Власть слова

Насколько я понял, эта «дискуссия» на сайте, кажется, «российский писатель», началась в комментариях к критической статье о моём романе, или вообще что-то там было про меня. Вы меня простите, но я имени автора этой критической статьи не запомнил. И про сайт «российского писателя» узнал впервые. И вообще обо всей этой истории узнал только потому, что о ней было упомянуто на сайте Гражданского литературного форума России.

Я понимаю, что подобное невежество не делает мне чести. И я вовсе им не хвалюсь. Просто вот так получилось, что никогда раньше я не знал этого критика, никогда потом не встречал его имени, а ведь он, наверное, какой-то важный человек. И про сайт, который по названию должен быть главным сайтом для всех российских писателей, я тоже не знал. И вообще мало что слышал про организацию «союз писателей России» - ну, есть такая. И всё.

Вы меня простите, я же не настоящий сварщик. То есть, писатель. Тем более, я не критик и не литературовед. Поэтому невежественен. Меня учили на юриста, юристом я работаю. Я вот знаю, например, чем правовая система Великобритании отличается от правовой системы Германии. И сколько частей в Российском Гражданском кодексе я помню, и о чём каждая часть. И даже про историю российского права могу рассказать – от Русской Правды до сегодняшних дней. А про историю писательских организаций мне известно мало. Делились они зачем-то. Наверное, им это было нужно. Может, они как амебы – делением размножаются. Пусть их. Меня в литературе всегда интересовало другое – то есть, сама литература интересовала. Мне и в Липках было хорошо, и с ГЛФ интересно, я и в «Завтра» печатался, и в «Знамени», и Владимир Бондаренко мне друг, и Наталья Иванова – товарищ. Я всех люблю. Если человек любит русскую литературу и болеет душой за Россию – то он мне как брат. Или как сестра. А то, что думают мои братья и сёстры по-разному, так это нормально. Мы же просто – братья и сёстры, а не однояйцевые близнецы.

Я хотел даже предметно и по пунктам разобрать голословность утверждений и необоснованность обвинений. Да передумал. Это же мне надо будет вчитываться. Цитаты выписывать. Не примет Господь такого мученичества – скажет, это ты не за справедливость, а из гордыни только. А прими смиренно. Се, человек, сказал, что ты низок и грешен. Спасибо, добрый человек! Ибо, правда – низок я и грешен перед Господом нашим, да так низок и грешен, как ты, добрый человек, и сам не знаешь, и знать не можешь! Спасибо, добрый человек, что учишь меня смирению!

Но потом я подумал, что такое показное проявление смирения – тоже гордыня. Вот, дескать, какой я смиренный! Почти что святой! А какой я святой? Я не святой вовсе. Поэтому скажу про критика – дурак ты, а не критик!

Вот, теперь баланс восстановлен. И довольно об этом.

Далее, про власть слова. Нужны ли писатели, и что нам всем делать.

Меня что-то не все понимают, а я на разные лады говорю одно и то же. Постараюсь ещё раз. Нужны. Писатели для народа – это как армия.

Народ, который не хочет кормить своих писателей, будет кормить чужих.

Всё врут нам, что наступил новый век, где литература не нужна. Что, мол, рынок. Свобода и всё такое. Копирайт. Маркетинг и Мерчендайзинг. Как демонов не назови, а всё от слова, и святость и подлость. И партийные программы, и рекламные ролики, всё имеет в своей основе – литературу. Нам сказали – не нужна больше литература! А что видим? Видим, что наша литература не нужна. А свято место заняли чужие, в книгах и производных, от школьных учебников до киносценариев.

Значит, всё-таки нужна.

А нас надули. Чтобы мы оставили окопы. Дескать, война закончилась, бросай, мужик винтовку. Мужик винтовку бросил, а немец её подобрал и в спину того мужика штыком заколол.

Вот вам и свободный рынок.

Нету никакого свободного рынка. Нету перемирия. Ни в какой «свободной» стране не прекращается поддержка собственной армии, сельского хозяйства и литературы. Хотя каждая «свободная» страна ратует, чтобы все остальные прекратили поддерживать, дабы не нарушать законов свободы конкуренции и всего такого. Понятно, зачем.

Потому что армия, сельское хозяйство и литература вместе образуют суверенитет нации.

Нужно подробнее объяснить, как? Или понятно?

Думаю, понятно.

А ещё, конечно, немцу хорошо, когда в наших окопах солдатики друг с другом грызутся насмерть. Это очень экономно. Не придётся тратить свой порох.

Про немцев я так, в качестве архетипа. Реальная Германия – моя любимая зарубежная страна. И настоящие немцы – прекрасные люди. И делают для поддержки русской культуры едва ли не больше, чем собственные наши правители. Потому что наши правители – это и есть они, внутренние немцы. Опять зря я назвал их немцами – это для немцев обидно. Да как их назвать? Татарами? Это будет оскорбительно для настоящих российских татар, которые лучшие русские патриоты и государственники. Нету для них слова в русском языке, вот какое дело.

Потому что они нам чужие. Они всем нам чужие – и русским русским, и русским чеченцам, и русским татарам и русским евреям они чужие. Это такая инопланетная нечисть, зараза. И, посмотришь, вроде человек по паспорту русский, и патриот по убеждениям, и член самого русского союза, а рот откроет – оттуда чудище, чужой.

А теперь, от метафизики к простым земным материям. Итак, упал престиж писательской профессии, а вместе с ним – социальная и политическая значимость всех и любых писательских союзов, как их ни назови: хоть союзом российских писателей, хоть союзом писателей России. От перемены мест сами знаете что.

Кто же виноват?

Враги?

Немцы?

Может, это перестройка виновата?

Разруха?

Почему же опять разруха и где она снова поселилась?

Может, попробовать смывать за собой в туалете?

Мы сами себе хуже немцев.

Снова скажу просто и по-земному. Не буду про богоизбранность и боговдохновенность русского писателя, об этом русском писателе уже хорошо сказал Игорь Яркевич, всё сказал, добавить нечего. А давайте экономически, раз сейчас такая мода на экономику. Что такое писатели? Цех. Корпорация. И любая корпорация жива, покуда живы корпоративная этика и солидарность. Только внутренняя солидарность и этика делают любой цех значимым и уважаемым во внешнем сообществе. Да, верно – строгие правила отбора, жесткий отсев, а прошедшие горнила – крепят свой статус взаимным уважением. Только так бывает. Только так, понимаете?

Понимаете, что никаким президентским указом нельзя заставить обычных людей уважать сборище склочников и скандалистов, пинающих друг друга и льющих друг на друга ушаты помоев, а?

Пастыри, говорите, духовные отцы? А каково ребёнку, когда родители при нём собачатся день-деньской? Да лучше мне сиротой быть – подумает чадо. Но сиротой оно не будет. Определят ему ювенальных родителей, которые не алкоголики, а в сюртучках, с указкой и книжкой по Basic English, чтобы мог в африканском отеле унитазы мыть, раз свой сортир не сумел содержать в чистоте, всё разруха мешала.

Я, слава Богу, не писатель. У меня профессия есть. И в моей профессии – то же самое, важна корпоративная этика. Если приходит ко мне клиент, которому ранее дал заключение другой юрист, я не скажу сразу, что тот юрист был мошенник. Я внимательно прочитаю, отмечу первым делом хорошее и полезное. И потом, если нужно, корректно выскажу своё мнение как дополнение и развитие к ранее установленному моим коллегой. Только самый глупый юрист будет делать иначе – все дураки и мошенники, один я умный. Он думает, что так он всех клиентов себе заберёт. А на деле он и есть первый дурак. Потому что клиент подумает: да, прав был сосед Вася, не нужно вообще к этим юристам ходить. Там один мошенник на другом сидит и третьим погоняет. Все честят друг друга, закон как дышло, знаний нет, прав нет, ничего нет. Лучше я по совету Васи сделаю, Вася честный человек, а не юрист. Лучше не пойду я в суд, а дам взятку. Вася так сделал, и всё сработало.

В результате имеем правовой нигилизм и падение престижа юридических профессий. И общее беззаконие. В России мы это и имеем! Потому что это я один такой понимающий, а слишком много среди юристов таких же вот, как писатели – дураков.

Итак, верный путь к падению престижа и социальной значимости любой профессиональной корпорации, а, следовательно, к провалу этой корпорацией своей социальной и государственной миссии, состоит из двух этапов:

1. Снижение требований к вхождению в корпорацию. Так «писателями» у нас стали все кому не лень, и книги напечатали, и в союзы повалили графоманы тьмами и тьмами. А «юристов» наплодили коммерческие «университеты», когда каждое ПТУ стало «университетом» и заимело на пустом месте собственный «юрфак».

2. Отмена внутрикорпоративной этики. Барыги вместо юристов и гопники вместо критиков. Склоки, свары, обливание дерьмом. Вежливость – признак слабости. Конкуренция! Загрызи товарища! Ты с какого раёна?

И всё. Бинго!

Ни юристов, ни писателей. Никакой аристократии духа.

Мы гопники духа, вот кто мы такие.

Далеки даже от разумного эгоизма. Затопчи в грязь товарища – думаешь, это поможет тебе над ним «подняться»? Дудки! Вся твоя литературная критика превращается в женский бой в грязи, ты не критик – а измазанная тётка, клоун. А зрители рукоплещут, потому что забавляются, не потому, что прислушиваются. Да и зрителей всё меньше – скучно. Первые три минуты смешно, потом скучно. Футбол интереснее.

Объяснить, как нужно?

Нужно чтобы ворон ворону глаз не выклюет.

И не надо мне тут про бла-бла-бла. Или ворон ворону глаз не выклюет, или дальнейшее погружение в грязь и ничтожество.

И всё бы ничего, и так нам и надо, дуракам и подлецам, да чадо жалко – вот оно уже с Basic English и туалетным ёршиком стоит на коленях у африканской границы.

Герман Садулаев

Комментарии:

Добавить комментарий:

Имя:

E-mail:

Сообщение:

Введите указанные символы: