Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Сергей Беляков | 

Роман Сенчин: неоконченный портрет в сумерках

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна
И не вижу ни одной знакомой звезды.
Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,
Обернулся
и не смог разглядеть следы.

Но если есть в кармане пачка сигарет,
Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…

Виктор Цой

 

Стилист

Я никогда не любил творчества Романа Сенчина. Трудолюбивый, но небрежный писатель, работающий как будто без черновиков и без корзины для мусора, мне не был интересен. Но события последних двух лет, “Лед под ногами” и “Елтышевы”, изменили расстановку литературных сил. “Елтышевых” называли лучшим романом 2009 года. Редкий обзор обходится без ссылки на Сенчина. Михаил Бойко и Лев Данилкин уже числят Романа Валерьевича в живых классиках. Сравнение с Чеховым из курьеза, из шалости литературного обозревателя превратилось едва ли не в трюизм. Пришлось перечитывать его старые, некогда пропущенные мною рассказы и повести. Что я могу сказать теперь? Признаю, пока другие “подавали надежды” и собирали литературные премии, Сенчин работал, потихоньку двигался “вперед и вверх”.

Сенчина стали ругать те, кто его раньше не замечал. От его прозы исходит “тяжелое полуграмотное дыхание чиновных советских писателей”, –считает Ольга Мартынова1. Творчество Сенчина “является абсолютным нулем художественности”, — утверждает Игорь Фролов, самый последовательный и эмоциональный критик Сенчина. Для Фролова Сенчин вообще не писатель, потому что у него “нет литературного слуха, нет языка”. Обвинения убийственны, между тем Сенчин даже не пытается защититься. Более того, он регулярно поставляет “боеприпасы” своим критикам. Небрежность и литературная глухота — его давние друзья: жена “глянула на мужа извиняющимся взглядом” (“Жилка”). “Давно стали единственными для них эти формы проявления своих чувств” (“Тридцатого декабря”). Писатель почему-то полюбил отглагольные существительные, хотя они противны самой природе русского языка. “Ношение в кармане” ключика и “удержание своего очередного опасного желания” (“Приближаются сумерки”) испортили один из самых тонких психологических рассказов Сенчина. А есть ведь еще “отмечание приезда” (“Чужой”), есть уродливые сочетания “то, что” и “те, что”. Наконец, сам язык Сенчина критики называют и “бледным”, и “стертым”.

Здесь в пору вступиться за писателя. Разнообразие и богатство тропов мало что говорит о писателе, а “бедный” и “стертый” язык вовсе не признак графомана. Игорь Фролов придрался к невинной, в сущности, фразе: “Подобно многим своим сверстникам, Николай Михайлович Елтышев…” Эта фраза не хуже первой фразы из повести “Деньги для Марии”: “Кузьма проснулся оттого, что машина на повороте ослепила его фарами…” Для писателя Сенчина Распутин — предшественник, учитель. Кумир Сенчина рок-музыканта, Виктор Цой и вовсе не стеснялся рифмовать “кино” и “вино”.

Дурной вкус? Возможно, но кто определил, что Валентин Распутин “плохой” писатель, а, скажем, Андрей Битов — “хороший”? Сенчина, наследника советских писателей-реалистов и позднесоветских “чернушников”, нельзя судить по “законам”, подходящим, допустим, эпигонам Саши Соколова, Владимира Набокова или того же Андрея Битова. Это не плохая литература, это другая литература.

Я сам когда-то полагал, что Сенчин даже не пытается работать со стилем. Но однажды прочел в его интервью интересную фразу: “Я пишу на языке 1990-х, а, например, Сергей Минаев — на языке 2000-х. И даже выучи я английский язык, все эти новые термины, писать так я уже не смогу”. Сенчин завидует не признанному “стилисту”, но одиозному автору “масслита”, ищет не красоты, а достоверности. Сергей Минаев плохой писатель, зато он знает разговорный язык столичных яппи.

Стиль должен соответствовать художественному миру писателя, а последний у Сенчина максимально реалистичен, близок “правде жизни”. Как только Сенчин пытается “писать красиво”, его почти всегда постигает неудача. Получается и безвкусно, и смешно: “Февральская капель будоражила, как женщина”. (“Друг человека... История из скорого завтра”).

Типичный герой Сенчина редко говорит изящно и правильно. Его речь может быть корява, как речь героини Петрушевской: “Я же устроила его судьбу очень дешевой ценой”. (Людмила Петрушевская. Свой круг).

Не всякий писатель приносит новый язык. Платоновы не рождаются каждый год. Новый язык — хорошо, но разве ничего не стоят новый смысл, взгляд, интонация? Кто из современников сравнится с автором “Елтышевых” в дотошности описаний, в точности деталей, в достоверности картин быта и нравов? Здесь он абсолютный чемпион. Россию девяностых и нулевых будут изучать по рассказам и повестям Сенчина, как мы изучаем Францию XIX века по романам Оноре де Бальзака и Эмиля Золя.

Герой Сенчина не просто подбросит дров в печку, но не забудет открыть “дверцу топки, где заранее <…> сложены колодцем мелко наколотые полешки, а внутри колодца — щепки и береста…”, Сенчин дотошен и внимателен. Не забудет упомянуть дверь, закрытую на согнутый гвоздик, завешенное одеялом окно, ложку, консервную банку, шелуху от лука. Читатель Сенчина знает, какую водку продавали лет пятнадцать назад в Минусинске, чем пахнет маринованный шашлык в подмосковном пристанционном магазинчике, что ест цепной пес в сибирской деревне. Герой Сенчина пьет не просто “пиво”, а, скажем, “Туборг”, не просто “водку”, “водяру”, но “Серебро Сибири”, “Земскую” или “Колесо фортуны”, не какой-нибудь кефир, а кефир “Пастушок”.

Золотисто-каштановые волосы девушки “собраны в хвост зеленой бархатной резинкой. Продают такие резинки в ларьках — три рубля за пять штук” (“Минус”). По детали виден портрет. Емкость фразы достойна Чехова.

Метафоры и сравнения редки, не вычурны, зато точны: “…Мерзлякову несколько раз доставалось током… каждая жилка сжималась, становилась короткой, отдельной, превращалась в раскаленный трясущийся проводок. И сердце тоже сжималось, не билось уже, а просто тряслось — тряслось мертво и безвольно” (“Постоянное напряжение”).

Сенчин давно, очень давно, стал мастером, но его мастерство мало кто оценил. Многие ли читали его ранний, 1995 года, рассказ “Изобилие”. Своего рода “маленький шедевр”. Форма необычна и как будто вовсе далека от литературы. Перечисление товаров в гастрономе — сыров, колбас, фруктов, сластей, — по-сенчински подробное, на полторы страницы. И диалог из двух фраз в финале. Но в них целая историческая эпоха. “Изобилие” напечатают одиннадцать лет спустя в сборнике “День без числа”. Критика не заметит “Изобилие”, как не заметила “чешущиеся сырые глаза” собаки, — потрясающий эпитет из рассказа “Шайтан”.

Реалист

Сенчин пишет о себе. Не только противники Сенчина, но даже многие друзья верят в этот миф. Действительно, до выхода “Елтышевых” самой известной вещью Сенчина, создавшей ему репутацию “мастера автопсихологической прозы”, была трилогия “Минус” — “Нубук” — “Вперед и вверх на севших батарейках”. Героя зовут “Роман Сенчин”. Содержание почти буквально повторяет биографию автора: бегство из охваченного тувинским национализмом Кызыла, жизнь в умирающей деревне под Минусинском, работа в провинциальном театре, переезд в столицу, Литинститут, брак с Елизаветой Емельяновой (даже имя супруги не изменил!). Если же писатель и давал герою другое имя (“Проект”, “В норе”), сколько-нибудь осведомленный читатель легко узнавал в каком-нибудь “Игоре” или “Сергее” все того же “Романа”.

И все-таки отождествлять Сенчина, московского (давно уже московского) литератора, с монтировщиком декораций из “Минуса”, с продавцом обуви из “Нубука” и даже с героем “Севших батареек” я бы не стал. Герои Сенчина узнаваемы, но не равны своим прототипам. Достоверность и документальность не одно и то же.

Автопсихологическая проза для Сенчина — лишь один из жанров, один из многих. “Таможня” и “Кайф” — физиологические очерки. “Гаврилов” — социальная сатира, остроумная и тонкая. “День без числа”, “Шайтан”, “Иджим” — психологическая проза, “Пакет с картинкой” — на грани психологической прозы и фантастики. Иногда Сенчин далеко уходит от своего “нового реализма”. Два ранних, начала девяностых, “военных” рассказа (“Под сопкой”, “Будни войны”) — творческие неудачи Сенчина. Нет в них ощущения достоверности, нет и “фактуры”. Интереснее мрачные обывательские фантазии, навеянные городскими слухами (“Мясо”, “Очищение”) или фильмами ужасов (“Фильм”). Сенчин пробовал себя и в пропагандистском фельетоне, который отлично бы смотрелся на страницах “Советской России” году в 1996-м (“На пороге”), и в жанре антиутопии (“Инакомыслие”). Есть у Сенчина даже ремейк известного чеховского рассказа (“Попутчик”). А ведь Роман Сенчин еще и критик, основательный и весьма эрудированный. Патентованный реалист, последователь позднесоветской прозы, оказывается, свободно ориентируется в европейской и американской литературе XX века: от Уэллса до Уэльбека, от Жана Жене до Генри Миллера. Прозу Шаргунова часто сравнивали с картинами импрессионистов, но только Сенчин соотнес “Ура!” с полотнами Грабаря и Малявина, а “Как меня зовут?” с картинами Сера.

И все-таки главный жанр Сенчина — социально-психологическая проза. Тщетно Валерия Пустовая будет искать у Сенчина “философскую, доходящую до предельных оснований, мысль”. В прозе Сенчина есть социальные типы, но нет “моделей бытия”, есть истории, но нет схем. “Человек вообще” — абстракция, скучная, пустая. Даже анатомические рисунки не лишены хотя бы некоторых индивидуальных черт. Абстрактными категориями могут оперировать философы, но Сенчин занимается изящной словесностью, а не метафизикой. Его интересует жизнь, а в жизни нет “моделей существования”.

У героев Сенчина есть не только пол и возраст, но и национальность, социальный статус, профессия, жизненный опыт и т.д. Сенчин идет как будто против течения, ведь мало кто из современных прозаиков знает жизнь. Писателей все больше интересуют собственная душа и чужие книги, а какое там у нас тысячелетье на дворе, им не очень-то важно. А вот Сенчину хочется писать “о комбайнере, токаре, физике-ядерщике” или, на худой конец, о преподавателе Литинститута. “Бумажные люди плодят бумажных героев”, — сожалеет Сенчин и упорно пытается преодолеть “филологичность” современной прозы. Впечатляют уже профессии его героев.

Денис Чащин работает в столичной газете (“Лед под ногами”). Хрон — в компании, продающей газировку (“Афинские ночи”). Сергей Юрьевич –пенсионер (“Жилка”). Гаврилов — преподаватель, философ, культуролог, критик (“Гаврилов”). Никита — продавец в бутике (“Конец сезона”). Борис Антонович работает в типографии (“Дочка”). Сергей Стрельников — известный театральный режиссер (“Дочка”). Егоров — заместитель начальника цеха (“В новых реалиях”). Николай Михайлович — капитан милиции (“Елтышевы”). Валентина Викторовна — библиотекарь (“Елтышевы”). Сергей Александрович — водитель-дальнобойщик (“Иджим”). Иван — грузчик (“Наемный рабочий”). Юля — праздная девица (“Еще одна ночь”). И это только главные герои нескольких, выбранных почти наугад, повестей, рассказов, романов! Впрочем, у Сенчина нет, если не считать эпизодических персонажей, армян, чеченцев и даже тувинцев. Нет олигархов и хоть сколько-нибудь богатых бизнесменов, поп-звезд, военных (не отставников), нет рыбаков, моряков. Он их не знает, не видел или еще не успел изучить, а писать “приблизительно”, реконструировать, подобно Маканину, реальность по газетам, по книгам или по чужим рассказам и собственным “соображениям” он не станет. Достоверность прежде всего.

Впрочем, критики, люди городские, образованные и небедные, ставят достоверность под сомнение. Что это за библиотекарь, не читающий книг? Почему Артема Елтышева не отправили учиться в университет? Почему “мент” за тридцать лет службы не завел полезных связей и не сумел пристроиться на тепленьком местечке? Да и трупов многовато, а мотивы убийств как-то недоработаны… Счастливые люди, они не могут себе представить жизнь в нынешней деревне или маленьком городке. Даже криминальную хронику, очевидно, не смотрят, а зря, надо знать, в какой стране мы живем. В одной уральской деревеньке, на машине часа полтора от Екатеринбурга, мужик не смог опохмелиться. Напоследок зашел он в избу к соседке, но жестокосердная старуха отказала в стакане разведенного спирта. Тогда алкаш достал ручную гранату и подорвал себя, по-видимому, в знак протеста. А вы еще к Сенчину придираетесь!

Двадцатилетняя Валерия Пустовая советовала Роману Сенчину поехать в деревню, поближе к целительной почве. Трогательно и смешно. Но то же самое советует Сенчину умудренный опытом Игорь Фролов: “Искренне желаю Роману <…> обосноваться на своей родине, в Сибири, и заняться, наконец, трудом, приносящим результаты, а значит, радость”.

Сенчину этот “приносящий результаты и радость” труд знаком с детства, как знаком “тяжелый, обессиливающий полусон” современной русской деревни, знакомы и люди, что еще в начале девяностых не боялись работы, мечтали зажить “крепко и сытно”, но со временем “растворились в темной деревенской бедности”. Задолго до “Елтышевых” Сенчин написал “Постоянное напряжение”, “Град”, “В норе” и еще многие рассказы, объявленные теперь “новой деревенской прозой”.

Валерия Пустовая отрицает деление на “интеллигенцию” и “простой народ” и приводит в пример Сенчина, который “обновляет” интеллигентское сознание, снимая “народнический невроз разорванной общности”. Да простит меня Пустовая, но все обстоит как раз наоборот. “Народнический невроз” Сенчина мучает: “Мы <…> не знаем ни народ, ни свою страну. Но почему-то мы считаем себя вправе судить о народе, утверждать, что он “гнусен”, взобравшись время от времени на трибуну, призывать его “покаяться” в своих зверствах… Надо признать: народу наши писульки не нужны совершенно, зато нам нужны хлеб и колбаска, тряпочки, обувь, сантехник, электрик, дворник. <…> Мы просто-напросто паразиты…”

Роман Сенчин служил в армии, возделывал огород, ухаживал за скотиной. Позднее начал зарабатывать на жизнь умственным трудом. Он может посмотреть на социальный конфликт с двух сторон. По мнению Сенчина, пропасть между “интеллектуалами” и “народом” (“простыми людьми”, “низовыми”, “шариковыми”) только расширяется. Расширяется под влиянием “социального фашизма” интеллектуалов. Сатирическая повесть “Гаврилов” как раз об одном таком “фашисте”. Станислав Гаврилов с детства испытывал физиологическое отвращение к “низовым”: “Станислав Олегович ярко, до физического ощущения тошноты ярко, запомнил этих нянечек в детском саду, грубых, крикливых теток, ненавидящих свою работу, не стеснявшихся при детишках говорить вопиющие мерзости <…> показывать друг другу жировые складки на бедрах, новые трусы с кружевами”. Ненависть к “быдлу”, к “дрессированным шимпанзе” (даже так!) вдохновляет Гаврилова. Борьба с “шариковыми” приносит ему славу, деньги, успех, но постепенно сводит с ума: “Возле коробки из-под музыкального центра LG скрючилось поросшее коричневатой щетиной двуногое чудовище <…> чудище осторожно приподнималось, продолжая рычать. — Нашел меня! Не забыл… Не простил…”

Тут не интеллигентский невроз, тут предчувствие гражданской войны, пусть пока что и отдаленной.

Сумерки эпохи

У Романа Сенчина вполне советский вкус. Ему нравится советская литература, “с ее многоплановостью, заинтересованностью судьбой человека труда, глубиной подтекста”. А чего только стоит название, которое он дал антологии литературной критики: “Пламя исканий”. Но “советское” и “соцреалистическое” отнюдь не синонимы. Если бы Сенчин родился лет на двадцать раньше, его книги вряд ли прошли цензуру. “Нубук” и “Конец сезона” могли обвинить в “мелкотемье”, “Минус” сочли бы клеветой на советского человека. “Постоянное напряжение” — злостным очернительством образа советской деревни. В СССР никогда бы не напечатали ни “Лед под ногами”, ни “Елтышевых”. Мрачный финал, ощущение безнадежности борьбы, бессмысленности жизни — все это неприемлемо для соцреализма. Соцреализм оптимистичен. Герой может погибнуть, но его дело непременно восторжествует (“Молодая гвардия” Александра Фадеева, фильм “Коммунист” по сценарию Евгения Габриловича). Возможно, Сенчин “пробил” бы в подцензурной печати несколько рассказов, не более того. А для самиздата Сенчин был слишком советским, ему не простили бы вкуса и тона школьного учебника: литература должна “отражать жизнь, сводя к минимуму литературщину”4, “выражать идею, учить, бороться…”5.

Но вот что интересно, в наши дни “советский” писатель Сенчин вовсе не выглядит архаичным. Сенчин — писатель, “созвучный нашей эпохе”, да простит мне читатель этот кондовый советский оборот. Иначе и не скажешь. Михаил Бойко назвал Сенчина “депрессивным мизантропом”6, в глазах литературного обозревателя “Ex libris” это очень-очень большой комплимент. Мизантроп и черный меланхолик сразу признал в Сенчине родственную душу. На самом деле художественный мир Романа Сенчина не черный, ночной, а сумеречный. Он похож на тоскливый осенний день: серое небо, свинцовые тучи и дождь накрапывает, противный такой. В дождливый день хорошо мечтать, некоторые и в самом деле мечтают и пьют водку.

Мир Сенчина населен преимущественно аутсайдерами, неудачниками, нытиками и просто алкоголиками. В его книгах встречаются и люди преуспевающие: тот же Гаврилов или Сергей Стрельников из “Дочки”, даже Андрей из “Персена” и Дэн Чащин из “Льда под ногами” — зажиточные обыватели, у них есть престижная работа, машина, счет в банке. Но почти всех одолевают беспокойство, страх, тоска, отчаяние. Течет время, меняются страхи, для тревоги появляется другой повод. В девяностые герои Сенчина страдали от хронического безденежья, нищеты, бесперспективности и безысходности провинциальной жизни. Герои нулевых все больше ездят на собственных автомобилях, прилично одеваются, снимают дорогих проституток, в магазинах покупают деликатесы, но их жизнь все равно лишена радости и смысла. Рано или поздно героя охватывает экзистенциальный ужас: “Да, я всех напрягаю. Главное — зарабатывать. Зарабатывать и не лезть. Подольше чтоб на работе, потише в кресле, и утром на работу пораньше. Топ-топ до ночи… Хорошо, хорошая жизнь… Было мне двадцать лет — помню. Тридцать — с трудом. Теперь сорок. Во! И чего? Че-го? Сорокет. Потом — полтос. Перспектива <…> прошу позавидовать” (“Сорокет”).

Одни герои переносят депрессию стоически, другие ищут спасения в иллюзии. Герой раннего сенчинского рассказа находит в сугробе мертвецки пьяного друга-художника: “заросшее, серое лицо поднялось с колен
(! — С.Б.). Бессмысленный взгляд мутных глаз, мокрая борода…” Герой спасает друга от вытрезвителя, помогает добраться до жилища, “маленькой черной избушки, вросшей по окна в землю”. Внутри холодная печка, табурет, консервная банка вместо пепельницы, пустые бутылки и картина: “Розовое небо, какие-то пальмы, пароходик, веселая теплая вода…” (“Художник”).

Художник у Сенчина — особый психологический тип, противоположный писателю. Художник не может жить земной реальностью, иллюзорный мир для него — спасение от кошмарного абсурда жизни: “Лучше сумасшедшим быть на все четыре головы, чем абсолютно, постоянно трезвым…” (“Минус”). Все три героя “Афинских ночей”, решившие “предаться разврату” в свободное от работы время, бывшие художники. Проститутки и наркотики или хотя бы мечта о наркотиках и проститутках помогают спастись от ужаса повседневности. Но писатель в спасительную иллюзию не верит, его дело достать ручку и блокнот или ноутбук и фиксировать реальность.

Сенчин стал летописцем эпохи всеобщего разочарования. Времени, когда люди утратили веру в цель и смысл истории, в торжество справедливости, в честность и даже в элементарный порядок. Егоров (“В новых реалиях”) разочаровался в идеалах демократии и либерализма, Денис Чащин и Димыч — в политике, Сергей Александрович (“Иджим”) — в семье, Шайтан — в людях. Разум и логика не могут их спасти, вся надежда на иррациональное, инстинктивное стремление жить, потому что ни цели, ни смысла, ни надежды в этом мире и в эту эпоху нет и быть не может.

Когда же придет настоящий день?

Никогда, мог бы ответить Сенчин.

Есть ли выход?

Нет, его и быть не может. Но “если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо…”

Сергей Беляков