Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Елена Крюкова | 

Ты умрешь как герой

Я попал к ним неслучайно. Хотя, можно сказать, так получилось. Все когда-нибудь как-нибудь получается.

Когда был жив отец и старший мой брат жив был — все было по-другому. Или мне казалось?

Похоронили отца. Закопали брата. Я понял, что в жизни есть только смерть. Что жизнь сама, вся — одно огромное притворство. Люди притворяются, что живут и радуются. На самом деле они живут и все ждут смерти.

После похорон отца и брата мы стали жить плохо. Откровенно плохо. Мать бросила школу. Стала пить. Не сильно, а так, выпивать. Это все равно мне было неприятно. И я, глядя на нее, пить научился. Думал тогда: как жить? Смириться — или сопротивляться?

Ну, молодой ведь, пацан. Смирение — это для стариков, для монахов или там для кого? Для импотентов. Я не импотент. Я нормальный парень.

Тут мне под руку скины подвернулись. Я с ними резко так подружился. Кельтский крест они мне на плече набили. Я побрился налысо, как они. Черную рубаху купил. Черные берцы, тяжелые, как камни, шнуровал полчаса в коридоре, когда обувался.

Ну, скины. Что скины? Отличные ребята. Хотя бы сопротивляются. Не как все вокруг, сопли. Я не был никогда соплей. По крайней мере, мне так казалось.

Со скинами я тусовался года два. Мать очень переживала. Отговаривала меня от этой компании. Даже плакала: я, мол, к ним сама пойду! Попрошу, чтобы тебя в покое оставили! Я ей: мать, не дури, выкинь из головы, я сам разберусь. Они же сопротивляются режиму. У нас такой режим сволочной! “Какой? — она орет сквозь слезы. — Какой сволочной? Нормальный у нас режим! И мы с тобой живем, как все простые люди! Я — работаю. На хлеб зарабатываю. А ты вот балдеешь, ничего не делаешь”.

Я тогда как раз школу бросил. Дурдом эта учеба, решил. И правильно решил.

Я ей говорю: не ходи к скинам, мать, они тебя убьют. “Пусть убьют! — кричит. — Вот один останешься — узнаешь, почем фунт лиха!” Смеюсь. А что такое этот фунт лиха, спрашиваю? “Так бабушка говорила твоя покойная”, — шепчет, и голову так наклонила, так… В общем, я обнял ее крепко-крепко. И так сидели.

Куда-то мои скины со временем делись. Рассосались.

Мы успели много дел наделать. Избивали черных. Нападали вечером, выслеживали, кто черный домой идет, неважно, старик, пацан или там девчонка, набрасывались, опрокидывали на землю и били. Черные кричали. А мы ногами лупили, под ребра старались, в живот. Но не насмерть. А так, чтобы почувствовали, что не они тут хозяева. А мы. Мы!

Делись мои скины я знал, куда. Кто уехал в другой город. Кто — в Москву. Кого в тюрягу упекли, первой ходкой. Кто пай-мальчиком жопским стал, учиться поступил и из скина в чеснока превратился. Таких всего два было. Родичи загипнотизировали.

Мы выросли, мы повзрослели, и надо было сопротивляться по-другому.

Башку я брил по-прежнему. Мне нравилось ходить с голой головой.

Вот однажды прихожу в такое модное, на Большой Покровке, кафе, “Авентура” называется. На второй этаж поднимаюсь. Столики такие, как в старину, скатертями покрытые. Сажусь. “Косуху” не скидываю. Холодно. В кармане — два стольника, у матери выпросил, особо не разгуляешься, но водки можно немного заказать. Без закуски? На закуску — плевать. И так пойдет.

Заказываю. Сижу. Жду.

И тут за мой столик садится этот. Ну, он самый. Он. Их главный.

Это я потом узнал, что главный он у них. И что взрослее меня. Старше. А тогда — гляжу, лысый пацан, бритый, ну, как я.

Смотрим друг на друга. Вроде как в зеркало. Он — на меня, как в зеркало. Я — на него. Зырим. Таращимся.

— Еп твою мать, — он говорит так весело.

И я тоже говорю:

— Да уж.

Официантка подходит, смазливенькая. Челочка косая. И глазки косят, будто пьяненькие.

— Две водки по сто, — этот бритый говорит. — И еще устрицы. И блюдо креветок.

А сам на меня, не отрываясь, смотрит.

— Ты чё на меня как на девку смотришь? — я его спрашиваю.

— Ничего, — говорит. — Выпить с тобой хочу, пацан. Тебя как звать?

— Петр, — говорю. — А тебя?

— Степан.

— Степан — классное имя, — говорю.

Косая Челка нам две по сто на стол брякнула, и еще два блюда звяк-звяк — одно с какими-то слизняками в раскрытых раковинках, другое — с нежными розовыми хвостиками очищенных креветок. Креветки я уже ел в жизни.

— А это чё за херня? — спрашиваю пацана. И смеюсь.

— Это? Устрицы, темнота, — и смеется тоже, во всю глотку.

Так сидим и ржем, как кони, а ведь еще не пьяные.

— Тише, вы! — из-за соседнего стола кричат. — Спокойно не посидишь…

— Да, да, — мой лысый оборачивается. — Извините, мы нечаянно. Вот встретились…

И точно: гляжу на него, будто сто лет знаю его.

Берем водку, он свою, я свою. Поднимаем стаканы. Сдвигаем. Над этими зверюгами, устрицами. А они листочками такими зелененькими уложены. Как венками надгробными.

— Ну, будь! — и подмигивает мне. И лысый череп лоснится. — Давай!

— Будь!

Выпиваем.

Водка терпкая такая. Будто перца туда насыпали. Перцовка, что ли? А, один хер.

— Ты кто? — берет ракушки руками, пальцами выковыривает из них слизь, кидает в рот, ест меня глазами. Глаза такие сине-зеленые, светлые, прозрачные, как хрустальные, зимние, две ледышки.

— А ты кто?

— Я первый спросил.

— Не видишь — человек.

— Это я вижу. Делаешь что?

— Живу.

— Так. Понял. Надо еще выпить.

Косую Челку подозвал. Говорит:

— Тащи еще! С другом гуляем.

Моментально принесла.

Еще выпили. Я креветку вилкой подцепил. Он со смехом следил, как я вилку ко рту несу, как креветка у меня с вилки в пустой стакан падает.

— Давай руками, — давясь смехом, посоветовал. — Не чванься. Тут все свои.

Я внял его совету.

Голова радостно загудела, руки-ноги согрелись, и мы разговорились. Жевали все, что на тарелках лежало: брюхи креветок, жесткие пахучие листья, странную серую слизь зубами, пальцами, языками вынимали из бедных устриц.

— Я? Школу бросил. На хер она нужна. Работал на всяких работах. За гроши.

— Мать? Отец?

— Мать только. Отец погиб. Брат был. Тоже погиб.

— Не свезло вам.

— Не свезло, да.

— А сейчас что?

— Политикой занимался.

Мы с ним оба поглядели на бритые лбы друг друга.

— Правый, что ли? Скин? Ты скин, да?

— Был им.

— Так, — он потер пальцами подбородок, уже начавший щетиниться. — Свой, значит. С опытом пацан.

— Что значит “свой”? Что значит “с опытом”?

— Тихо. Спо-кой-но! — крикнул он. — Я командую парадом, понял?

Из-за соседнего столика крикнули:

— Эй, пацаны, хорош орать!

Он наклонил ко мне голую свою кеглю и тихо, очень отчетливо сказал:

— Я вербую тебя, понял?

— Куда? — спросил я. И выковырял ногтем сопливую слизь из серой ракушки.

— К нам, — коротко выдохнул он.

— А что вы-то делаете?

— Революцию, — очень тихо, будто девушке на ухо, сказал он.

Мы взяли еще по сто. И еще закуски. Мясное ассорти. “С бабками чувак”, — подумал я о нем уважительно.

Все больше разогревалось, грелось изнутри.

— Пойдешь с нами?

Я уже тепло, влюбленно глядел на его бритый лоб, на бешеный блеск изумрудных, хрустальных глаз.

— Считай, я с вами. Программа?

— У нас одна программа. Режим свалить. Причем грамотно свалить. Четко. Режим этот волчий. И нас всех делают волками, ты понял, да?

— Ну, свалим. И дальше что? Дальше как дирижировать будешь?

— А это уже не твоя забота, Петр. Думаешь, у нас в России голов нет?

Я представил себе головы: много голов, рогатый скот, и идет на бойню.

— А мы с тобой что, не головы, пацан?

— И я про то же.

Мясо с тарелки исчезло мгновенно. Время текло, и мы проголодались. Молодые жадные желудки просили горячего.

— У вас горячее что-нибудь есть? — предельно вежливо спросил Степан Косую Челку. Косая Челка завертела попой под короткой юбкой:

— Обязательно! Соляночка, супчик грибной…

— Во-во! Давай, тащи супчик грибной.

Косая Челка записала себе быстро в записную книжку корявый иероглиф про супчик и убежала.

Принесли супчик. Потом принесли второе, дымящееся, сочное, мясное что-то, я не помню уже. Мы уже стукались над столом голыми лбами, больно, крепко, уже цапали друг друга пьяными лапами за черные кожаные плечи. Он тоже в куртке за столом сидел, не снял, как и я. Нам было жарко, но мы нашей чертовой кожи нарочно не снимали.

— Ты-ы-ы... Давай так решим… — он мне плел, и глаза блестели. — Наш гауляйтер — классный парень, гауляйтер по всей нашей области, Игорек Шаталов. Он тебя всему научит. У нас — четкая иерархия. План четкий. Ты понял, план!

— Все идет по пла-ну, — пел я песню покойного Егора Летова, — все идет по пла-а-ану-у-у…

— Ты, тихо! Главное, чтоб ты понял: все тихо, нигде о нас на перекрестках не орать, если заловят — все отрицать! Все, ты понял, все… Когда акция — все роли будут распределены, и тут надо все делать четко и быстро. В нашем деле важна хорошая реакция… и быстрота, да, быстрота-а… как на дорогах…

— Эй! — сказал я, глупо улыбаясь. — А чё вы сделали такого в последнее время, ну, важного? Ну, серьезного? А?

— Мы? — его улыбка отразила мою, лысое, пьяное, веселое зеркало. — Мы? Заставили губернатора освободить трех политзаключенных. Наших. Заставили! — он сжал над столом кулак, будто орех в кулаке крошил. — Вот так! Ты понял? Заставили!

Косая Челка неслышно подошла, наклонилась и зашептала что-то ему на ухо. Он сжал ее хрупкое запястье в своей лапище, поцеловал ей ручку, потом повыше запястья, в сгиб локтя. Она засмеялась от щекотки.

— Хорошо. Не будем.

Официантка ушла.

Он наклонился ко мне через весь стол. Скатерть поползла вниз, и вниз поползли все пустые тарелки, все панцири дохлых ракушек, все стаканы и вазочки.

— Ты понял все?

— Я все понял, — сказал я.

На полу валялась разбитая посуда. Когда пришла Косая Челка, он вынул из кармана деньги и уплатил за всю раскоканную посуду. Я ж говорю, он при бабле тогда был, при знатном.

— А в революции можно стать героем? — спросил я. Я еле ворочал языком во рту.

— Кем, кем? — спросил он.

— Ге-ро-ем, — сказал я медленно, по слогам.

— А на хрена тебе становиться героем? Тебе что, самого себя мало? Такого, какой ты есть?

— Жизнь такова, какова она есть, и больше ни какова, — сказал я заплетающимся языком. — Хочу быть героем!

— Ты будешь героем, — выдохнул он, будто водку выдыхал из себя. — Ты! Будешь! Героем!

— Каким?

Мне стало весело, веселье щекотало, распирало меня изнутри. Я стол готов был перевернуть. Я! Буду! Героем! Это же! Так! Клево!

— Ты умрешь как герой, — сказал он, как не пьяный, отчетливо, жестко. И лысина его бритая блеснула под яркой люстрой “Авентуры”, как лысая желтая лампа.

* * *

— Эй! Пацаны!.. Что вы делаете?.. Ну что?..

Ему в рот всунули что-то вонючее, мягкое. Голоса над ним метались, вспыхивали, как фонари.

— А это тот?

— Тот, тот, давай, кончай его...

— Ты, слышь, ты Петр Строганов, да?

Он ответил одними круглыми, выкаченными из орбит глазами. Он глядел в лицо своей смерти. Отвратительное было у нее лицо. Черная рожа. Ледяная.

— Слышь, давай живей, не тяни кота за хвост, седня праздник, между прочим, меня моя телка в гости пригласила.

— А этого тебе кто заказал?

— Да эти... Кто ж еще...

Кто — он уже не услышал.

Елена Крюкова