Главные темы

Владимир Личутин «Вышли мы все из народа» (о писателях и не только...) В конце восьмидесятых Горбачёв соберет в Кремле редакторов журналов, среди них окажется и новый «хозяин» «Москвы» Владимир Крупин. И вот, ласково глядя в масляно-гладкое, приветливо-улыбчивое лицо «хозяина» с кровавой метою на лбу, словно бы считывая с тайного масонского знака будущий алгоритм жизни, писатель, этот знаток православия, вдруг возгласит на всю страну: «Михаил Сергеевич, вы для нас как царь!» Горбачёв, которого ничто в жизни уже не могло устыдить и смутить в его тайном замысле разрушения, в котором он позднее публично признается, тут полуотвернулся от неловкости, приятной его сердцу, что-то пробубнил, но зато в глазах Крупина вылилось такое блаженное чувство, словно патриарх Пимен уже помазал отступника и богохульника, близкого друга Маргарет Тэтчер на царствие. 2 отзыва
 

Литпроцесс

Лица

  • Михаил Тарковский
  • Сергей Шаргунов
  • Виктор Астафьев
«...Борька был небольшого роста и худой, но страшно тяжелый и какой-то топырливый, когда надо было грузить его в лодку. К своему телу он относился как к выносливой машине, весь он был перебитый-переломанный, падал пьяным с лесов, ломал ребра, руку, как-то после запоя отнялась у него вся правая сторона и он ходил, как краб, скособоченный, а однажды подавился рыбьей костью и месяц харкал кровью, говоря всем, что "оторвал легкие". Несколько лет назад в Бахту прилетали зубные врачи, и Борька за ведро рыбы заказал у них вставную челюсть. Ему долго обтачивали остатки зубов, мучали примерками, а он, проносив челюсть два дня, выплюнул ее, сказав, что "не пришлась". Так она и лежала у него в запчастях в ящике среди ключей и гаек. Работал он, особенно после запоев, как заведенный, с шести утра до десяти вечера, приговаривая: Бей, ломай, круши, ворочай, Растакой-сякой рабочий! Пилил, тесал, ворочал, все делал быстрыми экономными движениями и всегда ясно видел, что в конце концов должно получиться. На глазах у Андрея он за полчаса сделал из березового полена приклад для одностволки, на котором попросил нарисовать "сохачью бошку". Ее он потом аккуратно вырезал ножичком...»
«...“Отчаянье” — вот это слово! Ничего, кроме отчаяния, не было мне знакомо, пока я бежал по ледяной Москве и она сверкала. Я скалился, задыхаясь, зубы мерзли, но я умывал их паром, пар немного согревал. Проскочил по подземному переходу с одной стороны Тверской на другую, там стал ловить машину. Но машины слиплись в искристый ком. Я подпрыгивал с вытянутой рукой. Башмаки стучали в этой пляске, летние. Тонкий стук не слышен среди пробки — в общем бибиканьи и одиноком улюлюканьи. Разбойный улюлюкающий звук нарастал вместе с кряканьем. Я отскочил, схватившись за столб, и пролетела черная машина. Озаряемая ярким бирюзовым счастьем, она правыми колесами задевала по тротуару. Машина с горячим кусочком власти. Это я промчал мимо себя. Отлепил руку от столба. Побежал. Бежал, взглядывая на пробку, ушибаясь, спутываясь с темными прохожими, иногда выкидывая навстречу машинам (пробка кололась и дробилась) руку, и снова, махнув рукой, бежал. Чернота над городом. Чернота над проводами и вспышками. Огни своим хитрым светом отделяли от черного серое — серый пар гулял под чернотой, серый машинный дым струился. Сами эти огни, разноцветные блески, алые и золотые, казались случайными. Суть же, прямая внешность мира, была такова — черное и серое. И летал невесомый пепел — предтеча снегопада… Это не город был с нарядным центром, но гулкая чаша. И я бежал по дну гулкой чаши. Как правильно было бы напороться грудью на железо! На штык солдата, который (возле Музея революции) проявится из чужого века и, наколов меня, растворится со штыком...» 
 

Последние поступления