Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Герман Садулаев | 

Таблетка. Часть IV

Часть IV

Мак

Бессонница

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Маленькие часы-будильник в металлическом корпусе тикали в молчании тёмной комнаты.

Именно так: тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик… В художественной литературе принято писать, что часы звучат «тик-так». Но мои часы звучали «тик-тик-тик-тик-тик-тик…» – без конца, и никакого «так».

Я лежал на кровати, не укрываясь, и смотрел в потолочное никуда. Ко мне вернулась бессонница.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Ненавижу, когда ночью, в полной тишине, тикают часы. Я не могу уснуть. Мои уши цепляются за ритм и чутко следят за каждым звуком, на своём ли он месте?

Каждый тик на своём месте, после строго отмеренной паузы ни один тик не забегает вперёд, ни один не опаздывает. Но ухо продолжает недоверчиво сверять звук и время, а механизм продолжает тикать.

Надо встать и заткнуть глотку этим нудным часам: можно засунуть их в груду белья или унести на кухню, можно просто вытащить батарейку, и они замолчат навсегда. Обычно я так и поступаю. Тик-так поступаю. Тик-тик поступал я обычно.

Заночевав однажды один, в квартире, которая наверное была – дом, или могла бы быть мне – дом, если бы я был не я, а кто-то другой, было бы так, так-так, тик-тик, я был оглушён тиканьем, таканьем: я нашёл все часы в доме – а их было три штуки – и остановил. И уснул.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Было, дом, люди вокруг. А теперь я один. Один. О'дин, дин-дин.

Так, наверное, звучали бы часы, если бы они были большие, размером со шкаф. Один. В моей жизни так тик-так тик-тик даже лучше. Лучше, когда один дин-дин-дин-дин…

Я вспомнил позапрошлую работу, когда мне, или это был другой человек, приходилось часто путешествовать по стране. Распаковывать и снова запаковывать чемоданы, меняя самолёты на автобусы и поезда.

Жизнь. Нет, жизнь – это не театр. Это не игра. И не сон. Жизнь – это командировка. Вот только командировочное удостоверение потеряно, задание помнится смутно, и живёшь ты в чужих местах, пытаешься что-то сделать, не будучи уверенным, что это именно то, для чего ты был послан. И ждёшь, когда руководство, наконец, выйдет на связь. И боишься этого. И ещё больше боишься, что этого никогда не произойдёт.

Командированному и так не сладко. А тут ещё эти сумки, чемоданы. Путешествовать лучше налегке, но сам не замечаешь, как обрастаешь скарбом: жена, дети, родственники, друзья.

И коротаешь время, ища развлечений по вечерам. Привыкаешь к новому месту, окончательно забывая, кто ты, кем, откуда и зачем был послан.

А потом объявляют обратный вылет…

Поэтому – лучше, когда ты один. Дин-дин.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

И решимость что-то менять тает с каждым годом. Раньше я мог остановить время. Но теперь просто лежал, не вставая, не пробуя даже убить часы – я знал, что их смерть не поможет, я всё равно не сумею заснуть.

Эти часы подарили мне на ежегодном приёме, который проводит для своих партнёров Санкт-Петербургское отделение морской контейнерной линии. OOCL. Аббревиатура – лого компании – выгравирована на металле крышки. Часы стилизованы под какой-то морской прибор, может, особый морской хронометр, я не знаю, я никогда не плавал на больших кораблях – не ходил, так правильно говорить, потому что моряки не плавают, а ходят на кораблях.

А ещё сортир называют гальюн, а кухню – камбуз. Это я точно знал. Хотя не помнил, откуда. А главное, не помнил – зачем.

OOCL – компания из Китая. Приём открывали гости из центрального офиса, невысокие азиаты в европейских костюмных парах и строгих тиснёных галстуках. Главный из китайских гостей коротко провозгласил достижения компании за прошедший год: на 40% вырос объем контейнерных перевозок в Россию. Да, их бизнес процветает. И как ему не процветать, когда импорт из стран Юго-Восточной Азии увеличивается с каждым годом, в Россию везут всё – еду, одежду, технику. Кажется, что в самой России уже больше ничего не растёт, кроме зданий торговых центров, ничего не шьют, кроме уголовных дел, ничего не изобретают, кроме новых способов отъёма денег у населения.

Но какое мне до этого дело, мне, маленькому голому созданию, которое не может заснуть в тёмной квартире и слушает: тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

На том приёме я был приставлен к человечку с лицом, покрытым кожей щербатой, как поверхность Луны, и таким же круглым, как небесный спутник, с лицом, как будто бы изуродованным оспой, – но это только метафора, ведь оспа давно побеждена европейской медициной. Человечка звали, кажется, Ник, и он работал в европейском офисе китайской компании. Я перемолвился с ним парой фраз по-английски, и его русские коллеги поспешно и с облегчением избавились от него, сдав гостя на мои руки на весь вечер.

Ник рассказал о своём офисе в Англии, который расположен, конечно, не в Лондоне – нет, там тесно и шумно, – а в маленьком городке, практически в сельской местности. Ник рассказал о своей жене и двух маленьких детях, о своей собаке Лесси и машине «Тойота». Ник предложил продолжить вечер где-нибудь в баре, где играет музыка, есть немецкое пиво и красивые русские девушки. Его глаза засветились, как две болотные гнилушки во тьме, но я вежливо отказался.

На приёме я съел килограмм красной рыбы и выпил четыре бутылки лёгкого, белого итальянского вина. Обихаживая Ника, я успел завести ещё несколько полезных знакомств, я восхищался отелем, делал комплименты принимающей стороне, жал руки директорам, строил глазки девушкам-менеджерам и приветливо улыбался немолодым директрисам сотрудничающих и конкурирующих с «Холод Плюс» компаний.

Я воплощал комильфо, или мне только так казалось, плавал в волнах красиво одетого и празднично пахнущего общества, как рыба в воде, та самая красная рыба, и чувствовал себя выброшенным на берег, горячий песок, пузырящуюся раскалённым маслом сковороду.

Мне всегда было плохо с людьми.

Я вышел из отеля, шатаясь, я добрёл до входа в утробу метро, и в вагоне меня окружили другие люди, голодные, серые, злые, пахнущие пивом из пластиковых бутылок и усталостью. Я понял, что с этими людьми мне ничуть не лучше.

Просто я всегда чувствовал себя как пришелец с другой планеты. Может, из параллельного мира или других времён. Со временем я научился улыбаться и поддерживать разговор. Я немного читал о футболе и спортивных автомобилях, побывал на паре курортов и каждый день слушаю прогноз погоды. Поэтому тема для беседы у меня всегда есть, и я вовсе не кажусь нелюдимым.

Я научился притворяться, вот как произошло.

Во всём мире есть только несколько человек, или я знаю только нескольких, с которыми я на одной волне. И могу впаривать им любую ересь, которая зарождается в моей голове и от которой мои обычные знакомые впали бы в ступор.

Мы – тайная секта. Вычисляем друг друга по запаху.

Мы – потерявшие. Возможно, поэтому мы – ищущие.

А нищие духом – блаженны.

Но это не про нас. Мы в поиске, мы на пороге открытия духовных богатств, в наших карманах лежат золотые карты духовности с неограниченным овердрафтом; мы ждём только времени, чтобы активировать их.

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…

Интересно, какой он, этот Hakan? Наверное, тридцати с лишним (все годы, которые после тридцати – лишние) лет, полноватый, неаккуратно выбрит и просто пострижен. А может, он худой и носит очки с пластмассовыми дужками, как пенсионер.

Ещё когда я читал только его репортажи на злобу дня, я почувствовал – по запаху – что это тот человек, с которым я мог бы общаться. После я нарыл в интернете другие его тексты, совершенно безумные. И утвердился в своём ощущении.

В одном из блогов я увидел адрес его электронной почты и послал короткое письмо, прикрепив к нему эссе о Хазарии. Ответ пришёл только через неделю. Hakan писал:

«Здорово, бро! Воткнул в твоё крео. Сначала подумал – много букф, ниасилю. Если только па

диаганали. А концовка оказалась смачная, зачот. Аццкий отжыг! Пеши исчо.

Жму руку.

Hakan

P. S. Ты спрашиваешь, почему я называю себя хаканом? Ахуй знает! Так меня в ПТУ один армянский парниша (что он только там делал? До сих пор не догоняю) окрестил. За то, что у меня борода рыжая и плохо растёт. Сказал, как у хакана. Я тогда ему пизды вломил. А потом, когда уже хуярил вовсю в инете, нарыл, что это совсем не обидное слово. Даже наоборот, пачотное. Так звали вождя то ли у татар, то ли у викингов. В общем, бороду я не крашу и не брею и прозываюсь Hakan. Такая хуйня получилась.

P.P.S. Я тут сёрфил в сети и увидел на одном помоечном ресурсе текст за хазаров-химиков. Сам я в тему не врубаюсь, но подумал, что тебе может быть интересно. Даю сцылу».

Тайна рыбьего клея

В XIII веке в Венеции жил хазарин, по имени Абонгалдыр, по прозвищу Рыбий Глаз. Прозвище своё он получил за физическое уродство: один его глаз был закрыт мутным бельмом, так что и зрачка не было видно. А ещё и за то, что хазарин тот скупал у торговцев рыбьи потроха, копался в них и варил. Может, ел или для чего другого.

Того хазарина считали иудеем. Но скорее потому, что он не носил креста и не входил в храмы Божьи. С иудеями он не водился, так же, как и с добрыми христианами, и никаких еврейских законов не соблюдал. Шептали, что Рыбий Глаз волхв и чернокнижник.

Уродство его произошло после великого мора, когда с моряками из дальних земель приплыла в город чёрная царица оспа и милостью портовых шлюх узнали горожане наказание Господне. Заразные люди потом все умерли, потому что лечить оспу никто не умел. А Рыбий Глаз хоть и заболел, но выжил, не иначе как чудом или чародейством. Но отмечен был печатью сатанинской, глазом мёртвым, и всё лицо его было обезображено.

Обычно евреи в Венеции были купцами и ростовщиками, то же и хазары, бежавшие из своей земли. А Рыбий Глаз никому денег в рост не давал и не держал ни торгового дела, ни даже маленькой лавки.

Но средства у него водились. Рыбий Глаз жил в большом доме, при котором был садик, где он выращивал алые, как пламя, цветы, напоминавшие ему о потерянной родине, ходил на рынок и покупал, кроме рыбьих потрохов, ещё и пряности, стоившие по весу золота, и заказывал путешественникам привозить ему камни, которые зачем-то толок.

На левой руке Рыбий Глаз носил тяжёлый перстень серебра с чернью, на перстне был изображён дракон, кусающий себя за хвост, – верная примета алхимика и чародея. Считалось, что алхимики могут превращать любой металл в золото. Но Рыбий Глаз золото не варил, а брал у купцов.

Те купцы приходили к нему тайно, ночью, и приносили мешочки с золотыми монетами, а от него несли в кувшинчиках склизкий студень, который прозывался рыбий клей.

Рыбий клей раньше умели варить только в Хазарин. Беглые хазары тайное искусство своё принесли в Европу, среди варщиков знатнейшим был Рыбий Глаз.

У купивших хазарских клей торговля быстро шла в гору, с той поры пошло выражение – дела клеятся.

Рыбий Глаз клей свой желающим продавал, но рецепта никому не рассказывал. Один еврей захотел тот рецепт выведать любой ценой и предлагал хазарину большие деньги. Но Рыбий Глаз ему отказал.

Тогда еврей подкупил знакомых христиан, и те сделали доклад в Святую Инквизицию. Хазарина обвинили в сношениях с дьяволом и будто бы даже нашли у него в доме контракт с врагом рода человеческого, весьма подробный и заверенный перстнем хазарина, обмакнутым в его кровь.

Хазарина возвели на очищающий костёр. Он же с помоста грозил, воздев руки: горе вам, жители Венеции и всех городов! Познаете ещё силу прелести украденной, обольщение князя мира сего! И потеряете свои вечные души!

Прежде сожжения Рыбий Глаз испытал и огонь, и дыбу и другие ухищрения, которые Святая Церковь имела для усмирения тела и спасения души заблудшего грешника. Но выдал ли хазарин секрет рыбьего клея и узнал ли ту тайну от служителей церкви предавший его еврей – об этом ничего не известно.

Жизнь после смерти

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

Надрывается по телеку западная певица. Я не помню её имени, если будет интересно – досмотрю до конца клип, который передают по MTV, тогда внизу экрана появится табличка с именем исполнителя, названием песни и альбома. Но мне не очень интересно. Я не сказать чтобы большой ценитель. Так, втыкаю, от нечего делать.

Если досмотрю до конца, табличка обязательно появится. Как бирка, которую прикручивают тонкой проволокой к большому пальцу ноги у трупа в морге.

«Земная слава подобно бирке на ноге у трупа».

Это сказал какой-то буддистский лама. Его имени я тоже не помню. А изречение помню. Оно мне понравилось. Я даже не стал выписывать его в специальную тетрадку (у тебя тоже была такая?), просто – запомнил, и всё. Ведь так и есть. Человек умирает, и всё, что от него остаётся, – это табличка с именем и краткими вехами биографии: родился, учился, женился, получил восемь «Оскаров» и умер.

Тётеньке давно пора умереть. Или сидеть на лавочке у своего дома, ходить по садику, выращивать цветы. Точно не дёргаться на эстраде. Она старая, ровесница, может, Мэрилин Монро, но Мэрилин вовремя умерла, а эта – ещё поёт. И танцует.

Вот этого я никогда не мог понять. Зачем, когда ты уже показал и сказал всё, что ты мог, и заработал кучу денег – продолжать кривляться на сцене, как клоун? Проверь счёт в банке и живи в своё удовольствие.

Мне всегда нравилась Бритни Спирс. Вот кто сделал всё правильно! Я помню, как она впервые появилась на экранах. Девочка-нимфетка, мечта педофила, в школьной форме и невесомых белых юбочках. Как она танцевала на пирсе. Произносила слова любви: первой, чистой, стыдливой и непорочной. И планета задрожала, её пронзил невиданной мощности ультразвук – это одновременно зазвенели яйца у всех мужчин.

Она достигла вершины, стала суперзвездой, продала миллионы копий своих альбомов, заработала миллионы долларов, на глазах у всего мира поцеловала взасос Мадонну. И послала всё к чёрту.

Стала рожать детей, есть сэндвичи, толстеть, бриться наголо и колотить битой по припаркованным автомобилям.

Правда, злопыхатели вспоминают, что перед этим были провальная роль в фильме «Перекрёстки», неудачи в личной жизни, намекают на алкоголь и наркотики. Но в жопу злопыхателей. Они просто завидуют девчонке.

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

Нет, Бритни – не то что эта старая мымра, которая до смерти не слезет со сцены. Посмотрите на неё, это же настоящий киборг! После всех пластических операций, вырезок и вставок у неё не осталось ничего своего. Она как робот-полицейский из фильма про робота-полицейского. Робокоп. Робосингер.

На российской эстраде таких киборгов тоже хватает. Когда они начинают петь на очередном концерте, посвященном Дню милиции, мне становится страшно. Это уже не люди, это какие-то зомби, с мертвенно бледными лицами, вставшие из тёмных могил, воскрешенные колдуном вуду, который кормит их ядовитым порошком. Или таблетками.

К чёрту такую карьеру! Люди должны умирать. Оказаться в нужном месте в нужное время – это полдела. Важно ещё вовремя уйти.

Каждый год на сцене появляются новые звёзды. А старые? Старые никуда не уходят. Если так пойдёт дальше, живым будет негде ступить ногой – всюду ходячие трупы. Дьяволу явно стоит пересмотреть условия о сроках в своём типовом контракте.

Живым не место среди мёртвых, как и мёртвым – не место среди живых. Так учила меня моя мудрая бабушка.

Ду ю билив ин лаф афта ла-а-аф?

О чём, чёрт побери, эта прилипчивая песня? Зомби истошно воет, слов не разобрать. Скорее всего, она имеет в виду:

Do you believe in life after love?

Типа, её любовь прошла, но она продолжает жить. I will survive. Все женские песни на одну тему. Но мне слышится:

Do you believe in love after life?

Веришь ли ты в любовь после жизни? Мне это ближе. Я – верю.

А ночью мне снится небо с моей звездой,
Люди, живущие воздухом и водой,
Вольные, как ветер в степях, антилопы,
И та любовь, что уже после гроба.

Любовь до гроба – сказка, иллюзия, ложь. Любовь после гроба – вот истинная надежда. Это строки из моей собственной песни. Я написал её, когда мне было шестнадцать лет.

Моё детство прошло у заброшенной бойни,
Мы играли костями убитых зверей.
И, наверное, там я увидел и понял:
Чтобы мы могли жить, они должны умереть.

Кажется, эту песню я пел, пьяный, тому одноглазому старикану, тоже пьяному вдрызг, на Заячьем острове у Петропавловской крепости. А он совал мне в руку листочек со своим телефоном, просил позвонить, обещал, что найдёт мне группу, устроит прослушивание в рок-клубе, сделает звездой.

Конечно, я не позвонил. Мало ли кто чего наговорит по пьяни.

А, может, она поёт:

Do you believe in life after life?

Тогда это точно о ней самой, с тех пор как колдун вытащил её из могилы.

Хотя я тоже умер, в некотором смысле. Я умер для мира развитого капитализма и торгово-промышленных корпораций, когда бросил свою работу в «Холод Плюс».

У героев моих любимых книг к тому дню, когда они решали послать всё к чёрту и отправиться на встречу своей судьбе, всегда очень кстати оказывались «кое-какие сбережения». Которые позволяли им «первое время не заботиться о деньгах».

Когда я написал своё заявление об уходе и вышел из офиса компании, худо-бедно кормившей меня последние годы, у меня не было никаких сбережений. Только долги. Невыплаченные кредиты за всё, чем я пользовался. Я шагнул в пустоту.

Прыгнул без парашюта – как выразился один мой приятель. Он долго и нудно жаловался мне на свою жизнь: нелюбимая жена, скучная однообразная работа, прозябание в провинциальном местечке. Я предложил ему бросить, бросить всё сразу и переехать в другой город.

Он ответил: я уже слишком стар, чтобы прыгать без парашюта. Слишком стар. А ведь ему тогда не было и тридцати!

Я сделал это. Не бог весть какой поступок, совершенно незначительный протест. Самое меньшее, на что человек способен, чтобы отправиться навстречу своей судьбе. И всё же мне пришлось побороть страх.

Когда я бросил работу, даже не получив расчёт, у меня не было ни малейшего представления, как и на что я буду жить. В бумажнике оставалась только какая-то мелочь на текущие расходы.

Но Бог, или судьба, или дьявол – кто-то из них, или все вместе – всегда поддерживают человека в его решимости. На следующий день я узнал в банке, куда уже давно не заглядывал, что на моё имя пришли деньги – комиссия за одну сделку с китайцами, которую я устроил своему знакомому, воспользовавшись связями, наработанными в «Холод Плюс». Я обналичил небольшую сумму со счёта и направился в супермаркет. Долго бродил между полок с товаром в почти пустом зале – время было рабочее, наплыв покупателей ещё не начался, только освобождённые домохозяйки, пенсионеры и какая-то молодёжь делали свои покупки. Я набрал еды и напитков, четыре полных пластиковых пакета, практически на все деньги, которые у меня были.

Оставив машину у дома и поднявшись в квартиру, я стал аккуратно раскладывать продукты в кухонном шкафу и в холодильнике. Все крупы на одной полке, макароны отдельно, полуфабрикаты в морозильную камеру, молочные продукты на полки дверцы, сыр и масло на верхнюю решётку, ближе к морозилке, дальше банки с консервами, в самый низ – свежие овощи и зелень. Этого должно было хватить мне на неделю.

Покончив с продуктами, я зашёл в комнату и оглядел обычный бардак. Его вид принёс мне странное облегчение. Мне было чем заняться.

Сначала я заправил постель. Собрал разбросанные по комнате вещи и определил – чистые на полки в платяном шкафу, рубашки на плечики. Грязные вещи в большие бумажные пакеты. Нижнее бельё – отдельно, верхнюю одежду разобрал по цветам.

Потом я включил музыку и принялся за книги. Вывалил всё с книжных полок и стал протирать каждую из книг и ставить их в алфавитном порядке по фамилии автора.

Назначение человека – упорядочивать хаос. В этом я убеждён. Меня уже не озадачивают поиски смысла жизни, ведь я нашёл единственно правильный и универсальный ответ. Человек живёт для того, чтобы упорядочивать хаос.

Никакого сомнения, это сизифов труд. Во всей Вселенной хаос только нарастает, каждую секунду. Это физический принцип, следствие из второго закона термодинамики. Уровень энтропии в любой замкнутой системе растёт. Придёт срок, и весь мир остынет. Звёзды потухнут, галактики развалятся на куски. Не будет ни орбит, ни планетных систем. Только пыль и камни, беспорядочно висящие в мёртвом пространстве космоса.

Но человек, сам флуктуация элементов, создаёт вокруг себя маленький мир, другую недолговечную флуктуацию, в котором есть свои правила, и сыр должен лежать на верхней решётке холодильника, а глаженые рубашки – висеть на плечиках.

Хаос вползает в существование человека, в углы его квартиры, в закоулки его жизни. Хаос заявляет свои права. Но человек берёт веник, берёт утюг, тряпку, маркер и блокнот, человек выметает хаос, складывает его в чёрные мешки для мусора, всему даёт имена, нумерует, расставляет всё по местам.

И так до самого последнего дня, когда он падает на поле этой космической битвы, мёртвый, но непобеждённый.

Тогда другие люди обмывают и одевают его, кладут его в гроб, строго в соответствии с установленным порядком, отпевают, произносят суровые речи и предают его тело земле, или огню, или воде, или воздуху – так, как у них принято. Возвращают непокорные элементы в космос. Которому хаос – другое имя.

И остаётся только память, строками из Упанишад: «Когда моё тело превратится в пепел, а дыхание жизни сольётся с воздухом Вселенной, о мой Господь, вспомни всё, что я сделал для Тебя».

Потому что память эта – у Бога.

Она и зовётся – душа.

Душа – только воспоминание Бога о человеке, который жил на этой земле. И иной души нет.

Раньше, чем думаю я, мои глаза окунутся во тьму.

Будет ли что

Вспомнить

Господу Моему?..

Продолжение жизни после смерти

Я лёг спать удовлетворённым, думая о том, что нужно будет ещё натереть полы, постирать вещи, вымыть и расставить в прихожей всю обувь. Спал крепко. С той ночи мне перестали сниться мои хазарские сны.

А потом пришла бессонница.

Я не могу спать днём. Пока над землёй светило солнце, я без конца что-то мыл, убирал, переставлял в своей маленькой квартире. Иногда выходил гулять и бесцельно бродил по кварталу или в парке Есенина, вдоль мелкой речонки с громким названием Оккервиль.

Потом я стал выбираться в город, заливать в машину бензин, посещать выставки, спектакли и концерты классической музыки в филармонии, сидеть в кафе. Я полюбил читать в людных местах. Решив растянуть имеющиеся средства на как можно больший срок, я экономил. Скоро я понял, что бесплатность чтения за столиком буфета в круглосуточном книжном супермаркете на площади Восстания условна: ты берёшь любую книгу с полки и садишься читать, особенно это удобно ночью, когда посетителей мало и столики буфета свободны, за это не нужно платить денег. Но с периодичностью в полчаса у столика возникает официантка и спрашивает: «Вы будете ЕЩЁ что-нибудь заказывать?» – именно так, делая особое ударение на слове «ещё» и всем своим видом давая понять, что если уж сидишь у неё в буфете и читаешь книгу, за которую не хочешь платить, то делай заказ. А иначе, не пойти ли вам домой, любезный господин?

И ты берёшь ещё кофе, чизкейк, и снова кофе, без конца – так, что к утру оставляешь в буфете денег больше, чем стоит книга, которую ты успел прочитать.

Проще и дешевле было взять книгу и сесть в обыкновенной кофейне, если есть свободное место, – то у окна. В Петербурге есть кофейни, где ты можешь просидеть, ничего не заказывая, и два часа, и три – никто к тебе не подойдёт и не обратит на тебя никакого внимания, когда ты встанешь и уйдешь.

Но лучше взять у стойки одну кружку горячего шоколада, когда я был маленьким, этот напиток называли какао, или кружку капучино, сесть, открыть принесённую с собой книгу и читать, сколько влезет, не притрагиваясь к остывшей кружке. Так я и делал.

Если я приходил в кофейню днём, то с трудом находил себе место. Зато, отрывая взгляд от страниц очередного фолианта, любовался стайками свежих, как утренняя роса, студенток из Барнаула, курящих и лопочущих без конца. На меня они не обращали внимания. Ещё бы, кого может заинтересовать невзрачно одетый мужчина, полноватый, с редкими усами и бородкой, почему-то рыжими при тёмных – там, где не тронуты сединой – волосах? Нет, я знаю, встречаются разные извращенки. Но мне ничего от них не было нужно, поэтому, по закону симпатической магии, я никого не отталкивал и не притягивал. Я просто словно бы не существовал в их измерении, заполненном запахами из Rive Gauche (со скидкой, по золотой карте подружки), симпатичными мальчиками из параллельного потока и мечтами о новой жизни, такой доступной и близкой – получение диплома, перспективная работа в офисе солидной компании, хорошенькая машинка (в кредит) – я уже даже знаю какая (зелёненькая), а отпуск – в Турции, если не будет состоятельного поклонника, который возьмёт с собой на Мальдивы.

Я не испытывал никакой неприязни к их девственной простоте, хотя и не завидовал. И, на всякий случай, не пил свой горячий шоколад. Мало ли что в нём намешано.

Если я приходил поздним вечером, за столиками сидели и взрослые, иногда парами, о чём-то говорили, показывали друг другу расчёты и проспекты или просто молчали, пуская дым.

Бывало, в круглосуточных кофейнях я оставался до утра, и, когда закрывались ночные клубы, заходили усталые и полусонные прожигатели жизни. Отпивались горячим кофе и вращали остекленевшими глазами по сторонам.

А я читал. И вовсе не чувствовал себя заброшенным и одиноким.

Но если я возвращался к ночи домой, то медленно раздевался, аккуратно складывая одежду, выключал свет и ложился на кровать. Как будто выполняя особенный ритуал. Во всём должен быть порядок. Ночью человек должен спать. А если ему и не спится, то пусть всё равно лежит на кровати, голый, вперив глаза в потолок. И не нарушает хода вещей.

Вместо снов теперь были мысли. И воспоминания. Иногда совершенно давних времён.

Темный Терек

Я до сих пор всё помню. Как мы ездили. На хутор! В Заречное! К бабушке!!! Это был всегда праздник. Праздник начинался загодя, ещё когда вечером папа объявлял: завтра едем.

Ура!

И моя сестра до поздней ночи собирала вещи, совершенно необходимые девочке на каждый день: все восемь кукол, полный портфель раскрасок и книжек, отдельно фломастеры и цветные карандаши, три сарафанчика, один купальник (он всего один, такая досада!), босоножки, пояски, сумочка с зеркальцем и помадкой, а ещё ведёрки и чашечки, совочки и пластмассовый утёнок. А утром, перед самым отъездом, мама ругалась, отсекая лишнее.

Я же стоял рядом с машиной, гордый. Ох уж эти девчонки! Вечно тянут с собой всякий бесполезный скарб! Путешествовать нужно налегке. Вот как я – только шортики, что на мне, да рогатка в заднем кармане.

Ну и ещё мой любимый, набитый жёлтым поролоном мишка, на голову выше меня самого.

Отец зовёт меня помочь, и мы, серьёзные, мужчины, грузим в багажник гостинец – мешок комбикорма для бабушкиных свиней.

Потом мы усаживаемся в машину – красный «Москвич-412» – и едем. Отец всегда ведёт машину медленно, осторожно. Никогда не выезжает на дорогу ночью. За сорок лет за рулём у него до сих пор ни одной серьёзной аварии.

Меня немного тошнило, укачивало в дороге. Но это стоило вытерпеть ради выходных на хуторе, в Заречном. Мы ехали по долгой дороге через Чечню и Дагестан, к казачьим станицам. По пути встречались цыганские таборы. Они кочевали прямо в степи. Мы проезжали аллею вековых деревьев, лип, и отец каждый раз говорил, что эти липы высажены ещё при императрице Екатерине!

Почему-то он придавал этому большое значение.

Но вот мы выезжаем из тёмного леса и – чудо, откровение. Вдоль дороги поля покрыты цветущими алыми бутонами, опийный мак цветёт, кажется, что во всей степи бушует пожар!

Мы, конечно, остановимся и нарвём большие охапки. И мама не ругает нас за то, что лепестки мака опадают в машине, превращаются в сор. Мама сама любит красное и цветы.

Бабушка всегда точно знает, когда мы приедем. И стоит у калитки, приложив ладонь козырьком к морщинистому лбу, смотрит вдаль. Откуда знает? Не птицы же рассказывают ей о том, что наш «Москвич», пыльный и тарахтящий, уже на подъезде к Заречному?

И не стоит же она так, в самом деле, целый день?

Уже напарено, нажарено, пироги срыбой, картошка и мясо, салаты и фрукты. И выставлена бутыль красного домашнего вина. У бабушки виноградник – на двадцать соток! Как только справляется?

Всё вкусно! Но мы спешим. Это взрослые – бездельники, будут теперь сидеть, судачить, пить да есть до вечера. Мы ж, пироги похватали, выпили по стакану вина – как большие. И бежать.

На Терек.

Я до сих пор помню. И с закрытыми глазами найду дорогу. Вдоль бабушкиного плетня, до конца, потом через канаву, пополю, ещё овраг, за ним лесок и вот – Терек! Река большая, плавная, глубокая. Не то что речка в нашем селе, по пояс только, а взрослым так и вообще – по колено. В Тереке течение сильное, далеко заплывать нельзя, попадёшь в омут – не выберешься. Водяной утащит на дно. Сестра за мной следит. Если что – кричит на меня, ругается. Она старшая. Искупаемся – и к хибарке.

А ночью на хуторе темно, глаз выколи. Хотя зачем колоть глаз? Этого не пойму. Вот уж язык у русских.

За огородом, у Терека, шакалы лают. Если путник попадётся шакалам ночью, несдобровать ему, закружат, защекочут до смерти. И сами лают – то как малые дети плачут, то как смеются хохотом. Вот и пойми. Может, как раз поймали кого.

Я буду в бабушкиной каморе спать. На сундуке. Мне уже там постелено. Люблю сундук! Бабушка говорит, с тем сундуком она к мужу пришла, в нём было её приданое. Небедная невеста была, сундук большой! А прежде тот сундук был её матушки. А той от своей матушки достался. Сундук дубовый, обит металлом, серебром украшен.

Вот легли спать. Я на сундук, бабушка на кровати с железными спинками, литыми да разукрашенными. Помолилась сначала на образа и легла. Но спать неохота! Охота бабушкиных историй послушать.

– Бабушка, расскажи!

– Что тебе рассказать, пострелёныш?

– О старых временах расскажи!

– Да что в тех старых временах? Я и не помню уже ничего.

Бабушка ломается, привередничает. Такой обычай. Всё равно расскажет. За полночь будет говорить.

Сначала, для затравки, расскажет, как в станицу красные пришли. Это уже когда прадедушку иссекли саблями до смерти, в постели, после боя раненого. Пока прадедушка на коня мог забраться – красным ходу в станицу не было. Прадедушка был – атаман!

И вот пришли красные, голытьба, и сказали: нету больше царя, нету и Бога!

Собрали образа по хатам да в церкви, на майдан свалили и подожгли. На костёр котлы поставили, стали арбузный мёд варить. А котлы прохудились и костёр залили. Взяли другие котлы – с теми то же. Сколько котлов ни меняли, а все текут, как на костёр из святых образов встанут! Так и не сварили арбузного мёда.

Потому что Бог – есть. И поплачут ещё безбожники, Христа продавшие да свои вечные души.

Эту историю я слышал уже много раз, но не перебиваю. Дальше будет интереснее.

– Ба, а расскажи, как после войны было.

– Ох, внучек! Страшное было время! Столько ведь солдатиков лежало по полям, не отпетых, не погребённых! И волков расплодилось! На мертвечинке-то. Да только волки те были странные. И люди странные были. Ведь всё для фронта, а по сёлам и городам голод, люди друг дружку ели. Такое было время, что порой и не понять, где волк, а где человек.

– Ух, бабушка, прямо жуть берёт! Но то, наверное, слухи!

– Какие ж слухи? Я сама видала.

– Что видала, бабушка?

– Ну вот, рассказываю, ехала я из городу, на бричке. Мы ведь в колхозе за трудодни работали, палочки. А чтобы хлебцу детям купить, мать твою выкормить, да сестру её, да братика, я возила тыквы на рынок. Вот после торговли и еду. А вдоль дороги два казака идут, незнакомые. Говорят – подсади, казачка, довези до станицы! Но уж больно они мне не приглянулись. Ноги волочат, плечами ведут, будто гимнастёрка с чужого плеча. Как не в своём теле! И говорят утробно. Я молчу, хворостиной только хоц-хоц, кобылу погоняю. Кобыла добрая была, понесла. А и дёрнул меня чёрт обернуться, смотрю: за бричкой два волка трусят, глаза зелёные светятся. А казаков-то и нету. Я со страху чуть не обмерла. Насилу жива осталась. Молилась всю дорогу да осеняла себя крестным знамением. Тем и спаслась!

– Что же, бабушка, если это оборотни были, они сами в бричку сесть не могли?

– Потому и не могли, что нежить! Ты, внучок, запомни: нежить сама не может в явь зайти. Потому она обманом у человека разрешения спрашивает. А ты скажи только раз: да, я согласен. И всё, пропала твоя головушка. К себе утащат, погубят душу! Потому не разговаривай с незнакомцами, двери ночью не открывай и попутчиков не бери. То три правила.

– А про дедушку расскажи!

– Ой, милай… – Бабушка замолчала. Верно, всплакнула. – Ну что же, любила я своего мужа. Он у меня один мужчина и был. От него трёх детей родила и всю жизнь верной ему оставалась, даже и когда умер он. А я девка была видная, ко мне председатель колхоза на кривой козе подкатывал. Да и сам-то кривой был, что твоя коза! А говорит: Степанида, как есть я один мужик в станице остался! За кого ещё тебе замуж идти? Я добрый, я тебя и с дитями возьму. А не пойдёшь, попомню тебе твоё белогвардейское происхождение да сгною заживо. И тебя, и детей твоих.

– А ты?

– Что же, я как раз сено гребла. Так этими вилами ему в пузо упёрлась и говорю: сказано, что первый муж от Бога, второй от людей, третий от чёрта. Был у меня от Бога Володенька, на войне погиб. Бог дал, Бог взял. А от людей мне ничаго не надо. Тем боле от чёрта. Ты же чёрт кривой, одноглазый! А будешь домогаться али козни строить – я как есть атаманова дочка, твоя правда, ничаго не боюсь, кроме гнева Господня, и ентими вот вилами тебе кишки повыпускаю!

– И что?

– Ништо. Отстал, окаянный.

Мы лежим и думаем. В стекло, на свет незатушенного ночника, бьётся ночная бабочка.

– Ба, расскажи, как дедушка погиб.

– Про то мы, милай, не знаем. Получила я похоронку. Дескать, погиб смертью храбрых, у сельца такого-то в день такой-то, и всё тут. Я после войны в те края ездила, могилку его искала. Не нашла. Да я и сама уж знала, что не погребли его, как положено. А ведь он крещёный был! Не комуняка какой.

– Откуда знала, что не погребли?

– Погребли бы, разве стал бы он по белу свету разгуливать, ко мне приходить?

– Как так «приходить», бабушка? Ты же сказала, что он погиб?

– То обычное было дело. Я как похоронку получила, сижу в сенях, плачу. А ко мне товарки пришли, все вдовы уже, да сразу присоветовали. Степанида, сказали, горе твоё великое, что же делать – война. Ты плачь, горюй, а Бога не гневай. Раз погиб твой Владимир, такова, значит, воля Божья. А мёртвым ходить по земле негоже до самого Судного Дня. Потому каждому свой мир. И мёртвым не место среди живых, а живым – не место среди мёртвых. О том я и тебе говорю внучек, запомни!

– А… это про что?

– Я и сама не сразу поняла. А они говорят дальше: как есть солдатики христианским обычаем не отпетые, встают с полей да идут до дому. Душа далеко уже ждёт суда Божьего. А тело, оно по привычке ищет дорогу в родную землю. Да находит, по звёздам и запаху. И приходят, просят дверь отворить, пустить в горницу. Только ночью всё. Ведь если солдатик дезертир, но живой, он может и днём тихонечко постучать. А мертвяк днём прячется, по кустам да канавам хоронится, света дневного боясь. По тому и узнаешь. Будет ночью ходить, а ты не пускай!

Ты помни, то уже не Владимир твой, а мертвяк, пустое тело! Владимир, душа христианская, любовь твоя, на Небесах упокоен. Держись, казачка, двери не отворяй. А то вот Никитишна, месяц прошёл, как на Ивана похоронка пришла, и пропала Никитишна. Оставила двух детишек круглыми сиротами. А давеча её в лесу нашли, всю волками обглоданную. То нежить, зовёт да манит, уведёт человека, к реке ли обрыву, в чащу ли заведёт, зверям на съедение. По-другому оно ведь никак.

– Как же, бабушка, было то?

– Было, внучек. С похоронки, может, день десятый прошёл, ночь тёмная настала, я детей спать уложила, сама заплаты на одёжку кладу. Как слышу, скребётся в дверь, просит: Стеша, отвори! Это я, муж твой, Владимир! И ведь голос его. Он, мой Володенька! Я вскочила, сама не своя, к двери было кинулась. Но удержала себя, плачу, а говорю: если ты это, Володенька, живой, с поля боля дезертировавший, ты схоронись пока в сарайке, а как солнышко встанет – заново постучи. Я и открою тебе. И от властей спрячу, никому не скажу! А он всё своё: открой, Стеша! Сейчас открой! Устал я, соскучился. Хочу обнять тебя, приласкать, покуда дети спят. А я вся дрожу! Бабаведь, любвихочется! Но на детишек глянула и ему в ответ: нет, Володенька, не могу я! Кабы была одна, так веди меня хоть к обрыву, хоть волкам на съедение, лишь бы разочек к руке твоей прикоснуться! Но ведь трое детишек у нас, сгубишь меня, кому они будут нужны? Пропадут с голоду. Если ты мёртвый, уходи, не терзай душу грешную! Не ушёл он. Так и скрёбся, пока солнышко не встало. А с лучом солнечным пропал.

– Может, приснилось, бабушка?

– Нет, внучек. Не сон это был. Я же заплаты клала, так нарочно себя иглой колола. Не проснулась, только наутро весь палец в крови. Да он и ещё приходил. Каждую ночь приходил. Хата наша на отшибе стояла. И вот оно как заполночь, так опять – то в дверь скребётся, то в окошко глянет, да всё зовёт, просит. А я молюсь да плачу. Трудно мне было, ведь чую, родимый мой! И сгинуть бы с ним! Да дети держали.

– И как же это всё кончилось, бабушка?

– Как настало сорок дней с числа, на похоронке означенного, заказала я службу в церкви, отпели Владимира. Больше он и не приходил, упокоился.

Я не в силах вымолвить и слова, потрясённый. Никогда до того, никогда после не слышал я историю о более сильной и страшной любви.

С этим мне не заснуть. И хоть полночь давно прошла, и пора заканчивать разговоры, я прошу, надеясь услышать сказку:

– Бабушка, а про русалок расскажи!

– Да что русалки, я и не видела их.

– А кто видел?

– Последнюю русалку ещё мой дед в саду пристрелил, из кремневого ружья.

– Что же она делала в саду?

– Да как что? Вот яблоки воровала. Для детишек своих.

– У них и дети были?

– А то! У них всё было, как у людей: муж, жена да детишки. Только ходили они всё голышом, языка человеческого не знали. Большие были, руками сильные. А так – с человеком не различишь.

– Как же, бабушка? В сказках пишут, что русалки – только девушки, и все с рыбьим хвостом.

– То сказки. А я тебя правду говорю, как оно по древности было. Ишь! Рыбий хвост. Придумают тоже. У тех русалок только и было рыбьего, что клей.

– Какой клей, бабушка?

– Рыбий клей! Они за нашими ловцами рыбьи потроха собирали. Мужики пойдут на Терек, рыбы наловят, тут же разделают, потроха в кусты. А русалки уже там – хватают да тащат.

– Зачем же им потроха?

– Вот балбес! Я же говорю. Они ещё мак собирали. И с тех потрохов да из мака варили клей. Наварят и лижут. Только то не еда им была, а дурное снадобье. А человеку тот клей есть нельзя. Бывало, покушает наш станичник рыбьего клею да станет сам не свой. Срам не прикрывает, в церкву не ходит, землю не пашет. И ничего ему больше не нужно, только клей тот сосать. Хуже пьяницы! Сам, как русалка, станет. Или в город уйдёт.

– Вот чудно-то как! А откуда же те русалки взялись?

– А ниоткуда. Они тут всегда жили, впредь нас. Это мы взялись. Кто с России пришёл, кто с Украины. Пришли да побили русалок, всё племя вывели. Они хоть и сильны, но ни веры у них, ни оружия. Так, голые аблезяны.

– Обезьяны, бабушка.

– Что?

– Ты неправильно говоришь – аблезяны. Нет такого слова в русском языке. Правильно надо говорить – обезьяны.

– Ишь ты, засранец! Бабушку взялся учить говорить по-русски! Сам-то русский штоль? Раульивич!

– Ну и что, что Раульевич? У меня в школе по русскому языку пятёрка! И по литературе.

– Ну, раз ты такой вумный, не буду тебе ничего рассказывать, поди сам всё знаешь…

Бабушка обижается, но это в шутку. И отца моего она любит. А уж отец-то души в тёще не чает. Не как в анекдотах.

– Ну, бабушка! Я же так только сказал. Имя чудное – аблезяна. Но у тебя не ошибка, а диалект. Фольклорная ценность.

– Слов-то умных нагородил! Небось, навыдумывал.

Бабушка вроде бурчит, но, видно, довольна осталась. Задумалась и досказывает:

– Старые люди говорили, что раньше были у тех русалок и сёла, и пашни и города с большими базарами. Сильная держава была! Да рыбий клей погубил. Клей тот – вроде как волшебство, но обманное. О чём человек задумает, клей слизывая, то ему и чудится, будто есть оно.

– А это, бабушка, как?

– А так. Вот хочет кто одежду нарядную. Ему бы садиться да шить. А слизнёт клея – и кажется ему, что он весь в парче да шелках. В зеркало глянет, собой любуется. А люди вокруг, те, что клея не пробовали, видят, что человек тот – голый. Или коня захочет, клея глотнёт, и мнится ему, что есть конь. Возьмёт хворостину и мчится по полю, сам себя по пяткам хлеща, как оглашённый. И даже что про еду – понюхает только клей, и кажется ему, что сыт, и рыбы поел, и мяса, и хлеба свежего, и вином запил – живот пучит, сам шатается! Да только голод ведь не обманешь. Когда совсем не есть, клей нюхать, то если и спухнешь, так с голоду. Ведь только те русалки хоть как-то живы оставались, которые яблочки ели или что ещё. Но пахать перестали, дома строить. Даже рыбу ловить разучились! А вот уменье своё, как клей варить, не потеряли и никому не рассказывали.

– Как же они рассказали бы, если и говорить не умели?

– Потом не умели, но раньше могли. Как же без речи у них государство держалось бы? А всё равно, рыбий клей у русалок всегда был большой секрет. Он же их и сгубил. Перемёрли от плохого питания, от непогоды, от войн. Вот клея накушается, вообразит у себя меч в руках и машет им, машет. А наш казак смеётся, видит, что машет русалка пустой рукой. Подойдёт да прирежет.

– Что же казаки были такие злые?

– Да как иначе? Те русалки только место зря на земле занимали. Скот пугали, сады ломали, а ещё приставали к добрым христианам с прелюбодейскими намерениями.

– Как они… приставали?

– Мал ты ишшо, чтобы знать.

– Расскажи, бабушка. Так расскажи… без подробностей.

– Ну как, для примеру, если то русалка мужик, то встанет поперёк улицы, девкам нашим путь загородит. Да весь надуется, рожи корчит. Он-то думает, что весь разодетый, в штанах с лампасами, черкеске с газырями, при папахе и шашке в ножнах, да в седле коня доброго, чисто гарный казак! Клея-то наглотался. А девки видят – голый мужик, и срам выпирает так, что прости Господи! Девки бежать, он за ними, бежит, мудями гремит! Ну, тут казаки выйдут из хат, которые тем девкам отцы, братья да женихи, и зарубят нечестивца срамного.

– О как!

– А если русалка баба, то пойдёт к казакам, когда те невод тянут или чем другим полезным заняты, и ну кочевряжиться! Оно понятно, клей лизнула, в воду поглядела – чистая принцесса, в шелках-жемчугах, фатой прикрытая. А сама, бесстыдница, голая, и по ноге у неё течёт. Казаки, те, конечно, которые в вере слабы, губы вывалят. Да казачки за ними следили. Подзатыльников казакам надают, а нехристь кочергами излупят, в Терек загонят да утопят в омуте.

– Какая жестокость!

– Это не жестокость, внучок. Этожисть. Вот так помалу и извели всех русалок.

– Ну, бабушка, ты понарассказывала! Такого ни в одной книжке нет. Особенно где про русалок. Это больше на снежного человека похоже! Почему же вы их русалками звали?

– Да как почему? Они-то сами мычали да рычали только. Хы-хы, зы-зы да ры-ры. Имени своего не знали. А разве это порядок? Надо же, чтобы у всякой твари было какое-то имя…

Заключение

В одну из бессонных ночей в мою дверь постучали. Всё правильно, звонок не работает. Я открыл сразу, не спрашивая, кто. Я знал. Кто ещё мог ко мне прийти? Да ещё в такое позднее время.

– Ну что ж, проходи и садись, Мак!

– Меня зовут Максимус. Только она могла называть меня Мак. Но она ушла. Как и все остальные.

Он вошёл и присел на край разобранной кровати.

– Хочешь, я её верну? Или сделаю так, чтобы она не уходила?

Я сел на крутящееся кресло перед столом с компьютером, на котором набирал свой текст.

– Нет. Всё правильно, я должен остаться один.

– Чего же ты хочешь?

– Ты должен ответить мне на вопросы. У меня скопилось много вопросов. Как ты меня нашёл?

Он усмехнулся и молча показал мне мою собственную визитку. На визитке было отпечатано только одно слово: «Создатель».

– Я чувствую, что дело идёт к концу. Ты загадал слишком много загадок. Нагрузил меня всеми своими сомнениями. Теперь ты должен дать правильные ответы.

– Спрашивай.

– Можно, я закурю?

– Нет. Ты бросил. Итак, какой будет твой второй вопрос?

Не обращая внимания на мои слова, он достал сигарету из пачки, щелкнул серебряной зажигалкой и затянулся.

– Начну с самого простого. Белые и чёрные хазары, славяне и русы, эльфы и прочая сказочная поебень: элита действительно чем-то природно отличается от обыкновенных людей? Они другие, по расе, крови, чёрт знает чему ещё или это такие же гопники, как и мы с тобой, просто ухватившие фортуну за хвост?

– И да, и нет. Противоречие кажущееся. Каждая элита вынуждена для сохранения своего господства одновременно решать две противоположные задачи: доказывать своё тождество с покорённым народом и своё отличие от него. Первое – для того чтобы уверить население, что печётся о его интересах, будучи плоть от плоти народной. Второе – чтобы обосновать, почему именно она занимает это место, а не любые другие гопники. От того и все расхождения в источниках. Они фиксируют моменты, когда элита, из соображений ситуации, делала акцент то на одном, то на другом утверждении.

– Ладно. Вопрос из другой области: любит ли меня Бог?

– «Господь ни к кому не испытывает ни любви, ни ненависти, хотя так может показаться».

– Почему-то я не сомневался в том, что ты будешь отвечать именно так.

– Как – «так»?

– Никак. В том-то всё и дело.

– Это Веданта-сутра. К ней написано большое количество комментариев.

– Я вижу, ты заканчиваешь ещё один.

– «Веданта» значит «конец знания». Конец всего знания. После Веданта-сутры любая книга может быть только комментарием к ней.

– Вернёмся на грешную землю. На нашу землю. Всё материальное, что только использует человек, сейчас выращивают и собирают в странах «третьего мира». А все идеи и грёзы производит по-прежнему «первый мир». От «второго мира» осталась одна Россия. И Россия не делает ничего. Только ест и спит. Ест чужую пищу и грезит чужими снами. Как долго это может продолжаться? Пока не кончатся нефть и газ? И что будет дальше? Меня беспокоят судьбы России.

– О, это ещё не самое страшное, поверь мне! Главное, чтобы тебя не беспокоила печень или зубная боль.

– Очень смешно.

– Вовсе не смешно. Когда болят зубы – совсем не до смеха. Лично я предпочёл бы самое сильное беспокойство о судьбах России среднему беспокойству от пульпита или пародонтоза. Я уже не говорю о расстройстве пищеварения. Вот что действительно осложняет жизнь.

– Не строй из себя доктора. Ты всего лишь создатель.

– Хорошо сказано. Но так уж тут создано, что никакой России и нет. Что, по-твоему, Россия? Этот пустырь?

– Пустошь.

– Эта пустошь была тут до того, как ей дали имя – Россия. И когда России не будет, эта пустошь продолжит существовать, можешь за неё не беспокоиться. Если она окончательно вымрет, её заселят другие люди и дадут ей другое название. Тебе так важно название? И потом, ты же не русский, с чего вдруг тебя так беспокоит Россия? Где именно она у тебя болит?

– Ага, и давай что-нибудь про хазарскую морду. Старый ксенофобский анекдот. Давно не смешной. Я гражданин своей страны.

– О, если бы ты знал, милый, чего ты гражданин… нет, я о том, что как душа ты частица Величайшего, Брахмана, который больше не только земли, но и целой Вселенной. А если тебе нужна иллюзия какой-то страны, она у тебя будет. Это плёвое дело. Майя!

– А по-русски?

– Вся Россия у тебя между двух ушей. Впрочем, только там расположены и Китай с Голландией. И возьми Нильса с Гуанем, – их ведь тоже беспокоят судьбы. Они всех беспокоят. А что кончится раньше – нефть, рис или грёзы – это ещё бабушка надвое сказала.

– Надвое у нас говоришь только ты. А бабушка всегда выражалась ясно и однозначно: не сажай попутчиков, не разговаривай с незнакомцами, не открывай ночью двери. А уж если открыл, потрудись отвечать вразумительно.

– Я постараюсь.

– Теперь ответь мне, как это всё связано: таблетки, Голландия, хазары?

– А ты ещё не понял?!!

– Нет.

– Какой-то ты у меня… недалёкий.

Он бесцеремонно затушил сигарету прямо на моём чисто вымытом полу, раздавив её своим неснятым ботинком, и огрызнулся:

– Так ты же у нас создатель. Автор, творец. А я – по образу и подобию.

– Ладно, версия 1.0, для чайников. Хазары изобрели основу снадобья, смешав в определённой пропорции вытяжку из рыбьих потрохов, вроде того порошка из ядовитой рыбы, которым колдуны вуду кормят свою жертву, превращая её в зомби, и опиаты мака. Снадобье имело склизкую консистенцию, отчего было названо «рыбьим клеем». Ядовитая рыбья вытяжка парализует волю и увеличивает внушаемость, а опиум привносит эффект наркотического удовольствия и порождает галлюцинации. Скоро хазары поняли, что рыбий клей может с успехом заменять товары или, по крайней мере, изменять их свойства в ощущениях потребителя.

– Стоп! Так этот препарат действительно замещает материальные блага или только формирует неадекватные представления об их ценности?

– Ответ на этот вопрос зависит от того, позицию какой школы индийского диспута о природе реальности ты разделяешь, первой или второй.

– Лично мне симпатичнее третья школа, в которой поют и танцуют. А вот ты, похоже, тайный последователь тех незадачливых философов, которых отравили мухоморами ещё до диспута. Ни до какой субстанции в твоих ответах не доберёшься. Закроем эту тему. Лучше продолжай про хазар.

– Так Хазария стала центром транзитной торговли между Востоком и Западом, Севером и Югом. Любые товары, приправленные рыбьим клеем, продавались во все четыре стороны гораздо лучше. Это сделало Хазарию богатой и процветающей, но только на время. Рыбий клей практически уничтожил реальную экономику. Ничего не было так же выгодно, как варить рыбий клей. Постепенно хазары перестали заниматься всеми другими делами, а только варили снадобье да клеили торговые дела. Богатства Хазарии привлекли завоевателей, а противопоставить им хазары ничего не могли. Они уже разучились и пахать, и воевать, и строить. Последнюю крепость, Серкел, для них построили византийцы. В войске служили наёмники, которые не имели желания отдавать свои жизни за чужую им страну. Хазария пала под ударами врагов – русов с запада, кочевников с востока. Когда города были разрушены, многие хазары спаслись бегством в Европу и принесли с собой рецепт рыбьего клея. В Европе снадобье было усовершенствовано и модифицировано под разные нужды либо самими хазарами, либо теми, кто так или иначе заполучил от них рецепт рыбьего клея. Со времени массовой миграции хазар в Европе начинает развиваться торговля, бурно растут города, появляется буржуазия и зарождается капитализм. Когда спал флер средневекового мистицизма, чернокнижники и алхимики передали эстафету другим лженаукам, таким, как маркетинг и менеджмент. Их суть остаётся неизменной: они учат, как наиболее эффективно использовать рыбий клей. И превращать всё что угодно в деньги.

– В каких формах используется препарат?

– О, в самых разных! Здесь европейцы, применив свои таланты и изобретательность, достигли огромного прогресса по сравнению с древними хазарами, которые умели изготавливать снадобье только в виде отвратительной на вид и вонючей слизи. Как ты знаешь, в Нидерландах, где традиционно сильна химическая отрасль, научили делать препарат в форме аккуратных розовых таблеток без вкуса и запаха.

– Да, таблетки. У меня ещё остались. Хочешь?

– Спасибо, нет. У меня они тоже есть.

– Дальше?

– Дальше – больше. Если сначала охота шла за материальным рецептом, то есть знанием о веществах, составляющих препарат, и об их пропорциях, то потом светлые головы поняли, что настоящие ингредиенты таблетки – это сами четыре принципа действия: подавить волю, усилить внушаемость, возбудить удовольствие и спровоцировать галлюцинации. Здесь, конечно, тоже нужно знать, как правильно сочетать эти эффекты: насколько нужно подавить волю, насколько усилить внушаемость, насколько возбудить удовольствие и какие галлюцинации спровоцировать для каждой конкретной цели. Но, пользуясь этими знаниями, можно выпускать таблетки совершенно в любой форме: например, телепередачи или предвыборной речи. Или вот книга. Тоже таблетка.

У него больше не было вопросов. Он встал и ушёл в открытую дверь, даже не попрощавшись.

Было уже светло. Мне удалось поспать пару часов. Потом я проснулся, сам, без будильника – я давно перестал его заводить, незачем.

Я умылся, тщательно выбрил щёки, почистил зубы и принял душ. Выбрал в шкафу одежду, чтобы выглядеть по-деловому и одновременно немного празднично. И отправился на Невский проспект. Невский был уже заполнен людьми и машинами. В плотной ткани обычного городского шума мне послышался какой-то странный звук, как будто звенели колокольчики. Я всмотрелся в улицу по направлению к источнику звона. И увидел жидкую процессию экзотического вида. Девушки были одеты в яркие индийские сари, мужчины завёрнуты в некоторое подобие простыней белого и шафранового цветов. Все вместе они пели и танцевали. Один парнишка стучал в барабан, подвешенный у него на шее, ещё несколько играли на маленьких медных цимбалах. Этот тонкий звук был слышен издали и казался звоном колокольчиков. Я подумал: а вот и они, философы третьей школы.

Процессия двигалась мне навстречу, и вскоре мы поравнялись. Рядом с поющими шла очень милая девушка с красной точкой на лбу. В её руках был поднос с разложенными на нём круглыми розоватыми сластями. Я стоял у края тротуара и смотрел на философов песни и танца.

Она подошла ко мне и протянула поднос:

– Возьмите!

– А что это?

– Представьте, что это таблетка, которая навсегда избавит вас от сомнения и страданий.

– Но как?

– Она прекратит ваше материальное существование, которое является источником и того и другого.

Ну вот. У этих тоже таблетки. Для чистой духовной жизни. А девушка хороша! Как её только занесло… к философам? И проповедует слишком откровенно, в лоб. Наверное, новичок, неофитка.

– Нет, простите! Я о вас уже слышал. И вы мне нравитесь. Ваш метод лучше, чему тех, других школ. Но… я ещё не готов.

Я увидел зелёный сигнал светофора и по пешеходному переходу направился на другую сторону улицы. А процессия продолжила свой путь. Через несколько минут в шуме людей и машин был опять слышен только тонкий звук, похожий на звон колокольчиков. А потом и он растворился, растаял в гомоне большого города.

Я прошёл по набережной канала, перпендикулярно пересекающего Невский проспект, и зашёл в давно облюбованное мною сравнительно тихое для этой части города кафе. Отстоял маленькую очередь и взял эспрессо.

Я не хотел пить кофе.

Мне надо было собраться с мыслями.

Собственно, я всё уже решил, ещё утром.

Осталось найти визитку.

И это было нетрудно.

Я знал, что это будет нетрудно.

Такая визитка не из тех, что ты когда-то засунул к себе в карман, а потом она понадобилась тебе, и ты выворачиваешь всю свою одежду, вытряхиваешь содержимое портфеля, перероешь всю квартиру и даже проверяешь книги, не заложена ли она на какой-нибудь странице. И всё равно не можешь найти.

Такая визитка всегда с тобой. И когда ты всё для себя решишь, она окажется там, откуда ты захочешь её достать.

Я вынул из внутреннего кармана бумажник и открыл его. Визитка была на самом виду, за прозрачной плёнкой. Раньше там лежала банковская карта. Но я не испытал ни малейшего беспокойства: наверняка я сам просто переложил карту в другое отделение бумажника.

На визитке было всего одно слово.

И ещё цифры. Наверное, номер телефона.

У меня не было с собой мобильного. Я давно перестал им пользоваться. И даже не подумал взять его утром.

В этом кафе есть телефон на стене у стойки, специально для посетителей. Можно звонить по городу и говорить бесплатно сколько угодно, если за тобой не жмётся в очереди нервная девушка, поглядывающая на часы. И если номер прямой. Номер был самый прямой, который только можно себе представить. Все семь цифр были одинаковыми. Я даже задумался, что не знаю районной АТС с такими первыми цифрами. Но, может, это новая коммерческая компания, со своим оптоволоконным кабелем, не зависящая от районных АТС.

Я набрал номер. Ответила девушка. Я назвал себя, и она сказала просто:

– Соединяю.

На этот раз мне ответил мужской голос. Я снова представился. Он сказал:

– Очень приятно. Заезжайте к нам в офис прямо сейчас, мы обсудим контракт.

Я смутился.

– Но… Вы ведь ещё не слышали, чего я хочу… Ответ был асимметричным:

– Мы знали, что вы позвоните.

Он перевёл меня обратно на девушку, и та подробно объяснила, как найти офис. Это было недалеко от Невского проспекта и даже от кафе, откуда я позвонил. Скоро я стоял перед нужной мне дверью. На ней не было готических вензелей и вообще ничего в таком роде. Только кнопка звонка. Я позвонил. За дверью послышались шаги, девушка открыла мне дверь и пригласила вовнутрь.

– Пойдёмте, я провожу вас.

Судя по голосу, это была та самая девушка, которая разговаривала со мной по телефону.

Мы прошли по большому фойе и длинному коридору до кабинета. В просторном кабинете за массивным столом сидел один мужчина. Похоже, во всём офисе, кроме девушки, отвечающей на звонки, и её начальника, никто не работал. Какая расточительность, подумал я, и это в центре города, где аренда квадратного метра коммерческих площадей стоит безумных денег! Наверное, здание в собственности.

Мужчина поднялся мне навстречу.

Он совершенно не был похож на Аль Пачино. Слишком молод, светловолос, с мягкими чертами лица. В его внешности не было абсолютно ничего инфернального. Он пожал мне руку – не слишком сильно, не слишком слабо, ровно так, как нужно, не задержал рукопожатие, не отдёргивал свою ладонь раньше времени, и ладонь его была сухой и тёплой. Всё было идеально до жути.

– Здравствуйте, рад вас видеть! Садитесь.

Он указал мне на удобное кресло перед маленьким журнальным столиком у стены и сам не стал возвращаться за свой начальственный стол, а сел в кресло по другую сторону журнального столика, точно такое же, как у меня, ровно такой же высоты. Безупречный этикет.

– Признаться, сроки поджимают. Пора закрывать сделку и сдавать отчёт.

– Я готов. Просто был немного занят – дописывал книгу.

– Вот и славно! Как, трудно было?..

В его тоне не было никакой деланности или формальной вежливости. Только искренний интерес и участие. Вопрос мог относиться как к моему решению, так и к литературному труду. Я предпочёл второе.

– Как вам сказать… скорее, трудно сейчас. Когда заканчиваешь книгу, кажется, что всё уже сказал, сделал всё, что мог, и не понимаешь, зачем дальше жить… Самое время умереть, приятель, – говоришь ты себе. Но проходят дни, недели, месяцы, и появляется новый опыт, рождаются новые мысли. А, может, просто новые образы и слова для тех же самых мыслей. Да и мысль, по сути, всегда одна: нужно просто продолжать делать это. Катить в гору свой камень, танцевать, пока играет музыка, сражаться, не думая о победе или поражении. Каждый находит свой образ, но старается донести до мира эту единственно возможную мысль. Ведь у нас просто нет выбора! Но чувство опустошения на определённом этапе неизбежно.

– Я понимаю вас. Надеюсь, плод вашего труда стоил таких усилий.

– Порой мне кажется, что любой нормальный человек, когда прочтёт этот текст, сможет задать только два вопроса. Первый – «что курил афтар?» И второй – «есть исчо?»

Он засмеялся прекрасным смехом здорового, уверенного в себе и доброжелательного человека.

– Что ж, это не самая плохая реакция на прочитанное! Ваши литературные опыты наверняка чрезвычайно интересны. Но перейдём к делу. Ознакомьтесь с условиями контракта, пожалуйста.

Он придвинул ко мне стопку бумаг, которая уже лежала на журнальном столике.

Я бегло просмотрел десяток страниц, заполненных мелким шрифтом, и сказал:

– Да. Я согласен.

– Тогда подписываем.

Признаться, я всё же нервничал. И, доставая ручку, которую предусмотрительно взял с собой из дома, поранил палец заострённым концом дужки на колпачке.

На белый лист бумаги рядом с моим росчерком упала маленькая капля алой крови.

Он удовлетворённо улыбнулся и, забрав подписанный контракт, заметил:

– Это было совершенно необязательно.

Герман Садулаев