Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Алексей Колобродов | 

Весна ересиарха

В новой книге Illuminationes (М.; Ad Marginem, 2012) Эдуард Лимонов, как и положено живому русскому классику, пишет о Боге и любви. Любви – не только к самому себе.

Мне уже приходилось говорить: статус прижизненного классика Лимонов приобрел благодаря не столько качеству (несомненному) поэтических и прозаических текстов. И не количеству их – объективно ошеломляющему, сделанному явно не в русском темпе писательской жизни. Эдуард Вениаминович, сначала интуитивно, а затем вполне осознанно, строил судьбу и книги согласно известным и великим образцам. Речь идет, конечно, не о прямом подражательстве, но общем векторе.

Лимонов не устает повторять: дескать, ушли «равные» мне Бродский и Солженицын, один я остался… Сиротский пафос вовсе не должен помешать нам считывать следующий мессидж: о Лимонове как единственном наследнике и преемнике. Той самой «великости» русской литературы, символами которой во всем мире считаются Лев Толстой и Федор Достоевский. Вот тут уже следует говорить о масштабах и качестве написанного. Лыко в строку - международное признание при сложных отношениях с правительством своей страны. Общественная активность, толпы последователей-почитателей, авангардизм и консерватизм в одном флаконе. Даже духовный поиск Лимонова (не религиозность!) разворачивается в тех же самых координатах, что анафема Толстому и запутанный роман Достоевского с русским Богом.

Про обоих предшественников Лимонов пристрастно написал в «Священных монстрах» - замечательной книжке тюремной эссеистики. Лимонова не устраивает эпилептический сдвиг Достоевского и сермяжное Дао граф-Толстого, а вот в сторону протопопа Аваккума он смотрит с жадным интересом.

О классиках при жизни много пишут; Эдуард еще в молодые годы устилал пол временных жилищ разноязыкими заметками о своем первом романе. Сейчас, если даже Лимонов радикально улучшит бытовые условия, прежний критерий не сработает – ибо за объемом написанного о нем, не угнаться никаким жилплощадям.

Но – странное, хотя и знакомое дело: универсальный ключ к лимоновским текстам предложил он сам, а не ученый структуралист в хипстерских очках.

Эдуард Вениаминович не раз говорил, что пишет всю жизнь одну книгу. Как будто строит дом, рискну добавить я: прорубая стены для объединения комнат в студию, возвращаясь в обжитые углы с новым дизайном, освещая и прибирая когда-то в спешке заброшенные уголки и чердаки.

В какой-нибудь серьезной работе можно будет разделить творчество Эдуарда на этапы, периоды, направления и даже по цветам и войнам. Распределить по мировым столицам, маршрутом гонки «Москва-Нью-Йорк-Париж-Москва». Найти для харьковской трилогии место рядом с «Детством. Отрочеством. В людях». Увести на особый режим тюремные книжки. Сделать философско-публицистический курс лекций из «Дисциплинарного санатория», «Другой России» и «Ересей». Тематически прислонить к романам сборники рассказов, в большинстве – явных шедевров короткой русской прозы. Всё это окольцевать стихами, которые Лимонов, сразу целыми книжками, снова стал писать после почти тридцатилетнего перерыва. Поселить мемуары не друг с другом, а рядом с романами: очевидно же, что «Книга мертвых» вышла из «Эдички» и «Дневника неудачника» (стиль, интонация, жадность и интерес к новому для героя миру. Пусть в случае «Эдички» мир этот состоял из чужих и живых, а в КМ – из своих и мертвых). А вот «Некрологи» явно родственны другому этапному, и, к сожалению, не сильно известному лимоновскому роману (правда, не так давно, он был переиздан «Амфорой») – «Иностранец в смутное время».

Парадоксально, но если в первом, «Эдички» и КМ случае, в кипучем авторе больше от наблюдателя жизни и смерти, то во втором, завершающемся «Некрологами» – он вполне соучастник.

В «Некрологах», как и в «Иностранце», автор, оказавшийся среди родных неласковых снегов и грязей цвета хаки, провожает во мрак женщину (любовь и мучительницу), юных соратников и просто случайных спутников по «бизнесу жизни».

В этом смысле новая книга озарений, Illuminationes, ближе не к скучноватым «Ересям» и хирургически безжалостному «Дисциплинарному санаторию», как представлялось бы на первый взгляд. Своеобразный пролог «Иллюминаций» - яркая книжка «Дети гламурного рая» - сборник глянцевых колонок, где не впервые, конечно, но максимально свободно и бравурно, зазвучала мелодия самопрезентации Лимонова в качестве нового пророка, размашистая радость понимания мира, кипучая энергия предвкушения дембельского аккорда. На сей раз в амплуа ересиарха.

Безусловно, мысли, додуманные до «прозрений», звучали и в «Ересях», и в «Другой России», где Лимонов ненавязчиво предлагался в новые Моисеи (Моисей, по Лимонову, египтянин Мозес, возглавивший бунт-исход гастарбайтеров в древнем Египте и сколотивший из них новую нацию), там и сям рассыпаны они в тюремной эссеистике… Но Illuminationes, на мой сугубо произвольный взгляд, ценны не набором идей, а подбором людей – героев и объединившей их авторской интонацией, где грубоватое менторство пролетарского мастера-наставника разбавлено импрессионисткой живописью, босхианское темное визионерство о человеке и Творце - персидской миниатюрой.

«Вот так вот, в ворковании голубок, в блистающей, как драгоценные камни, обрызганной водою паутине, со змеей, ползущей в пещеру, с каплями крови Абу Бакра, предстает мне трагический и счастливый ислам первых лет своего существования».

Но больше, конечно, в Illuminationes, старого рабочего.

Ревизионизм – как фитнес мозга, дразнилка гусей (или целых медведей), считается ныне прерогативой интеллигентов и либералов, штрихпунктиром постмодерна. Между тем корни его – в глубоко национальном «всёнетак»; Лимонов – один из отцов современного интеллектуального протеста, никогда не был адептом легкомысленного отношения к парадоксу. Бесплодное стебалово – тоже не по лимоновской части. Как и визгливая экзальтация. Весь его походный набор ересиарха, равно как восприятие жизни и смерти, растет не из хлыстовского «жду смертыньку, как дорогого гостя», но сквозь сиплое, как никотиновый кашель: «и всяк умрет, как смерть придет»; «у Бога всего много».

Оговорюсь: пролетарский писатель Лимонов вовсе не наследует здесь, пардон, похуизму народной философской школы – мир по-прежнему вызывает его жгучий интерес, а Illuminationes только повышают градусы.

Пробежимся хоть по оглавлению – о скольких серьезных вещах, иногда взахлеб, на небольшом книжном пространстве, он успел рассказать!

«Создатели: загадка человека и человечества»; «Преследование биоробота»; «О душе». Пристрастный, не без скрытой иронии, анализ книг «Бытия» и Корана («Курана»). По Лимонову, человечество было создано «при помощи неких технологий, близких к клонировнию». Кто создал? Сверхсущества.

«И с какой целью? Предполагать, что мы до такой степени нравимся создателям, что они даром дали нам всю планету на откуп: владейте – и бережно оберегают нас, как ученые-натуралисты бабочек в вольере – глупо, это невыносимый человекоцентризм. (…) Человекоцентризм во Вселенной, где со свистом проносятся железноникелевые и каменно-железные планеты весом в миллиарды тонн и каждое мгновение гаснут бесчисленные солнца, просто трогательно смешон. Однако его противоположностью является убеждение в том, что мы, человечество, никому не нужны. Нет, мы нужны. Но во Вселенной нет морали, нет ничего доброго, как и злого. По сути своей Вселенная безжалостна и неумолима. Поэтому мы несомненно, были нужны создателям. Но не для того, чтобы по-доброму наблюдать за нами, ласково наклонившись над нами с неба или прогуливаясь рядом в Саду. Не для того, чтобы считать, сколько раз мы украли или прелюбодействовали. (…) Я полагаю, что они нас поедают. Мы их энергетическая пища. Они и вывели нас как пищу для себя, использовав как основу фауну земли, ее элементы (выделено Лимоновым – А. К.). В пищу создателям идет естественно, не тело, плоть, прах, но душа. Происходит энергетическая подпитка, вроде зарядки аккумулятора.

Весьма занятно; эдакий микс средневековой мистерии с приключенческим романом. Прошу прощения за долгую цитату, но, собственно, она содержит всю лимоновскую концепцию («моя консепсия бытия», говорил, если верить Сергею Довлатову, Михаил Шемякин - старый приятель Эдуарда), глубоко внутренне противоречивую, как настоящей концепции и положено.

Далее он ее объясняет, растягивает как пружину, раскладывает на все лады; несколько однообразно, но и мистериальность строится на повторяемости, не говоря о сюжетах авантюрных романов…

Эдуард Вениаминович, как то и водится у настоящих есиархов, не слишком озабочен наличием предшественников, ближних и дальних. Между тем, солидный сегмент советской фантастики, конфузливо именуемой «научной», был посвящен биороботам, не говоря о Толкиене, чья космогония, близкая манихейской, была проработана куда глубже, тоньше и карнавальней.

Впрочем, нужные ему источники Лимонов цитирует, прилежно и пристрастно.

«Дети создателя» - старший Люцифер, младший Иисус; «было у Отца два сына»: тут звучит даже не фольклорная бесхитростность, а прямое простодушие русской сказки – Иван-дурак, Емеля на печи, задувает, однако, и морозной суровостью иконы старообрядческого письма.

«Праматерь наша Хава» - особенности ветхозаветного инцеста; «Мозес-египетянин» - Эдуард Вениаминович полагает, что пророки Моисей и Муххамед – одно лицо. Вступая здесь, как и везде, впрочем, в свои причудливые, пролетарские, майна-вира, отношения с хронологией – эдакий плотник-Прокруст: обрубить, подтянуть, подтесать…

Однако в мою задачу вовсе не входит подбор контраргументов и обвинения классика в завиральности идей – кто я такой вообще? – речь идет не о концепции, и даже не о литературе, но – об авторе…

Плотоядном удовольствии думать, не мужской даже, а мужицкой силе сбрасывать и воздвигать; весне ересиарха…

А идеи? Ну что идеи… Гностицизм – база мировоззренческих построений Эдуарда Лимонова – предполагает и не такой разбег ревизионизма. И спектр отражений в жизни любезного Отечества…. Не случайно мотив сей всё сильней звучит в современной русской словесности: памфлетно и неизменно гностичен Виктор Пелевин; Дмитрий Быков в романе «Остромов, или ученик чародея» прототипом главного героя делает гностика и визионера Даниила Андреева, вся жизнь которого – преодоление насмешки Демиурга…

Не случайно Лимонов по-соседски, любя, как о своих, пишет о предшественниках гностической ориентации – от Оригена до катаров-альбигойцев через пророка Мани…

Есть, впрочем, у Эдуарда Вениаминовича тема (он ее назвал «теорией преодоления космического одиночества»), которая увлекает и завораживает вне биороботов, драконов, пророков и цирковых фокусов с хронологией.

Старый работяга и начинающий ересиарх не сдерживает торжественности:

«Удовольствие от Love making, от «секса», как сейчас вульгарно называют мистический процесс соединения двух существ, мужчины и женщины, происходит от акта преодоления космического одиночества, от соединения с другим существом. Для простого размножения чудовищно-интенсивное удовольствие от Love making вовсе не необходимо. (…)

Love making – единственная данная человеку возможность преодолеть свою трагическую заброшенность во Вселенной, предки наши называли его медленно и торжественно – СОИТИЕ. Соитие – встреча двух существ, уничтожающая одиночество, когда они на недолгое время, на мгновение, но сливаются в одно целое».

Лимонов, как всегда, проповедует о любви, на фоне мира, при создании которого никакой любви не предполагалось.

Алексей Колобродов