Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 10

Семен Семенович засыпал. Но по обыкновению он погружался в сон не совсем обычным образом, а, так сказать, частями. Теперь, например, он никак уже не чувствовал свои конечности, и возникало ощущение, что их вообще нет, что они сами по себе витают неизвестно где, вне его управления. Сократившись наполовину, господин Химушкин вдруг обнаружил, что его член чрезвычайно упруг. Он так беззастенчиво и неуклюже торчал, что порядком смутил его сумеречный рассудок. Но особенно странно было то, что выпирал он как бы даже не из тела С.С. а, казалось, прямо из матраса. А ведь на самом-то деле этот упрямец был плотью Химушкина! Умом необычный москвич это понимал, но чувства преобладали над разумом. Такой оборот чрезвычайно озадачил Семена Семеновича. Он стал размышлять, как это человек, считая себя разумным, не в состоянии участвовать в процессе «изваяния» собственной фигуры. И не только фигуры, но всего организма. Этот телесный придаток к сознанию развивается сам по себе, по неизвестно кем определенной программе. Программе не такой уж глупой, поскольку конечности практически всегда одного размера, волосы растут в одних и тех же местах, на руках и ступнях по пять пальцев и так далее. «Пуще всего обидно, что программа не моя, а чужая, - досадовал С. С. - Зачем мне ее наследовать или одалживать, если она неизвестно чья? Кто именно ее выдумал? Для кого? Да и срабатывает она как-то усредненно. Как будто для одного индивидуума была намечена. Никаких фантазий: темные или светлые волосы, рост 170 – 190, вес 70 – 90; каждый должен есть, пить, и притом регулярно, живет около 70 лет при температуре плюс 9 - 45 градусов. Возникает ощущение, что арендовал я чей-то торс со всеми внутренностями. И не столько взял заочно напрокат, как теперь оказывается, ведь это дело свободного выбора, а кто-то подсунул его мне без малейшего согласования с самой главной инстанцией. То бишь лично с Химушкиным! Как в этих обстоятельствах я смогу свое тело называть своим? Не скажешь же: «Эй, ты, легкое, не дыши полтора часа!» Или: «Плечевой мускул, разрастись до ствола векового дуба!» Уж очень много за меня решает генетический код. Да что много - почти все! Позор! В самом себе себя почти нет! Ни в одном процессе собственного организма я не участвую. Я чужак. Должен принять тело, которое унаследовано из темного прошлого стихийных мутаций. Например, этот неизвестно почему выпирающий упругий орган - ведь я не давал ему никакой команды, я о нем даже и долю секунды не вспомнил. А он торчит. Ну чего ты торчишь, дурень? А мои мерзкие бородавки на голове? А поганое плоскостопие? Или эти покатые, недоразвитые плечи? Или эти подагрические плюсны? А язва желудка? Или мой болезненный свищ на кобчике? Или варикозное расширение вен?.. Тьфу! Лютый враг такого безобразия не сотворил бы! А собственная неподвластная генетическая сила - вот смогла же! Да! Тут я ничем не в состоянии командовать. Лишен малейшей возможности себя изменять. Мастерить из себя субъекта по собственному разумению. О, я бы себя образцово вылепил. Ведь Ван Гог рисовал автопортрет девять месяцев, Достоевский выписывал Мышкина две зимы, Микеланжело ваял Давида три года, Жоржу Бизе понадобилось пять лет, чтобы создать Хосе. Сколько необходимо времени, чтобы сотворить образ Химушкина во плоти? Год, два? Но тут необходимо отметить одно престранное обстоятельство. Сколько бы я ни ополчался на человечество, я все же еще нередко мил самому себе. Значит, не все так окончательно скверно, мои соплеменники или малая часть из них еще могут вызывать во мне симпатии. Ну да, мы не в состоянии выстраивать здание собственного тела, большинство из нас отвратительны на вид и безобразны в поступках, но все же умнее нас еще никого нет. Скромный разум, а заметить его можно, хотя бы под микроскопом. Особенно если взглянуть на род людской с позиций тысячелетий. Мелкими шажками мы начинаем подходить к пониманию того, что оказались на пороге кризиса. Это больше обо мне самом, чем о ком-либо. Вот сейчас я готовлюсь ко сну, усилия затрачиваю, только что-то не получается. Впрочем, я бы охотно предпочел удовольствие заказать пышный траур по собственной персоне и по всему людскому миру. Тьфу! Жалкое создание!»

Тут С.С. еще настойчивее потребовал от себя потерять в забытьи верхние части тела. Ему даже показалось, что уже невозможно извлечь из сознания ощущение собственного организма. Даже пульс, к которому он часто прислушивался, теперь бесследно исчез, легкое сопение прекратилось, на подушке в полной темноте лежала одна, казалось, безжизненная голова с закрытыми глазами, а на матрасе – вытянутый как в столбняке неизвестно откуда взявшийся орган. «Как же мне от него избавиться? - в полудреме взмолился Семен Семенович. – Необходимо лишь заснуть, и эта деталь сотрется из памяти, - заключил он, освобождаясь от некоторого волнения. - Впрочем, комплименты от себя самому себе я слышу все реже, - вернулся Химушкин к прежнему. - А расположение к человечеству тает, медленно превращаясь в совершенно пустой звук. Подлинного понятия о себе самом во мне существовать никак не может. Что такое «я»? Я складываюсь из трех составляющих, где две величины вообще не мои. Что такое «мое тело»? Какое же оно «мое», если мне не подчиняется? Если я его практически не знаю и оно меня не воспринимает как хозяина? Пожелания мои не выполняет, к моим мало-мальским требованиям не прислушивается. Я хочу жить, а ген смерти уводит меня в загробную жизнь. Я хлопочу, стремясь избавиться от базедовой болезни, а она тянет меня в могилу. Я мечтаю быть мужчиной, а меня поместили в чужое женское тело. Я хотел сохранить здоровые зубы, а приходится довольствоваться дешевыми протезами, да еще с нарушенным прикусом. Да! Ничто не может быть однородным, если не составляет единого свойства. Или «мои» инстинкты? Да какие они мои, если часто работают против воли. И чаще во вред Химушкину! Хотя бы этот упрямый телесный орган, неизвестно почему не выброшенный из сознания, а торчащий на матрасе. Кто же сделал его таким упругим и совершенно неуместным для нынешнего состояния моего сознания? «Свой» совершенно дурацкий инстинкт! Именно инстинкт дал ему такую безответственную команду. Но почему без моего ведома? Почему силой своего разума я не могу ее отменить? Я все больше убеждаюсь, что тело, инстинкты и разум соединились у меня самым неестественным образом. На самом деле лишь разум можно считать собственным. Представлю, что я вдруг потерял тело и мне позволили выбрать любое другое по моему усмотрению. Неужели огорчусь? Нет! Возрадуюсь! Самым невероятным образом возрадуюсь. Первое обольщение окажется самым человеческим: ищи, что душе угодно. Ведь я, как и все, поражен этим недугом: без хлопот и денег пытаться найти счастье в жизни. Второй соблазн окажется сверхсильным: а не лучше ли засидеться в бестелье, якобы в мучительных и бескомпромиссных поисках своей физической части, постоянно выбирая для себя что-то особенное? А на самом деле и не пытаться это найти, довольствуясь собственным образом лишь в сознании. Вся суть жизни моей диктует этот путь. Мое рождение окутано тайной симбиоза яйцеклетки и молекулы спермы. Разум эту стихийную карусель воспринимает. Но какой ужас происходит дальше - здравый ум пошатнется! Мое созревание происходило в биооболочке Евгении Александровны, моей матушки. По соседству с прямой кишкой и мочевым пузырем, выводящим шлаки из организма. Ничего себе соседство с клозетом в самом начале жизни! Мне, таким образом, дают понять, что я всегда буду рядом с дерьмом. И другого места себе никогда не найду. Но по сравнению с тайной рождения, не вызывающей особых протестов, смерть выглядит просто вопиющей по своей адской технологии. Надо почему-то обязательно сгнить! Не испариться, не улетучиться, не оказаться вдруг облачком, унесенным ветром в таежные дали. Не попасть снова в симбиоз двух составляющих - молекулы спермы и яйцеклетки, а исключительно разложиться в прах, быть съеденным червями. То есть твоя отвратительная биологическая масса сама рождает червей, которые тебя же поедают. Да что за наказание такое - быть дважды съеденным! И за что? За то, что волею нелепого случая ты оказался в этом мире. Поэтому у меня нет никакого уважения ни к Семену Прокофьевичу, ни к Евгении Александровне Химушкиным. А когда в Сандуновских банях еще в отрочестве я увидел отцовский инструмент, которому, оказалось, обязан своим рождением, то поразился до безумия. Неужели кто-то всерьез думает, что таким крантиком можно сотворить чудо? Сами подумайте: какое тут может возникнуть таинство? А как же без него? Ведь настоящий разум без таинства никак не состоится. Если бы мне заранее сказали, что с его помощью я увижу белый свет, я бы категорически отказался принять столь нелестное предложение. Только отъявленные эгоисты способны на секс! Поэтому разлука с родителями не причиняет мне никаких огорчений! Да! За их минутное удовольствие в кровати я должен расплачивается дискомфортом всю жизнь. Тьфу! Но самое смешное, в смысле абсурдное, что ни один родитель не помнит этот свой самый продуктивный залп, приведший к зачатию. Все происходит на самом низком, примитивном уровне. Без малейшего участия разума. А то, что создается без него, может ли быть поистине замечательным? Нет! Помимо этого тут имеется еще одна насмешка над человеком: один насилует другого, и рождается ребенок с упрямыми претензиями быть счастливым. Как, а? Парадокс слепой природы! Еще раз хочу вспомнить великолепного Шопенгауэра: «Лучшая судьба не быть рожденным». Но, к моему великому изумлению, самое странное, пожалуй, глупое, что я не выхожу на баррикады, не замечаю других протестующих. Напрашивается однозначный вывод: какое содержание в сознании – такой и Семен Семенович! И неважно, в какой субстанции. Да и нужна ли она вообще, при таком вопиющем исходе? Тем паче биологическая упаковка, легкоранимая и по чужому проекту созданная? Устрашенный именно этими мыслями, я однозначно решил не иметь прямых детей. Я лишь, по примеру впавшего в безумие Мопассана, когда мочусь на газончике, обязательно выговорю заклинание: «Тут вырастут маленькие Химушкины». Но чаще даже в этих случаях с языка слетает украинская мова: «Тут виростуть маленькi Химушкини». И этого мне достаточно. Я не позволю, чтобы мой ребенок рождался в чреве. Дайте мне контейнер из любых сплавов, но избавьте от живота женщины. Поэтому с самой молодости я отрекся от половых контактов, чтобы не испытывать собственное удовольствие в обмен на депрессивное душевное состояние своего отпрыска. Ведь лишь собственный разум должен определить, каким быть Химушкину или Химушкиным. Один захочет оказаться гигантом, другой мелким человечком. Третий пожелает менять архитектуру тела согласно состоянию сознания. А какое количество нашего брата мечтает переселиться в образ кошечки, орла, паучка, тигра, в сосновую шишку или маковую головку? Вот давеча я сам размечтался стать зернышком. Лихо отказался от себя. Неплохо все вышло, даже изрядное удовольствие получил. Отказ от самого себя, точнее от своей роковой оболочки, какая это, на первый взгляд, нелепость! А сколько неописуемого восторга испытал я в лунке пахотной земли! Да! Перемещаться в совершенно неожиданные предметы - отменное состояние разума. Я уже давно мечтаю, планы ежедневно вынашиваю - записать бы свой мозг на электронный носитель, на этакий крохотный чип, и переставлять себя куда угодно. Хоть в воробушка. Или в экскаватор, или в клопа. Чтобы лучше понять, что это за существа, живущие, работающие рядом. Несомненно, такое перемещение много даст. Поймешь земной мир в его истинной сути. Еще Петр Первый похожий эксперимент начинал. Он то плотником станет, то литейщиком, потом вдруг опять царем, а немного погодя амстердамцем-жестянщиком или дровосеком, или английским адмиралом. Ну, а господин Химушкин пожелал пойти дальше. Я хочу не только в другом человеке прятаться и отсюда осмотреться, понять, что к чему. Я мечтаю каждую тварь изнутри познать, каждый плод вывернуть. Вот и сейчас меня опять потянуло стать пшеничным зернышком, продолжить с ним путешествие по круговороту. С ним-то интересные метаморфозы происходят. Куда его, бедного, только не заносит! И какое удовольствие – окунуться в поток извращенного разума! Почему этот мир не понимает меня? Но вот началось!» Тут Семен Семенович заметил, что подушки уже нет, упрямец пропал, голова тоже исчезла. Сознание переселилось в зернышко, словно чип разума застрял в нем, а зернышко «уселось» в плотном ряду члеников колосового стержня. Он стал пересчитывать своих соседей. Их оказалось двадцать семь. Стоял зной. Лучи солнца таяли в ослепительном золоте пшеницы. Химушкин почувствовал, что на него сел овод, закрыв своим брюшком от палящего светила. Но прохлады пришелец не принес. С.С. стало совсем невмоготу. В этот момент он заметил, что прямо на него самым злосчастным образом двигался комбайн. «Твердости и терпения мне не занимать, - подумал он, - но лязг этого громилы меня основательно смутил, а овод бросил меня и улетел. Может, опять уйти в Семена Семеновича, переждать уборку урожая? Техника станет на прикол, потом опять вернусь в зерно. А то перетрет меня в порошок эта адская машина. И название у нее не русское – комбайн. Что еще за «байн?» Откуда такое мутное словечко? И верещит это чудовище так, что душа разрывается. Эти мои мысли - не изумительное ли они свидетельство нескончаемой человеческой слабости? Да! Я каждый раз забываю, что моя гибель может стать источником рождения тысячи других Химушкиных. А это умозаключение надо всегда помнить, ведь мировая гармония слагается из противоречивых обстоятельств».

Не успел он принять окончательное решение, как оказался на американских горках: свист, гогот, слезы, турбулентность, и вот влетает Семен Семенович в огромный бункер этого чужеземного агрегата. Успокаивает себя, что теперь станет легче. Но тут обрушивается другая напасть – дышать трудно, всепроникающая пыль и жуткий зной буквально душат. По какому-то небесному повелению Химушкин осматривается, находит свое зернышко слабым, ничем не примечательным, даже каким-то жалким. И эта мысль начинает радовать его. «Я жалок не только в человеческом обличии, я жалок во всех своих превращениях. Это ли не доказательство унизительной людской слабости? К какому иному выводу могут привести размышления о собственном статусе? Доказательство личной никчемности может вызвать восторг - восторг от собственной низости! Да! Жалок я! Ура! Ура! Что другое может в радостном осмыслении мира прокричать Семен Семенович? К чему уверять себя, что ты могуч, если на самом деле ты жалок! Чтобы обмануться, утешиться? Но если врать самому себе в главном, то можно ли не лгать в прочих вопросах? Так сказать, во второстепенных? Уместно вспомнить почти всех наших знаменитых правителей. Ведь ни один из них не остался на скрижалях истории как истинно великий. Почти над всеми посмеиваются, всех ничтожными людишками обзывают. А тех, кто в жизни своей низостью кичился, никчемность свою напоказ выставлял, кто в утехах, страстях погрязал, кто свои грехи и болезни не прятал, а публике напоказ выставлял, тех на постамент ставят. Вначале, проклиная и насмехаясь, разрушали памятники царям и их сановникам. Потом с диким восторгом стали крушить последующих идолов: изваяния большевиков. Но оставались в доброй памяти смущенный длинноносый Гоголь; развалившийся на лавочке пьяный Мусоргский; лежащий в рвотной массе Ницше; бьющийся в эпилептическом припадке с пеной у рта Достоевский; в мучительных судорогах принявшие смерть от нескольких граммов свинца Пушкин и Лермонтов; рвущий на себе волосы в психушке, Врубель; убежавший из дома в великом душевном смятении, и умерший на какой-то забытой богом станции Лев Толстой; расковырявший прыщ на губе и погибший от этого Скрябин… По сей день свет их не меркнет, не рассеивается временем. Вот и созрел вопросик: а смог бы кто-нибудь из истинно великих сынов России управлять государством? А? Мог бы? Например, Чайковский или Булгаков, Чаадаев или Владимир Соловьев, Федор Михайлович или Пушкин? Нет! Никак бы не смог! Как может титанический ум управлять серой безликой массой? Но они же цвет нашей нации, да что нации – всего человечества. Не означают ли эти размышления, что руководитель страны обязательно должен быть серой мышью? Тщедушным человечком с обширным комплексом неполноценности? Если несчастье каждого гражданина такого правителя не подавляет, горькое существование миллионов не трогает за живое (как Гоголя, Достоевского, Некрасова это подавляло и угнетало), - то как можно без великого душевного сопереживания управлять страной? Как можно, понимая, что ты живешь лучше, богаче своих сограждан, не испытывать глубокого чувства вины перед ними? А ведь бесконечные повседневные огорчения чреваты трагедией даже среднего ума. Так что говорить о титаническом разуме! Тут один исход – самоубийство! Видимо, поэтому я, Семен Химушкин, научился считать себя полным ничтожеством. С великой радостью прячусь от реальности во всевозможные предметы и существа. Так легче переносить страдания жизни или вовсе не замечать их. Когда великий Сократ сказал: «Я знаю, что ничего не знаю», - разве не думал он о том же, чем озабочен я? Да! Я жалок! Я ничтожен! И я восхищен этим признанием! Радуюсь своему убогому состоянию, хочу обрести себя не в могуществе, не в обогащении, а в новых формах несчастья и страдания. Только в этом состоянии можно понять истинный смысл жизни! Лишь оно стимул совершенствования мира. Как же при этих моих интеллектуальных комплексах можно управлять мной или ожидать от меня подчинения? Какого-то государственного повиновения, восторга от повышения пенсии на шесть долларов или от партийного призыва силой общественности покончить с коррупцией? Я абсолютно не внемлю официальной риторике и, кроме настойчивой команды собственного разума, никому не подчиняюсь! Да! Лавирую в бюрократической смуте, но не подчиняюсь! Что лично меня особенно умиляет, так это порочнейший сбой в человеческой программе. Они, человеки, с восхищением воспринимают очевидную глупость и мерзость смазливых лиц, но с негодованием и возмущением относятся к фундаментальным проявлениям разума, исходящим от людей с невыразительными лицами. Человеку отталкивающей внешности не позволено ничего, даже нос на публике показывать, а глупец с длинными ресницами, тонкой талией и узкими скулами публично вещает всякий вздор. В глазах людей внешние эффекты значительно превосходят доводы разума. Ох, мне еще многое не нравится, многое в себе противно! Особенно после посещения антикварного салона в Манеже. Я там замечал, как они посмеивались, разглядывая мои уродливые родинки на лысой шишковатой голове. Да! Такой нынче мир! Точнее, он всегда был таковым! Впрочем, пора возвращаться в зернышко, чтобы получить удовольствие от новых превращений. Вспоминаю еще одну мою замечательную особенность: роскошь и шик для меня - яд. А общение с новоиспеченными аристократами и богатеями – невыносимый плен! Я бы среди этой публики и их антуража чувствовал себя узником Освенцима! Как клиенты аукционов Сотби и Кристи никогда не сядут в потрепанный «Москвич», никогда не пригласят меня на ланч или ужин, так и я никогда не польщусь проехаться на «Мазарати» или надеть на себя костюм от «Бриони» и поужинать в «Марио». Ох, шуты! На что посягают? Ведь неудержимая страсть к собственной властной исключительности и долговечности не что иное, как смешное и глупое лицедейство. Да! Но каждому свое! Обветшалый и все же уместный трюизм! Теперь, опять энергично убежав от себя, я прекрасно устроился в кузове грузовичка, который везет пшеницу на элеватор. Трясет. Болит поясница. Дорога длинная. Из расщелин кузова тонкими струйками протекают на грунтовую дорогу мои собратья. Они тонут в дорожной пыли. Какая выпадет им судьба? Видимо, тяжелые покрышки раздавят их или грачи склюют. А может, кто-нибудь еще взойдет будущей весной? Меня же самого потряхивает в верхних слоях кузова. «Вывалюсь или нет?» – эта мысль будоражит меня. Попасть в брюшко птицы - тоже забавное путешествие. Замечательная перспектива - проследить, какая метаморфоза со мной произойдет, как я превращусь в помет, сброшенный с высоты птичьего полета на головы соотечественников. Кажется, все-таки не успеваю вывалиться – грузовичок уже въезжает на весы приемки. Нас взвешивают. Кто-то кричит: «Нюрка, не забудь приписати триста кг пшеницi, це машина бригади Малюшкина. Приписки вiн готiвкою разраховуеться» (Сноска. Перевод: «Нюрка, не забудь приписать триста кг пшеницы, это машина бригады Малюшкина. За приписки он налом платит»). Борт грузовичка поднимается, и нас ссыпают в подвал. Такое ощущение, что попал под сильный град. Меня это вполне устраивает, даже синяков набил. Едва очухался, как пневматика поднимает на верхние этажи. Подул ветерок, потом стал усиливаться, и уже воздушный фонтан сушки подбрасывает меня к потолку. Снова и снова я кувыркаюсь между полом и потолком. Плевна слетает с меня быстро, как одежда перед долгожданным душем. От радостного волнения я дрожу, словно в исступлении. Мне все нравится, я ликую. Это результат того, что я давно свыкся с одиночеством и полюбил его, ведь иначе перемещаться во что бы то ни было оказалось бы невозможно. «Повторите, повторите, - кричу я, - бросайте выше!» Один смеется, другой льет слезы, большинство помалкивают. «А, не разучились рот на замке держать, - осклабился я. – Даже радоваться как следует не могут. А народ свой я знаю! Ах, бедный, бедный народишко! И чем мы только берем, когда случается невзгода? Или они в последние годы так круто изменились? Или все человечество таково! Да! Да! Именно все человечество никакого уважения не заслуживает. В глубоком кризисе оно!» - как-то даже взбодрился я. Тут мне чертовски захотелось получить оплеуху, так сказать, от всех. И не просто ладонью по щекам – раз-два, а как следует, кулаком прямо по роже. Да так, чтобы искры из глаз вылетели. Чтобы из носа кровь потекла, морду перекосило. Чтобы помучился я ужасно за это свое признание. «Нашелся тут в зернохранилище какой-то престранный гусь Химушкин! О человечестве понесло размышлять мужика!», - каждый, кто смог бы подслушать, бросил бы мне. И никакой жалости к себе я бы не испытал. Более того, просил бы поддать еще, да больнее! Помню, как-то три дня во рту крохи не держал. Зашел в рюмочную, денег нет, но надеюсь встретить кого из знакомых. Навязался бы, чтобы угостили. Однако никого не застал, а гляжу, на столике стакан стоит, а в нем на донышке капля апельсинового сока застряла. Ох, и взбаламутила она тогда мое сознание. Я схватил стакан, поднес его ко рту и стал ждать, пока она опустится на язычок. А она, сволочь, скатывалась медленно, словно ее кто-то на ниточке придерживал, чтобы надо мной надсмехаться. Наконец, когда она уже притащилась к самому краю стакана, я такой сильный аромат апельсинов почувствовал, что моментально слизнул ее языком и невероятное удовольствие получил. Показалось, что желудок просто переполнился цитрусами и другими деликатесами. И голод пропал. А всего-то была лишь одна капля! Я это к тому вспомнил, что даже от одного удара по собственной физиономии можно невероятное удовольствие получить. Одурманить себя воображаемым избиением. Едва успел я об этом подумать, как почувствовал на себе чей-то сапог, да такой изношенный, в дырках, что не столько боль меня ошеломила, сколько прелый, ужасающий запах ног. «Ни от одного животного нет такой вони, как от человека», - пронеслось в голове. Но тут я подумал о другом: «Почему мне всегда радостно говорить о себе и о себе подобных в самых низких смыслах? Разойдусь - и понесет меня лить грязь на Семена Семеновича. Какая-то личная особенная прихоть или характерная черта человеческого сознания?» Тут боль стихла, а смрад усилился. Я вдруг увидел себя застрявшим между подошвой сапога и носком какого-то полупьяного верзилы. «Он, похоже, здесь мелкий начальник», - почему-то подумал я. Поскольку я был под сапогом, ни лица, ни его роста я не мог видеть. Но тяжелая поступь подсказывала мне, что это мужчина крупный. Он шагал по зерну хозяйской походкой, не обращая на нас ни малейшего внимания. Когда зерно почти закончилось и на деревянном полу оставались лишь мелкие островки пшеницы, я выскочил из плена, не прилагая для этого никакого усилия. Как бы сам по себе выпал. Не то что мне понравилось заточение в смраде под подошвой, но в своих превращениях я полностью отдаю себя стихии жизни, давно уже поняв, что собственные усилия, направленные на изменение чего-либо, ни к чему хорошему не приводят. Тут между жидкими островками зерен, казалось, я даже несколько растерялся. Но, услышав голос Чудецкой, доносившийся из кухни, прислушался. Настя старалась говорить тихо, тем не менее проекты хрущевских домов, видимо, визировали на Лубянке, поэтому слышимость между стенами была замечательная. Да и слух у меня идеальный, особенно на чужую речь. Наконец, от ее отца я регулярно гонорар получаю, чтобы все знать! Это обстоятельство усилило мою заинтересованность, тем более что поздние ночные звонки были редки. «В Екатеринбурге на два часа раньше. В Москве сейчас полпервого, значит, у них полтретьего утра. Звонок не может быть от родителей. С кем же она говорит? Не с этим ли Дыгало?» Чтобы снять сомнения и очистить сознание от предположений, Химушкин с усердием принялся ловить ее слова… «А она о проблемах смерти рассуждает, квартирантка. Очень сомнительный пассаж - что человек незаменим не только интеллектуально, но личностно. Да подлинным, значимым интеллектом обладают никак не больше пяти процентов от всей нашей неимоверной массы. Все другие смотрят футбол или сидят в пивнушках, а то и дома, у телевизора. Я с такими типами не общаюсь, не вожусь. Избави бог! Да! У них состояние нутра не имеет никакого таинства, а ведь это для меня главное. Оно настолько прозрачно, что нет никакого интереса его изучать. Но как оградить одних от других? Это на первый лишь взгляд они сосуществуют в гармонии. На самом деле между ними глубочайшая пропасть. Есть еще немало типов, видимо, во многом напоминающих меня самого, которые не хотят быть с одними и категорически не признают других. Потому что тем, кто проникает в тайны Вселенной, я сам буду неинтересен. С моими-то знаниями! Нет! Прогонят. Усталым пальцем укажут на выход! Тут я даже подумал, что они, первые, особенные ученые, ко мне будут всегда более непримиримы, чем к простым пустозвонам. Но почему? Может, потому, что меня они считают, говоря лексикой Х1Х века, «разночинцем», а их – собственными «крепостными». Ведь со мной они никакой каши не сварят, а с помощью этих «болельщиков массовой культуры» могут рассчитывать на исправную рабочую силу. Одним введена программа свистеть и радоваться забитому голу, другим – забить гол! Одним дурить публику фанерным голосом, другим - рукоплескать одурачиванию. Так что публичная масса – это роботы, необходимые творцам. Эти даже относятся к массе, к роботам, с милой улыбкой: «Васька, сделай вот это или это… Другого общения нет же! Нет! Тогда почему не робот, не крепостной? Позовет девку, чтобы трахнуть, - и пока! Да! Пока! А что еще сказать или сделать? О чем говорить-то? Я вообще предпочел бы получать оргазм самым невероятным образом. Вот переместился в зернышко, удовольствие великое, и тут же оргазм наступает. Или добился какой-то цели, тоже задрожал в неописуемой радости. Совсем неплохо получать оргазм в виртуальных влечениях. Берешь какое-нибудь крылатое выражение и трахаешь его неустанно.А испытывать оргазм в теле женщины - не роднит ли меня такая вершина полового удовольствия с животным миром? Я же все время подчеркиваю и везде твержу, что Химушкин совершенно другой, и от быка имеет существенные отличия. Ну вот, мои родители испытали оргазм, зачав меня. Предположим, я вырос бы в сиротском доме. Так неужели, познакомившись со мной на улице (а мне было бы уже лет тридцать, и они не знали бы, что я их сын), они испытали бы удовольствие от общения со мной? Нет же! Я своих родителей неплохо знал. После знакомства со мной они облевали бы ближайшие тротуары. Ужас вызвал бы у них такой тип, как Семен Химушкин! Так что радость оргазма не всегда соответствует качеству будущего продукта. Да вообще, в русском народе (как у других, не знаю) понятие «трахать» больше связано с насилием. Недавно услышанный сюжет обстоятельно иллюстрирует это соображение. Освобождается каторжанин. Лет ему около пятидесяти, зрелый, матерый. На киче пробыл около двадцати лет. Встречает братва хлебом и солью. После застолья пора отдыхать. К его кровати подводят обольстительную красотку. Даме уже выдали приличный гонорар. Начинает она за ним ухаживать… Утром друзья встречают своего приятеля. «Ну, как девка?» -«Хороша!» -«Ну, слава богу? Значит, оттрахал?» -«За что?» - «Как за что? Что, не оттрахал?» -«Она никакого повода не давала, чтобы ее, сучку, оттрахать. Очень мило себя вела. Постоянно ухаживала. За что же ее трахать? Если бы она провинилась… Я бы ее такую-сякую…» Как, а? В таких национальных традициях совсем немудрено иметь на этот счет собственное мнение. Ну, я несколько отвлекся от Чудецкой. Что она там? О чем, полуночница болтает? И голос стал у нее напряженный. Ох, не согласен, абсолютно не согласен! Какое еще бессмертие, Чудецкая? Для чего? Ведь умрешь со скуки от вечной жизни. Как раз весь кайф существования в той унизительной форме, которой я придерживаюсь, в обязательной смертности. Я же вижу физиономии столетних долгожителей. Жуть! Не тело, а чучело! Нет! Смерть – это воистину спасение. Не устраивает только технология разложения, ожидающая нас, должно быть нечто другое, таинственное. Тут придумать можно все что угодно. Слава богу, пока голова варит. Кого еще откапывать, воскрешать? О чем это она? Ну, девочка, у тебя совсем крыша поехала. Читаешь много. Необходимо достать оттуда не больше, чем тысячу человек, а остальные кладбища залить толстенным слоем бетона, накрыть, так сказать, саркофагом, чтобы таких страшных мыслей ни у кого больше не возникало. Нас уже около семи миллиардов, а доставать ей придется как минимум еще пятнадцать. Это же двадцать два миллиарда. При минимальном росте населения, возьмем лишь 0,1 процента, население земли будет увеличиваться на 220 миллионов человек в год. Через сто лет нас будет около 50 миллиардов. Через двести - около 150! А через триста, через тысячу… И для чего? Для какой-то абстрактной гуманитарной цели! Какой ужас! Я в этом-то мире не хочу жить, а какие страдания буду испытывать в новых условиях? И не просто страдания на час - бушующий разум растянется на вечность. Господи, как избавить квартирантку от таких страшных, иезуитских мыслей? В этой ее гипотезе мне больше всего может понравиться отсутствие в обществе каких-либо законов. Ну, какой смысл осуждать карманного воришку на три года, а насильника на десять лет, если они бессмертны? Да и какой аргумент можно найти для мотивации добра? Зло будет цениться значительно дороже, так как его практически не останется. Исчезнет главное: боязнь смерти, покушение на жизнь. Да! Абсурдная идея, но любопытная, чтобы воспалить свой разум. Почесать затылок! Возмутиться, наконец, а это весьма полезное состояние. Минутку! Ко мне идет, даже торопится, женщина с совком. Что у нее на уме?» В этот момент Химушкин почувствовал, что его зачерпнул совок. Он попал на самое дно, поэтому видеть ничего не мог. Вместе с другими зернами его понесли в неизвестном направлении. Едва он почувствовал слабый аромат свеженарезанного лука, как оказался в кипящей воде. «Ай! - прокричал Семен Семенович. И ахнул: -Неужели сварят? Тогда надо ожидать необыкновенного путешествия. Ведь варят для того, чтобы съесть, не правда ли? Тут же я вывел восторженное заключение: замаячила замечательная перспектива попасть в желудок человека или даже свиньи. А может, варку пшеницы затеяли рыболовы для наживки на карпа? Рыба отлично на нее клюет. Впрочем, ждать осталось недолго. Я бессовестно на все согласен, меня абсолютно ничто не оскорбит, только бы подольше оставаться в состоянии зернышка, в этой фантастической суете! Чтобы не жгла тоска реальности!» Вода между тем вскипела, и Семен Семенович услышал, как мужской голос заявил: «Хватит, Клава, накладывай. Водка теплеет. Жрать хочется». - «А, - понял Химушкин, - предлагается билет для путешествия по желудку человека. Но почему мое восторженное состояние не нравится соседям? Они окатывают меня злобными, безжалостными насмешками. Может, они узнали, что в моей крови содержится таинственный яд, способствующий вызреванию ненависти к собственной персоне? Боятся отравиться? Да! Христианские моралисты видели перед человеком две дороги – узкий путь праведников, следующих заветам Божьим, и широкую мостовую соблазнов для грешников. Я же для себя определил лишь одну тропинку – постоянное путешествие и перевоплощение. И никакие другие пути меня не интересуют. Так что мне их ехидные физиономии?» Демонстрируя наплевательское отношение к своему окружению, Семен Семенович начал высказывать самые различные пожелания: «Я хочу попасть на тарелку женщины»; «Клавдия, съешьте меня напоследок, чтобы я смог как следует осмотреться в вашем чреве. Меня чрезвычайно интересуют женские внутренности»; «Прошу вас, не пейте водки, я не переношу спиртного»; «Не глотайте меня сразу, женщина, дайте понежиться на вашей десне». Тут господин Химушкин представил себе, как будут тесниться между языком и небом сваренные пшеничные зерна. Как станут они ерзать, чтобы не попасть под жернова коренных зубов, как попытаются уклониться от проникновения в желудок, как станут прятаться под языком, залезать в дырки зубов в надежде, что вызовут плевок и окажутся на свободе. Странная вещь боязнь – она вызывает искушение совершить нечто невероятное. Представив себе эту недостойную возню ради лишних мгновений выживания, Семен Семенович с необыкновенным достоинством, соответствующим его душевному состоянию, стал ждать, когда наконец он попадет за отвислые щеки работницы элеватора. Между тем Клавдия сняла алюминиевую, почерневшую от копоти кастрюльку с электроплитки и стала раскладывать сваренные зерна по мискам. Химушкин, подхваченный черпаком, оказался на самом краю миски. От нее шел острый запах. Так обычно пахнет скисшая капуста. Туманные представления относительно поездки по неведомому маршруту все больше интриговали Семена Семеновича. Он уже не хотел возвращаться в действительность, и ему было совершенно все равно, что с ней стало и существовала ли она вообще. Из памяти она оказалась вычеркнутой. Теперь он думал совсем о другом. «Чтобы не оказаться раздавленным зубами и проглоченным рефлекторным сокращением гортани, необходимо пробраться в самое хитрое место полости рта, надежно спрятавшись за зубом мудрости. Плотно обхватить его и дожидаться последнего глотка Клавдии. Таким образом я окажусь над корневой частью языка. Поскольку она особенно чувствительна к горькому вкусу, вполне возможно, что из-за горечи этот подвижный гибкий мускул не оставит меня без внимания до смешивания со слюной. А перед входом в пищевод слюнные железы окатят меня своим душем». Размышления прервал скребок ложки, которая перенесла его в рот Клавдии. Так С.С. попал в мир лука, чеснока, перца, соли, цемента, железа, композита, фарфора, пластика, керамики, кобальта, хромового сплава, вкусовых сосочков и много чего другого. Ему показалось даже, что здесь представлена вся система Менделеева. Это был музей старых и новых стоматологических технологий. Хромовым сплавом были проложены мостики между пластмассовыми и фарфоровыми коронками, металлом установлены крепежи мостов, цементом и композитом заделаны дырки на изъеденных, разрушившихся зубах, из титана отлиты протезы, из кобальта – штаммы коронок. Вся история упадка и развития отечественного зубного ремесла явилась здесь самым наглядным образом. Семен Семенович даже огорчился, что не успеет изучить работу дантистов разных поколений. Путешествие по телу незнакомой женщины уже нисколько не зависело от него самого. Вот на подстилке из слюны он попадает в пищевод. Вход в трахею закрыт надгортанником. «Жаль, - подумал Химушкин, - я пролечу дальше, минуя легкие. А потребовать, чтобы открыли ворота в трахею, не у кого. Состояние этого органа останется для меня загадкой. Бедная женщина, сама она не способна исследовать собственную легочную материю. Ведь давеча опять вспоминал, що тiло нам зовсiм чуже. Да! Увы!» В этот момент чудаковатый москвич разглядел через стенки пищевода сердце. Ему не хотелось верить, что это именно тот орган, который так восторженно воспевали поэты. «Его можно сравнить с моторчиком пылесоса, - подумал Семен Семенович. – А дуга аорты напоминает переходник для слива использованной воды в старой домашней раковине. Легочный ствол уж очень похож на шланг фена, а нижняя полая вена выглядит словно выхлопная труба автомобиля «Москвич». Левый желудочек напоминает шнек мясорубки, сухожильные хорды – точная копию дюбелей динамомашины. Или нет, их безошибочно можно сравнить с овощным мешком, в который на Усачевском рынке азербайджанцы накладывают купленый товар. Левое предсердие очень походит на красный свекольный плод. Верхнюю полую вену не отличишь от огурцов-корнишонов, мясистые трабекулы – от красной фасоли, межжелудковую перегородку – от молодой морковки. Но Тютчев почему-то пишет:

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…

Сомневаюсь, чтобы он хоть раз видел сердце. Никакой это не инструмент чувствования или объект лирики. А Алексей Толстой замечает:

Весело и горестно сердцу моему,
В очи тебе глядючи, молча слезы лью!

Блок же восклицает: «О нет! Не расколдуешь сердце ты …»

А Фофанов размышлял о нем:

Ум ли ищет оправдания,
Сердце памятью живет.

И еще: «Он слишком горд, чтобы обнаружить нежность, которую чувствовал в сердце»! Ох уж эти поэты! Тоже мне еще романтики! Взглянули бы они на это устройство! Правда, неплохо продуманное, прилично функционирующее, но это же настоящий машинный агрегат. Так что нет в нем и не может быть никаких чувств. Да что с вами, господа? Такое ощущение создается, что между поэтами существует какой-то международный заговор, чтобы исказить суть предмета, создать иллюзию, что в сердце находится кладезь эмоциональной энергии. Будто в нем можно встретить нежность, очарование, ненависть… Нет! Тьфу! Я сам сочинил бы так:

Клапаны сердца болью стучат,
Заслонка ствола перикард перекрыла,
Трабекулы съехали с оси -
К ремонту тянутся венозы!

Или другое:

В смазке нуждается сердце мое,
Выхлоп не тот, ржавеет аорта,
Легочный ствол пропускает масла,
Нужно бежать в С Т О без конца!

Тут он еще раз вспомнил этот овощной мешок, ухмыльнулся навернувшимся строкам и соскользнул дальше в пищевод по длинному, захватывающему пути. Эта дорога, полностью покорившая его, становилась все азартнее. «О, какое это колоссальное, оказывается, удовольствие, - мелькнуло в голове у Химушкина, – в одиночку прокатиться по узкой затемненной тропинке внутренностей. Такое ощущение, что ползешь по коридору, в котором справа и слева комнаты. А овощной мешок особенно позабавил меня. Странно, конечно, что сердце привиделось мне как заурядный бытовой предмет или в другой раз - как моторчик пылесоса. Но мое придирчивое мрачное любопытство не находило в сознании других образов. И заслуженно, заслуженно! Да! В нем нет никакой музыки или поэзии. Оно - неизвестной силой заведенная машина. По чему-то тайному повелению этот биомотор вдруг останавливается. Как же его можно боготворить? А в России традиция задабривать хозяина, - вспомнилось мне. - Может быть, русский человек сознательно ему льстивые слова выговаривает, чтобы вымолить пару лишних дней для проживания? Ведь так, как русский обхаживает хозяина (современный термин «бюрократ»), ни одному иностранцу в голову не придет. От этого «бюрократа» зависит продолжительность жизни каждого, как же не задобрить его, за дополнительные часы собственной жизни? Что-то уж очень много сравнений с этим сердцем. И моторчиком пылесоса прозвал, и овощному мешку уподобил, и «бюрократом» представил… Запутаться можно. Но хватит об этом. Теперь же с особым интересом я решил как следует разглядеть самую крупную железу. Что она такое? Печень находится под куполом диафрагмы, вспомнил я, над чревом. Вот как умно я придумал - последним зернышком в пищевод спрыгнуть. Сверху на меня никто не давит, ногами я встал на плотный поток разжеванных пшеничных зерен, уже вошедших в желудок, а руками крепко уцепился за адвентициальную оболочку пищевода. И ничего особенного тут не увидел. По форме и размерам это перевернутый лыжный ботинок, до глянца начищенный шоколадным кремом. Могла быть печень и каской солдата Антанты, закрывающей сзади шею. От осколков что ли? Но в этих образах для моих размышлений не было ничего интересного. Да! Я нахмурился, разглядывать дальше ничего не стал, как-то автоматически вернулся в себя, и тут же в ушах опять возник голос Чудецкой. Совершенно иные мысли стали заполнять сознание. «Надолго затянулся ее разговор, - пришло мне в голову. - Теперь она говорит о Христе. Помню: «Дела, которые Я творю, и вы сотворите». Давно пытался понять эти слова, но прошлые мысли уже забылись». Химушкин закрыл лицо руками и стал думать - слово за словом, а не потоком мыслей, но разгоряченно и с какой-то внутренней силой. Так обычно говорят о принципиальных вопросах, без академических знаний и подготовки. Конечно, размышления вызвали у С.С. много упреков и возражений. Наивность античного взгляда на человека убеждала его в том, что они достаточно высоко оценивали нас. Впрочем, это мог быть и ход наемных или убежденных имиджмейкеров. Для привлечения простодушных, неграмотных граждан в лоно церкви, обращения их в свою паству, как сегодня, так и во времена зарождения христианства, (да и задолго до него) подобными приемами не гнушались ловцы человеков. Тут Химушкин поймал себя на мысли, что к этим выводам приходил и раньше, еще будучи студентом. «Но надо наконец что-то новое выдать. Ведь Семен Семенович стал уже другим! - настойчиво потребовал он от себя. – Прошло больше тридцать лет, неужели за такой срок никакой другой по-настоящему оригинальной идеи я не смогу сформулировать? Итак, я уже окончательно убежден, что судьба моя с самого рождения, помимо веры или неверия в Бога, предопределена и неотвратима. Да! Именно так-с! Теперь что касается известной евангельской цитаты: «Дела, которые Я творю, и вы сотворите». То есть Он хотел, чтобы человек во всем (во многом) был на Него похож. Да! Понятно! Но что же Он делал такого особенного? К чему призывал помимо неукоснительного соблюдения наставлений? Исцелял? Да! Воскрешал? Да. Поднял из мертвых своего приятеля Лазаря! Но что дальше с этим Лазарем случилось? Он среди нас? С ним можно пообщаться? Взять интервью? Видимо, тоже давно помер! Да и было ли воскрешение? Может, летаргический сон? Но что Он предвидел, что конкретно подсказал, от чего предостерег? Предупредил, что будет уничтожена Помпея? Нет! Оберег людей от холеры или чумы? Нет! От цунами в Индонезии, унесшего сотни тысяч жизней? Нет! Предотвратил ли приход фашистов или большевиков к власти? Нет! Но этот приход стоил около ста миллионов жизней! Что же Он совершил, кроме единичных гуманных деяний, в которых переплетались таинство, чудо и магия? А почему не предвидел, что будет рожден атеист Альберт Эйнштейн, обладавшим божественным разумом? Почему не предрек, что гениальные грешники и безбожники пошлют на ближайшие планеты корабли, начнут осваивать космос, создадут мобильную связь, сделают жизнь на земле более комфортной? Почему не подсказал хотя бы технологию производства туалетной бумаги, чтобы можно было гигиенично справлять нужду? Или одноразовых шприцов - предотвращать многие инфекционные болезни. Кто-то скажет: мелочь, ерунда, что это еще за гусь такой Химушкин, вздумавший от Иисуса Христа подобные деяния ожидать. Ведь именно так скажут! Ну ладно, а - не убий! Так и до него римские и греческие законники писали об этом! Не укради? В любом античном праве этот постулат был записан. Или легенда, что Он воскрес? Для чего же воскрес? А? Чтобы отправиться неизвестно куда и на земле больше не появляться? Как раз по логике человеческого разума, если бы Он воскрес в действительности, то должен был оставаться среди нас, как пример и укор! А тут - воскрес и улизнул! И не просто на пару дней, в отпуск, на лечение после побоев и насилия по приказу Понтия Пилата, а навсегда исчез! На прощание лишь строчки Благой Вести оставил в завещании. А хватит ли их? – Семен Семенович улыбнулся, убежденный, что высказал умную мысль, и с легким головокружением от восторга продолжал: - Но тут у меня другой вопрос возникнет, может, самый главный: если сила Создателя всего и вся действительно сверхмощная, то почему же Он проектирует Химушкина таким несовершенным? Жалким, мало на что способным, ни к чему особенно не пригодным? Почему не лепил Он нас сразу самодостаточными? Живущими не в трущобах, нищете, в болезнях и войнах, а в комфортном, безопасном, творческом мире? С мыслью познавать Вселенную, а не гнаться за денежной массой. Бог дал разум, чтобы человек все сам себе придумывал, открывал, возразят мне. Как бы не так? Мне кажется, именно вопреки воле Создателя (если она вообще существовала) это достаточно примитивное создание все же муравьиными шажками чего-то достигает. Но мой ответ, будет таков: интеллектуальная сила Творца, заложенная лишь в создание Солнечной системы, в десятки биллионов раз выше мизерной силенки, вложенной в акт создания человека. А уж о проекте всей Мега-Вселенной я вообще не говорю: тут соотношение не поддастся вычислению. Это даже не одно и то же, как если бы архитектор крупнейшего здания в Москве, да нет, говорят, в целой Европе, - «Триумф Паласа» на Соколе, под угрозой смерти взялся бы за проектирование бессмысленной песчинки. Да он вообще сошел бы с ума от несоответствия задания и творческих возможностей. Я не могу представить себе разум Создателя, Творца звездного космоса, мега-универсума, но представить себе айкью проектанта человека предположить можно. Поэтому готов с уверенностью эксперта заявить: существо, которое будет иметь выше 500 айкью, легко создаст человека в его нынешних потенциях. Неужели Господь был сам так несовершенен? Никогда не поверю! Ведь уже следующие виды разумных существ земли легко поднимут планку интеллекта до 250-300 айкью. Более того, скажите мне, как такое возможно, чтобы столь невероятной силы разум, которым обладает Создатель, был способен так низко опуститься, можно сказать, даже пасть, чтобы слепить на заброшенной в мега-галактике масенькой планете жалкого человечка? Для чего Ему такое падение? И зачем Ему понадобился такой неэффективный продукт? Какой такой эксперимент, какой мотив смог бы вынудить или вдохновить Создателя прекрасно функционирующей Вселенной структурностью размером в 160 миллиардов световых лет, с необсчитываемым весом и гравитационной силой, смастерить жалкое, несовершенное существо ростом около двух метров и весом около 100 кг? Очень сомнительная версия! Да! Соглашусь, если услышу гипотезу, что человека смастерил Его ученик-двоечник! Или ученик ученика! Ведь другое разумное объяснение невозможно! Зачем же нас изначально создавать порочными - чтобы бороться с присущими программе грехами, что ли? Не мог же Он в самом деле так низко пасть, чтобы заниматься микроскопической пустышкой с амбициями мега-великана. Здесь почти каждый мечтает стать президентом и богатеем, вот предел сладких фантазий человека. Его интересует лишь позиционирование во власти и собственности! Да! Так в чем я могу сегодня убедиться, исходя из Его так называемых пророческих наставлений и требований? После более ста поколений Его физического отсутствия? Хотя, впрочем, мог бы и на час-другой мелькнуть! Все или многие пороки неверующих характерны и для верующих. Более того, нередко атеисты менее грешны, чем служители церкви и члены ее паствы. Разве такое умозаключение не дает основание предположить, что человек как «сын Бога» и Христос как сын Отца-Создателя страдают одними и теми же пороками и обладают одинаковой ментальностью? Если человеку присуще многое Христово, то и самому Христу должно быть присуще много человеческого. И уже совсем в конце по типично химушкинскому, пожалуйста, только без обиняков: а не сказки ли все это Венского леса? Хотя мне, впрочем, все равно. Ваше протестное мнение касательно моих размышлений меня абсолютно не интересует. Ведь я живу исключительно для самого себя, и мир вокруг – это лишь мрачные сцены моего воображения. Но если вы пожелаете влюбиться в меня, стать моими поклонниками или друзьями, то знайте, чтобы не иметь никаких болезненных иллюзий в будущем: Семен Семенович - отъявленный мерзавец и прохвост, дружбу он не терпит, не признает, а в человеке ценит лишь суверенное одиночество. Да! Вот так-с!» В этот момент сознание опять переместило С.С. в пищевод. Печень его совершенно не заинтересовала, и он стал пробираться дальше по тракту желудка. В привратниковой части его окропил пахучий желудочный сок. Химушкину стало тяжело дышать, его познавательные восторги ослабли, желание тщательно осмотреть поджелудочную железу и почки угасло, возникло блаженное ощущение, что он уже ничего не ищет, ничем не интересуется. И Химушкин впал в дремоту. Через минуту, казалось, он по-настоящему спал.

Александр Потемкин