв подол, шлепнулась у ног бывшего священнослужителя. –«Я первая согласилась!» - в голос зарыдала биолог. Ей пришлось стаскивать с себя брюки, она нервничала и запаздывала. –«При таком увлекательном развороте недурно и помереть, - ухмыльнулся пьяница. – Кого же выбрать? Ты, Блохина, быстрей снимай бюстгальтер, хоть груди сравню с твоей соперницей». Пока учительница срывала с себя одежду, к попу подбежал физик и взмолился: «Перед смертью попробуй мужика. На том свете рассказывать будешь. Я еще нетронутый. А у баб ты станешь тридцатый или сотый!» Он скинул с себя брюки, встал на колени и лицом уперся в пол. –«Что делать? Никак не пойму… - пробормотал мечтательно Затулин. – Хозяин, а можно я всех их перетрахаю и всем трем отдам свой голос?» -«Ты обладаешь одним голосом, имеешь право отдать его любому, но одному, а поиметь можешь всех или никого». Блохина тут же набросилась на пьяницу, сдернула с него штаны, взяла его сморщенный член в свои руки и повелительно закричала: «Скажи, дорогой, что свой замечательный голос ты эксклюзивно отдаешь мне, Блохиной!» -«Нет, нет, только мне, мне Дуванчиковой! Дуванчиковой! - взревела музыкантша, отталкивая конкурентку. Но ухватиться ей было не за что, сморчок плотно сжимала учительница. –«Прошло десять минут. Осталось столько же!» - тем же беспристрастным тоном бросил Гусятников. Тут на обеих дам завалился физик. Он пытался оттащить конкуренток от Затулина, но женщины били его ногами и истерично кричали. Биологиня пяткой попала ему в глаз, музыкантша головой разбила ему губу. Физик застонал, однако сдаваться не собирался. Раненый, стонущий, он продолжал пробиваться к пьяному дьяку. «Что за безобразная сцена, - вздухал про себя Иван Степанович. - Неужели ради жизни мы запросто растаптываем в себе все плоды цивилизации? Отступаем от своей божественной природы, отказываемся от разума? Биологический страх смерти вытравил в нас гомо сапиенса. А состоялся ли он вообще, человек разумный? Любой свидетель этого позорища поклянется, что человек еще не родился, что ему еще предстоит появиться на белом свете». В этот миг раздался смех Затулина: «Вот не думал, что наступит время, когда мой голос будет оцениваться в человеческую жизнь, что из-за него возникнут ожесточенные драки. Прекрасные минуты переживаю я перед смертью. Не такая она страшная, в чем суждено мне убедиться. Как раз наоборот! Ведь самые лучшие часы жизни я проживаю перед собственной кончиной. Ой, куда это мой член попал? Ха-ха-ха! А, оральный секс. Но с кем? С Блохиной? С Дуванчиковой? Или с физиком? Неужели с физиком? Вот сраму-то! Ой, больно! Да это Блохина! Да-да, она! Но теперь кто-то взял в рот большой палец моей левой ноги. Еще кто-то облизывает мое колено! Хозяин, запоминайте, я отдаю свой голос Блохиной! Уж лучше быстрее помереть, чем терпеть такие домогательства! А может, мой голос вообще никому не отдавать? Ведь секс в такой суматохе, в драке, это самые настоящие муки. Нет, я пообещал тому, кто первый, а перед кончиной слово надо держать! Блохиной! Блохиной!» «Двадцать минут прошло! Победила Блохина. Ей вручается ампула с противоядием», - с брезгливой миной объявил Иван Степанович. Биолог торжествующе подняла руку, выплюнула сморчок партнера, выхватила ампулу, отломила головку и вылила содержимое на пенящийся язычок. «Теперь я буду жить!» - воскликнула она с нагловатой улыбкой. Глаза ее искрились странным озорством. Гусятников прошел к двери, у выхода задержался, взглянул на часы и буркнул себе под нос: «Сейчас должно начаться!» Физик оказался первым, кого стошнило. «Спасите меня! Спасите!» - завопила музыкантша, и тут же понесло и ее. Рвота была очень сильной. Бедолаг выворачивало наизнанку. Физик даже упал лицом в рвотную массу. Дуванчикова еле держалась на ногах, ее плач и стоны прерывались кишечными судорогами. Затулин посмеивался и продолжал глотать водку. Казалось, что этот замечательный напиток его действительно вылечил. Блохина незаметно скрылась за лестницей. «Скверная публика, надо было увеличить порцию яда, чтобы они окочурились по-настоящему. Ведь кроме глинистой ямы, припорошенной грязным городским снегом, я, и весь род людской, ничего другого не заслуживаем. А это так, тяжелое отравление. И больше ничего. Теперь пойду к лгунам. Опять затею игру в шарады, чтобы оказаться окончательно заплеванным. Только где все же наш писака?»

Иван Степанович дал команду Лапскому найти журналиста и переселить его в седьмой барак. «Он мне там больше пригодится», - решил Гусятников. И распорядился: «Передай, чтобы до моего прихода, а буду я часа через три, он начал дискуссию о культурном пространстве Москвы. Я хочу понять, как рождается критика, даже не критика, а ругань, хула. Тема мне безразлична: театр, журналистика, литература, живопись, музыка. Можно все в одной кастрюле. Пусть начинают, чтобы на момент моего прихода пришелся пик полемики. Задача – постичь природу бесстыдного вранья, пошлой зависти и ожесточенной злобы». Про себя он заметил: «Слишком много вокруг меня событий, которые нельзя отнести к реальности. Доказать, что они истинно существовали, невозможно. Поэтому приходится беспрестанно вести поиск таких же нереальных свидетельств. Слава богу, деньги на их покупку пока есть. А без них «истина в подол не упадет», как говорил Ницше.

Он поспешил по выбранному адресу. «Общество перестало обращать внимание на бесчеловечность. Если и слышна критика, то она, как правило, звучит шепотом. Может, поэтому я с таким воодушевлением погружаюсь в нее, надеясь оказаться за метафизическим горизонтом познания?»

Александр Потемкин