На четвертом курсе я чуть не вылетел из университета. Я завалил два экзамена, а впереди было грозное «Введение в буддологию». Буддологию у нас принимал декан Восточного факультета, профессор Андрей Андреевич Ольдберг - живая легенда востоковедения и альпинизма, путешественник по Тибету и Гималаям, умница и самодур, отец шестерых детей и душа всякого застолья. Обрусевший потомок ост-зейских баронов, он быстро говорил, быстро двигался и вообще все делал быстро. Ольдберг был невысок ростом, худощав, коротко стриг свои не седеющие светлые волосы и одевался с элегантностью депутата законодательного собрания. Студенты носили его на руках. Впрочем, он мог быть и безжалостным.
Да, забыл сказать - в ту летнюю сессию на мне висела еще курсовая «Брахманистская философия в магадхско-маурийскую эпоху», причем даже в ее названии не все слова были мне понятны. Узнав, что декан вызывает меня к себе, я приготовился к худшему.
Профессор встретил меня хищным блеском очков в золотой оправе. Он работал за массивным столом, на котором громоздилась целая Джомолунгма курсовых и дипломных работ. Справа был бронзовый бюст бородача Рабиндраната Тагора, слева - портрет Махатмы Ганди, ехидно улыбающегося лысого старика в пижаме. Войдя в кабинет, я мгновенно понял, что если на сочувствие Тагора, пускай и пассивное, я могу рассчитывать, то от Ганди, как и от самого Ольдберга, пощады ждать не приходиться. Поэтому из двух стульев я выбрал тот, что был ближе к классику индийской литературы.
- Вы опоздали на две с половиной минуты, - приветствовал меня Андрей Андреевич.
Такое начало ничего хорошего не предвещало.
- У вас не в порядке академическая успеваемость, понимаете? – Ольдберг метнул на меня ястребиный взгляд. – Вы провалили санскрит!
- Я сдал тамильскую литературу, - робко напомнил я.
- Вы не сдали географию тибетских памятников! – Декан, как видно, не сомневался, что на весах академической успеваемости география тибетских памятников и санскрит намного перевешивают даже самых талантливых представителей тамильской литературы. – Вы до сих пор не сдали курсовую работу! Понимаете? Я уже хотел представить вас к отчислению… – Он сделал внушительную паузу, и я почувствовал себя смертником, которому показывают электрический стул. Голос Ольдберга прозвучал откуда-то сверху: - Но я передумал. У вас обнаружились способности… в другой области.
Я поднял голову, еще не смея надеяться. Сухие пальцы декана разглаживали на столе номер журнала «Факел» с моим рассказом. Электрический стул стал медленно отъезжать в сторону, открывая взгляду накрытый банкетный стол.
- Ваша история про павлина весьма любопытна. У вас богатое воображение.
Я скромно опустил глаза. Сюжет «Павлина» я позаимствовал в пыльной «Антологии средневековой малайской прозы», которую буддолог Ольдберг вряд ли читал.
- Давайте поговорим о ваших проблемах, - милостиво предложил декан. – Может быть, вам наскучила тема брахманизма? Что, если я освобожу вас от курсовой?
Теряясь в догадках, что все это значит, я глупо спросил:
- А экзамены?
- Экзамены нужно сдать! – тут же провозгласил Ольдберг. И прибавил уже мягче: - Но я предлагаю вам кое-что написать… Понимаете? Вместо этой вашей курсовой о брахманизме…
- Что написать? – спросил я.
- Повесть, - просто сказал он.
- Повесть?
- Да, повесть. Видите ли, дружочек… Вам должно быть известно, что я проанализировал Палийский канон и более поздние буддийские тексты. Это была серьезная работа, имевшая резонанс в научном и околонаучном мире…
Так оно и было. Ольдберг умел наделать шуму - особенно своими резкими высказываниями в адрес псевдовосточных культов. В одном подмосковном городке, где наш профессор выступал с лекциями об оккультизме, местные последователи гуру Клементия Чугунова угостили его пирожками с толченым стеклом. Что же касается буддологии, то Андрей Андреевич совершил переворот в этой науке. Сравнив наиболее ранние фрагменты Палийского канона и «Дхаммападу», он убедительно показал, что можно говорить об историчности не одного Будды, а двух. Или даже трех.
- Я возлагаю надежды на ваше перо! Не хочу говорить о Гессе - он был гений, хотя и не разбирался в буддизме. Но если бы вы смогли написать повесть о Будде, вернее, о нескольких буддах… Конечно, под моим руководством… Это было бы здорово. В нашей стране сейчас каждый второй имеет свое мнение о буддизме. А эти лавки с макулатурой, провонявшие палочками из подкрашенного навоза?! Сколько же вздора пишется о Гаутаме Шакьямуни, о «просветленных», о «мирном характере» буддизма! Буддизм никогда не был «мирной» религией, понимаете? Вспомним хотя бы кровопролитные войны за обладание зубом Будды! А метемпсихоза? Даже в шестом веке до нашей эры многие брахманы отвергали это учение. А кстати… – Ольдберг строго посмотрел на меня поверх очков. - Вы не забыли почему?
Я пожал плечами.
- С точки зрения жрецов, доктрина о кругообороте душ была дикарской и глупой, понимаете? Что, по-вашему, принесли арийские племена в междуречье Ганга и Джамны?
- Красную керамику? – предположил я. - Колесницу?
Профессор поморщился.
- Не только! Арии принесли с собой учение о возмездии. Учение о возмездии, понимаете?
- Понимаю, – сказал я. – Красную керамику, колесницу и еще учение о возмездии.
- Племена ариев пришли в междуречье со своей религией, понимаете? Их учение наложилось на тотемистические верования аборигенов долины. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что такое тотемизм?
- Нет, - сказал я как можно увереннее.
- Тотемизм - это вера в кровное родство человека и животного, характерная для племенного сообщества, - не удержался Ольдберг. - Понимаете? Когда арийская доктрина возмездия соединилась с верованиями местных племен, возникло учение о переселении душ. Оно не похоже на суррогат, которым нас потчуют теперь на каждом углу! В нашей стране произошла оккультная революция, понимаете? Мне приходится много выступать, я трачу драгоценное время на этот ликбез… Но не стану же я каждому встречному дарить свои монографии! Да и что он в них поймет, не владея, так сказать, аппаратом научного мышления… Ну так как? Возьметесь за повесть?
- Я подумаю, - выдохнул я, ошеломленный не столько его напором – на факультете мы ко всему привыкли - сколько настойчивым подмигиванием Рабиндраната Тагора. Профессор тоже перевел взгляд на бронзовый бюст.
- Вот-вот, подумайте, - сказал он немного рассеянно.
Мы помолчали.
– Экзамен по санскриту у вас не сдан, экзамен по географии – аналогично. А кстати… – Декан снова повернулся ко мне. - Не могли бы вы перечислить десять классов отшельников, содержащихся в «Ангуттара-никае»?
Если честно, я не мог перечислить ни одного класса отшельников, содержащихся в «Ангуттара-никае».
- Об этом писал… как его… Дэс-Риведс?
- Рис-Дэвидс! Томас Уильям Рис-Дэвидс, основатель Общества палийских текстов! – отчеканил Ольдберг. - Ох, дружочек… А ведь завтра мы встретимся с вами на экзамене. Я очень надеюсь, что вы обрадуете меня хорошим знанием источников. Если, конечно, вас не устроила моя затея. Понимаете?
Подобный прием у писателей называется «насадить персонаж на вилы дилеммы». Я чувствовал себя этим литературным персонажем и еще новгородцем, запутавшимся в стременах в момент атаки закованной в латы конницы Святого Ордена.
- Drang nach Osten1, - пробормотал я.
- Как вы сказали, дружочек?
- Мне нужно все обдумать и взвесить.
- Ради Бога, взвешивайте сколько угодно! – Ольдберг вскинул руку с часами «Rolex». - А через полчаса зайдите ко мне и скажите. Понимаете?
Я вышел на набережную, спустился по гранитным ступеням к Неве и закурил, поглядывая то на речную гладь, то на купол Исаакия. Надо мной кричали чайки, пахло мазутом и простором большой воды. Мне не хотелось приниматься за повесть о буддах. И все же вылетать из университета не хотелось еще больше. Отчисление, осенний призыв - и что будет делать моя жена, оставшись вдвоем с сынишкой в нашей темной комнатке с видом на Литейный мост?.. Я посмотрел на часы – срок ультиматума истекал через одиннадцать с половиной минут. Бросив третий окурок в павлиньи разводы мазута, напоминавшие узоры на галстуке профессора Ольдберга, я вернулся в деканский кабинет.
- Ну и славненько, - обрадовался Андрей Андреевич. – Давайте поговорим теперь о нашей, вернее - о вашей книге. Я предлагаю назвать ее «Неизвестные будды», поскольку так называлась моя статья в «Вопросах философии». Подходит?
Я промычал что-то в ответ.
- Итак, «Неизвестные будды». Вам следует показать, что у буддизма было несколько отцов-основателей. Понимаете? Этот факт вы должны были уяснить из моих лекций. Царевич Сиддхарта, покинувший дворец ради поисков истины, этот юноша с жертвенным и любящим сердцем, не мог быть автором «Дхаммапады». Вспомните встречи со стариком, больным, мертвецом. Сиддхарта жаждет спасти людей, избавить их от страданий. Автору «Дхаммапады» это не нужно. В «Дхаммападе» собраны афоризмы другого Будды, понимаете? Этот Будда восхваляет аскетизм, бодрость духа и силу убеждения, но не забывает похвалить и себя за серьезную и достойную жизнь, и особенно - за свою мудрость, которая делает его выше Брахмы. С неменьшей гордостью, чем самый тщеславный из греческих стоиков, он умеет отличать умного человека от неумного. «Мудрец выделяется, как скакун, опередивший клячу, - говорит он. – Мудрец смотрит на больное печалью человечество, как стоящий на горе на стоящего на равнине». Этот второй Будда идет напролом к своей цели, он заносчив, самовлюблен, циничен и равнодушен к чужому горю. Прислушайтесь к такой цитате из «Дхаммапады»: «Убив мать и отца и двух царей из касты кшатриев, брахман идет невозмутимо». Вы понимаете, что произошло? Второй будда потеснил первого и возглавил тогда еще небольшую секту бродячих аскетов! Спустя несколько веков составители канона соединили жития двух разных подвижников…
Разглагольствовать в таком духе Ольдберг мог часами.
- Во-вторых. Рис-Дэвидс был абсолютно прав, когда написал, что под именем готамаков скорее всего скрываются ученики Девадатты, этого буддийского Иуды… А почему они скрываются под именем готамаков, как вы думаете?
Я благоразумно молчал.
- Но это же проще простого! – вскричал Ольдберг. - Девадатта был двоюродным братом Сиддхарты, и «Гаутама» - их общее клановое имя… У истоков буддизма стояли два брата, Сиддхарта и Девадатта, понимаете? Вспомним теперь тексты, идущие от махаянской традиции, где Девадатта назван «высоким бодхисаттвой». Не правда ли, все проясняется? Если вы заглядывали в сочинения китайского автора Фа Сяня, вы должны помнить, что в пятом веке нашей эры существовала значительная группа индийских буддистов, поклонявшихся Девадатте, но совершенно не помнивших о Сиддхарте… И в третьих, у нас остается будда номер три…
- Андрей Андреевич! Я могу написать повесть только об одном будде,- твердо сказал я, глядя декану в глаза. – Не больше.
Это был ход конем, кульминационный момент сражения. Подобным образом в битве при Халдигхати знаменитый воин Пратап решил исход боя, заставив свою лошадь по кличке Четак ударить копытами в лоб слона могольского полководца Ман Сингха.
На лице Ольдберга промелькнуло беспокойство.
- Если вы читали мою «Буддологию» и слушали лекции…
- Я говорю не о лекциях, а о повести. Понимаете, Андрей Андреевич, повесть - это жанр, где в фокусе повествования находится один многомерный персонаж. Создание трех многомерных персонажей возможно лишь в рамках сложного по структуре произведения. Но роман, к сожалению, мне сейчас не поднять. Как вы знаете, у меня проблемы: география и, опять же, санскрит…
- Я думаю, вы свои проблемы решите сами, - сказал декан и благожелательно улыбнулся. – А героев, дружочек, в вашей повести должно быть три.
- Если вы заглядывали в сочинение «Поэтика» греческого автора Аристотеля, - зашел я с другого фланга, - вы должны помнить, что если главных героев несколько, требуется и несколько сюжетных линий с постепенным нарастанием драматического конфликта. А это возможно только в романе.
Пальцы профессора забарабанили по столу. Кажется, он начинал сердиться.
- Роман, не роман – какая разница? Вы будете писать книгу или нет?
- Книгу об одном Будде – пожалуйста. А книгу о трех – нет. Романы пишутся в спокойной обстановке, понимаете?
Ольдберг снял очки и снова надел их. Он молчал. Я тоже не произнес ни слова. Профессор зачем-то ощупал свой гладко выбритый подбородок, несколько раз окинул меня быстрым взглядом и вдруг махнул рукой, словно епископ, отпускающий грехи крестоносцу.
– Все три экзамена я приму у вас сам, – сказал он. – Понимаете? А со своей стороны постарайтесь, дружочек, чтобы героев тоже было три. Ну, в крайнем случае, два.
Я покачал головой:
- К сожалению, Андрей Андреевич, ничего не получится.
Декан откинулся на спинку кресла и уставился на меня стальными арийскими глазами.
- Вы отказываетесь?
- Нет, - сказал я. – Пожалуй, нет. Но мне нужны условия для работы. И не хуже, чем у Гессе.
Его брови поползли к переносице.
- У Гессе? Любопытно… И что за условия?
Я немного помялся.
- Ну… Во-первых, название я придумаю сам. Во-вторых, я буду писать, следуя художественной логике, а не конспектам. В-третьих, я сам решу, кто из будд что скажет.
- Это все?
- Нет, не все. Работа над небольшим романом о двух буддах займет полгода, а то и целый год. При всем желании я не смогу посещать все лекции на пятом курсе, понимаете?
Профессор усмехнулся, но промолчал. Моя кавалерия с гиканьем мчалась вперед, лед под ногами тевтонов трещал. Махатма Ганди на портрете бессильно покусывал губы.
- Если автор не уверен в завтрашнем дне, у него ничего не получится, - рассуждал я со славянской наивностью. - Я уже давно подумываю об аспирантуре…
Андрей Андреевич схватился за голову:
- Ну зачем вам аспирантура, дружочек! Вы все равно не станете заниматься чистой наукой! У вас иное призвание, понимаете?
Я постарался, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул. Во взгляде Ольдберга появилось веселое любопытство.
- Продолжайте, юноша.
- Что касается большого исторического романа о трех буддах - это тоже возможно, но мне потребуется лучше узнать фактуру… Некоторые детали можно изучить только на месте, понимаете? Меня бы устроила поездка в Бихар, где проповедовал Сиддхарта, или хотя бы в Непал, где он родился…
- Не пойдет, - отрезал декан. – У факультета нет таких денег.
Я переигрывал – у меня и в мыслях не было ехать в Непал и писать большой исторический роман. Но мне очень кстати вспомнились лекции по истории дипломатии: на любых переговорах следует выдвигать завышенные требования, чтобы иметь возможность уступить по ряду второстепенных позиций.
- А вы справитесь? – недоверчиво спросил Ольдберг. - Несколько сюжетных линий, нарастание драматического конфликта и тому подобное?
Я пожал плечами – мол, могу и попробовать. Профессор еще раз перелистал журнал, глубоко задумался и стал похож на магистра Ливонского ордена, заключающего союз с меченосцами.
- Давайте остановимся на двух буддах, - сказал он, рыцарским жестом протягивая мне руку. - Мне кажется, два будды – вполне достаточно.
***
К этому осталось добавить, что каждый из нас - и я, и Ольдберг - свое слово сдержали. Роман о двух буддах был написан и, после некоторых исправлений, одобрен профессором. Вы держите его в руках. Пятый курс я прошел без особых проблем и поступил в аспирантуру.
Полтора месяца назад Ольдберг бесследно исчез во время большой поездки с лекциями по Бурятии, Туве и Алтаю. В газетах писали, что активисты местной секты «Белый лотос» несколько раз пытались сорвать его выступления. В Горно-Алтайске нашему декану предложили совершить восхождение на гору Белуха. Узнав, что высочайший пик Сибири не покорился легендарному Райнхольду Месснеру, профессор не устоял. Он в одиночку ушел к вершине из лагеря на Ак-Кемском леднике, и с тех пор его никто не видел. Программа «Вести» передавала, что низкая облачность сделала работу спасателей невозможной, и ученый-буддолог, вероятнее всего, погиб. Я в это не верю. Однажды Ольдберг взбежит по ступеням Восточного факультета и расскажет нам о своих приключениях. А пока я пишу следующую книгу. Андрей Андреевич очень просил, чтобы черновой вариант был готов к его возвращению.
Дмитрий Орехов