Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 2

Я знал, что меня нетерпеливо ждут уже два часа. Они были далеко, в ресторане «Омиан» международного центра торговли. Но я не торопился ехать к ним, а самым язвительным образом продолжал представлять себе эту знакомую ненавистную публику. Подсматривая, наблюдая за ними в своем воображении, приглядываясь к их наигранным манерам, наблюдая за их фальшивыми ужимками, улавливая их скверную лексику и глупейшие разговоры, я презрительно усмехался. Да-с, от своего жестокосердного представления до тошноты знакомой действительности мне было хорошо! Да-с, моя душа радовалась! Я ожидал именно этого – их унижаешь, а они воркуют, над ними насмехаешься, втаптываешь в грязь, а они веселятся, не обращают на свое положение никакого внимания, наносишь им увечья, а они лишь угодливо стонут. Чувство смущения и неловкости им неизвестно. Оскорбление от значительного лица они воспринимают как поощрение, но те же бранные слова, высказанные в их адрес человеком, стоящим ниже по определенному им ранжиру, вызывают у них ярость. Да, современный русский человек именно таков! Ему совершенно наплевать, когда его оскорбляют, но если он сам поносит ближнего - его гордости нет предела! Впрочем, я и сам поражен этим недугом, а у меня эти странные потребности выражаются еще более болезненно и омерзительно. Может быть, именно поэтому в плохом расположении духа, отстраненно оглядывая самого себя, я все навязчивее думаю о том, что следует придушить этого типа. Впрочем, такое безумное наваждение быстро проходит. И я опять начинаю насмехаться над своим уродливым окружением. Ну и народ! Тьфу! Ну и человек! Тьфу, тьфу! Во мне как-то сразу укоренялась страсть с еще большей злобой потешиться над всеми ними, и это повышало мое чувство собственного достоинства. Если бы я сейчас говорил не про себя, а вслух, то голос мой дрожал бы от восторга перед собственной непохожестью ни на кого. Да, Иван Степанович Гусятников, то бишь я, чрезвычайно оригинальный русский человек. Если я маскирую самомнение, насмехаюсь, ощущаю благоденствие пороков, торжествую, возвышаюсь над людьми, то прежде всего я ублажаю самого себя, подчеркивая свое необыкновенное величие, многосторонний талант к самым низменным и возвышенным желаниям. Тут у меня поистине изумительные способности. Да-с, господа, я безумно влюблен в себя! Так могут восхищаться собой лишь отъявленные нарциссы. Не только денег и самых пышных комплиментов я не жалею для собственной персоны. Чтобы чувствовать себя свободно, считать себя хозяином мира и жизни, я прежде всего ни во что ставлю человека. Тьфу! Что он такое? Биологическая масса! Он интересует меня лишь в той степени, в какой можно использовать его для получения собственного удовольствия, чтобы тешить свое высокомерное сознание. Я еще ни разу не встречал человека, который смог бы стать рядом со мной, как равный и самодостаточный в своих безобразнейших фантазиях. Я – созидатель, но не тот, кто прокладывает дорогу в тайны науки, а совсем иной, редкий, даже редчайший. Таких, как я, ни в каком мире не отыщешь. И чем меньше оставалось у меня шансов встретить в жизни похожую на себя натуру, тем сиротливее, ехиднее и возмущеннее становился я сам, тем уродливее, желчнее выглядели мои поступки и устремления. В таком странном настроении ума мне захотелось повстречаться с теми, кто ожидал меня в Международном центре торговли. И тут же я вообразил более трехсот человек, скопившихся в фойе ресторана «Омиан» (они и в самом деле кучковались там в ожидании моего пришествия и предстоящего кутежа). Было душно и шумно. Мужское большинство что-то напряженно обсуждало. Обычные столичные сплетни: кого куда назначили, кто, сколько и на чем заработал или оставил кого-то с носом, кто кого соблазнил и насколько попал в расходы. У кого отняли бизнес, кто спрятан в Матросскую тишину, лишен административного ресурса, кого раздавила власть, кого и за сколько приглашают на ТВ и т. д. Женщины в блеске нарядов и драгоценностей исподлобья бросали друг на друга пытливые взгляды. Одни столичные дамы, с голыми шеями, причудливыми прическами и бронзовыми от солярных ванн лицами, убеждались в собственном превосходстве. Другие - с крашеными волосами и розоватыми от макияжа физиономиями - тут же принимали решение прямо поутру проехаться по элитным бутикам в поисках более шикарных нарядов. Что же в этом столичном вечере было примечательным и характерным для московской шикерии? Никто из гостей никоим образом не возмущался моим беспардонным опозданием на вечеринку, куда я всех пригласил. Как будто так и должно было быть и не было здесь неучтивости, унижения и конфуза. Как будто вся Россия и во все времена молчаливо принимала такого рода оскорбления, не видела в этом ничего дурного. Официанты приветливо подносили публике выпивку и канапе с икрой, оливками, осетром, но двери в зал ресторана были закрыты, никакой информации о времени моего появления не поступало, а гости продолжали галдеть, поедать закуски, пить водку и шампанское. Когда прошло уже более двух часов и страсть моя изгаляться над гостями возросла, я решил направиться к ним. И вот дверь ресторанного зала распахнулась. И я, одетый во все черное - расстегнутая до груди сорочка с узким воротничком, льняной однобортный костюм, в верхнем карманчике которого сидел сложенный в гвоздичку бордовый шелковый платочек, английская обувь фирмы «Ллойд» - предстал перед ними. Прямо с подиума с микрофоном в руках я небрежно, откровенно насмехаясь, бросил: «Прошу прощения, господа! В моем опоздании прошу винить Кремль! - Тут я заулыбался, еще выше поднял подбородок, распахнув пиджак, продемонстрировал заметный пивной живот, почесал ухо и продолжил саркастическим тоном: - Все претензии к членам правительства. Особенно к Мрефу! Он преподносит удивительные уроки новейшего стиля жизни. Меньше чем на два часа никогда не опаздывает, игнорирует все виды связи для сообщения о точном времени своего появления. «Кому какое дело, когда я прибуду, вы обязаны меня ждать и никак иначе! Я должен быть выше ортодоксальных условностей!» Этот модерновый стиль уже стал господствующим среди элиты российского бизнеса». Тут я замолчал и перешел на внутренний монолог: «Теперь опоздать не на какие-нибудь десять минут, а на несколько часов все равно что продемонстрировать собственное могущество, пофорсить респектабельностью, утонченностью вкусов, заявить московской публике, что тебе по фигу все традиции прошлого, что не замечать вокруг себя людей - примета времени. Да, такая мода, дорогой Иван Степанович! Ох, ох, действительно, как это замечательно - дать себе право с глубоким презрением чихать на окружающий мир. Бесподобное, возвышенное чувство! И не один Мреф тут законодатель мод, он лишь одна из фигур общенационального увлечения. Капитал! Деньги! Голубые фишки, другие высокодоходные акции. Мой дом, моя улица, мой квартал, мой округ, мой город, моя губерния, моя Россия, мой м и р! Как хочется владеть всем этим! И плевать, и плевать, и плевать на чувства гордости и достоинство всех прочих. Плевать не куда-то в сторону, а прямо в лица соотечественников, на текст конституции, на слова Библии, на статьи уголовного и гражданского кодексов. Ублажать свое сердце презрением к людям всех народов и рас! Что они мне? Да-с, господин Гусятников, вот так вот-с! Еще греки советовали: сплюнешь полным ртом – вырастет плодородное дерево и станешь получать регулярный доход. Эти эллины были мудрыми людьми». Тут я опять поднес к губам микрофон и обратился к публике с умыслом разжечь примитивные страстишки: «Рассаживайтесь, господа, занимайте места там, где нравится. Сегодня большой праздник, даже два! Мы собрались, чтобы отметить успешный конец балансового года. А тут еще одно радостное событие: сняли губернатора К - ской автономии. Богатейшие месторождения платины, золота, нефти, рыбы, крабов оказались без хозяина. Поток огромных денег можно повернуть в сторону наших карманов и банковских счетов. Объявляю конкурс на должность главы автономии! Кто желает получить по вкладу пятьсот, шестьсот процентов годовых? Официанты, несите скатерть: прекрасная русская примета - складываться в белоснежную ткань. Мой собственный взнос в К - ский пул - десять миллионов долларов. Наш кандидат - замечательный Леонид Трепов. Как говорится – ни пуль, ни денег тут жалеть нельзя. Ох, К - кия, далекое, но долларовое местечко! Да-с, сдавайте деньги, предприниматели! Приемщик вашей зеленой макулатуры сегодня я сам. Семьдесят миллионов долларов позволят усадить Трепова в кресло губернатора и прирастить личное состояние, в десятки раз превышающее наш вклад».

Публика загудела, зааплодировала, скучилась, тесня друг друга. Оголтелым напором она начала пробираться в ресторанный зал, поддавшись чувству невероятного восторга. Счастливые лица в этой страстной толпе легко убеждали, что никто здесь не чувствовал себя ни обиженным, ни оскорбленным. Столичная элита стремилась к накрытым столам, заставленным самыми разными деликатесами. Свет хрустальных люстр был ярким, он заворожено освещал гастрономическое волшебство предстоящего пира. Гостей ожидала вся фауна Евразии и Мирового океана: на фарфоровом сервизе можно было встретить все биологическое многообразие трех сред обитания - земли, воды и воздуха. Да, застолье высшей столичной знати 2006 года своим богатством вызвало бы трепет у самого привередливого гурмана, унизило бы выдающихся поваров Парижа, Пекина и Нью-Йорка, возбудило бы зависть у завзятых кутил любой страны света.

Я требовательным жестом подозвал метрдотеля, - ох, мне так нравилось унижать, оскорблять людей! Браво! Бис, ура Иван Степанович, как это у тебя превосходно получается! В усердной услужливости им даже невдомек, что я над ними потешаюсь. С современной русской фамильярностью, подтягивая его ухо к своим губам, я коротко шепнул: «Давай льняную скатерть!» - и тут же расхохотался, потом, словно осыпая дарами, – похлопал его по затылку, сунул ему в рот стодолларовую купюру, вытер руку о его смокинг и со словами «Пошел вон!» пнул ногой под зад. Стоящие рядом на подиуме две полуголые красотки из агентства «Лишенные сущности» одобрительно заулыбались, соблазнительно сверкнули глазками, призывно выставили попки, всем видом показывая, что стали свидетелями забавного сюжета и сами готовы принять любой мой пикантный пинок. Меня раздражали женские тела в стрингах. Они глубоко коробили внешние признаки свободы, заимствованные из рекомендаций глянцевых журналов. А к платным девкам я привык относиться с омерзением, впрочем, вовсе не гнушался пользоваться ими в своих утехах. Но при этом у меня нередко возникали внутренние споры: что есть телесное удовольствие? Выражение ненависти к окружающему миру или пролонгация обольщения самим собой? «А как может быть иначе, - размышлял я в эти минуты, - я презираю этих дам, но требую их любезной покорности. Они вызывают у меня ненависть, но я плачу за их распущенное присутствие, они мне отвратительны, а я настаиваю на их податливости, всем сознанием я ненавижу их, но мои страстные стенания заканчиваются криком восторга! Что за странность? Или как раз эта загадочная особенность раскрывает противоречивый мир моего сознания? Тут я подозвал своего помощника Аркадия Лапского, взял у него банковскую книжку, отделил платежное поручение, написав «Десять миллионов долларов», подписался и бросил бумажонку в сверток из скатерти. «Пусти его по столам, Аркаша, надеюсь собрать сто миллионов. Тогда усадим Трепова в кресло губернатора!» Тут я опять взял микрофон и бросил в зал: «Господа, мешок пошел по кругу, я уже чувствую нарастающий поток денежной массы из прибыльного края! Shi yuan – что в переводе с китайского означает: ваши дела должны соответствовать моему желанию, моему представлению о мире. Иначе не надо было сюда приходить!» После этого я соскочил с подиума и направился к центральному столу.

Необходимо отметить одну достаточно оригинальную мою особенность. Я одним из первых среди современных предпринимателей в нашем несчастном отечестве стал изучать китайский язык. И это решение ничем не было продиктовано: бизнес в Китае я не только не вел, но и не планировал вести. Никаких академических исследований Поднебесной я не намечал. Чтобы установить, от каких таких импульсов исходит это своеобразное устремление не совсем обычного москвича, необходимо проникнуть в глубины моего сознания. Но, господи, начни лишь проникать в него, ворошить его завалы, каких только не встретишь там еще более экстравагантных помыслов и сумасбродных фантазий!

- Господа, - усаживаясь за стол, начал я, - если нас уже почти семь миллиардов, то что может быть дешевле в этом мире, чем сам человек? Вот у меня на руках предложение из одной бывшей союзной республики. Фирма с согласия родителей предлагает: девочек от двенадцати до пятнадцати лет – за 25 долларов, от пятнадцати до восемнадцати лет – за 40 долларов. Меньше доллара за килограмм живого веса. И еще торговаться можно. Процентов десять-пятнадцать могут скинуть. Парни еще дешевле. Свинина и говядина на оптовом рынке на порядок дороже, а за одного кабана-производителя просят десять тысяч долларов - это все пятьдесят долларов за килограмм. Кто же станет спорить, что человек не самое дешевое существо? Другой пример: чтобы избавиться от крыс в доме, необходимо закупить три пачки «Ксирома», выложив около ста долларов. Помимо этого потребуется заплатить еще пятьдесят баксов тому, кто возьмется за гнусную процедуру. Значит, за сто пятьдесят зеленых дом будет избавлен от грызунов. Но дай любому инспектору миграционной службы десять долларов, и назови дом, в котором живут украинцы, узбеки, армяне, молдаване - мужчины, женщины или дети оных, - их тут же под конвоем выгонят из Москвы, да что из столицы – из огромной России. Так что человек в нашей стране - самое дешевая материя, грошовый товар! Мусор! Тут необходимо помнить, что большое состояние лишь наводит на человека глянец, но никак не делает из него благородное, умное существо. А состояниями владеют единицы. Если и они лишь глянцевые, то на кого в таком случае рассчитывать? Где искать эксперта по переоценке людского материала, как повысить его стоимость? Да и нужно ли? Может, еще больше его обесценить? Совсем ни во что объявить: пыль, грязь, каков он и есть на самом деле. Ублюдок должен узнавать себя, не заглядывая в зеркало, а испытывая наше с вами к нему отношение. Человек всего-то копейку стоит, а для вас еще дешевле, еще мельче. Неужто откажетесь от такого замечательного соблазна? Душа трепещет от такой невероятной возможности. Ведь это же в вашей породе, в сути, в вашей человеческой программе - унижать ближнего, стоящего чуть ниже вашего места на социальной лесенке! Ведь тот, кто творит чудеса жестокости, сам не почувствует так остро надругательство над самим собой. Как, а?

Тут я с великим удовольствием придал себе такой требовательный вид, что все, кто сидел за столом, даже как-то вздрогнули, а один вроде бы подпрыгнул и запищал от восторга. Да и как тут не запищать, если почувствовал, что имеешь право втоптать глубоко в грязь тысячи своих соплеменников. Я оглядел публику. Она благоговейно внимала моим словам, при этом смачно поглощая заморские деликатесы. Из бутылок лилось вино, ножи и вилки скрежетали по фарфору. Один чудак пытался прожевать огромный кусок свинины, он работал не только челюстями, но и руками – вталкивая мясо в прожорливую пасть. «Ну и чудовище», - мелькнуло в голове, и я, указывая на него пальцем, открыто хихикнул. Другие тут же поддержали меня с еще большим энтузиазмом. «Если бы я не обратил на этого типа никакого внимания, никому из них не пришло бы в голову с таким усердием и так яростно заржать».

- Чтобы посмотреть на вас в деле, измерить ваше презрение к копеечному люду, степень вашей звериной жестокости - продолжал я, в душе насмехаясь, - чтобы выявить среди вас победителя, выдать немалую премию - семизначную зелененькими, предлагаю, господа, обзавестись копеечными душами и где-нибудь на Среднерусской возвышенности на манер восемнадцатого века обзавестись поместьем. Тысяча, а то и больше собственных крепостных, часть из них молоденькие дамы, недурные собой, как сегодня говорят – сексапильные, а у тебя над всеми право первой ночи, власть на все время суток. Один из крепостных умен, у другого руки золотые, третий – поэт, архитектор, музыкант, кружевница, а ты всем - бесспорная голова. Они живут одной мыслью, одной страстью – ублажать тебя. Других помыслов быть не может! А тебе все их таланты нипочем. Их рукоделие, клавесин, строки сочинений тебе никак не нужны. Тьфу на все эти анахронизмы! Ты испытываешь необыкновенный кайф, блаженный восторг совсем другого порядка. Настоящего, человеческого! Чудовищная жестокость по отношению к плебсу доставляет вам неслыханное удовольствие. Помните, как у Гюго: неугодных сыновей опускали в глиняные кувшины, чтобы они становились горбатыми карликами. Или у Достоевского - турки подбрасывали новорожденных славян и накалывали их на кинжалы. Или как отставной генерал-помещик травил собаками семилетнего мальчишку на глазах обезумевшей матери? Или Салтычиха… Вот ты, Чертков? Или ты, Борис Борисович Пустынь? Даешь согласие взять в аренду двадцать тысяч гектаров плодородной земли, купить пять тысяч бывших соотечественников из южных или среднеазиатских республик и начать восстанавливать великие традиции российского имперского дворянства? Без земли, без крепостных, без жестокости, наливок и немецкого управляющего русский человек никак не состоится. Ведь именно в этом заключается наша национальная особенность. Что скажешь? Или тема К –кии тебя больше интересует?

- За наших русских в Липецкой, Курской, Пензенской областях можно значительно меньше заплатить. Зачем доллары изводить? Нынче на селе за мешок картошки любой в батраки пойдет. К чему живой вес неизвестно откуда возить, деньги на транспорт расходовать, - деловитым тоном, как бы даже размышляя, вставил господин Пустынь. Он был невысокого роста, полноват, с бриллиантовой булавкой в галстуке. - В проект К – кии я решил выделить три миллиона, но и тема крепостных меня заинтересовала. Тут на многом можно сэкономить: одни путаны около миллиона каждый год из меня выгребают. Не лучше ли молодых служанок за мешок картошки из наших деревень выкупить? И полная уверенность, что, кроме тебя, в их постель никто не залезет, - задумчиво продолжил он.

– Да-с, высокая грудь горничной, ее кроткий взгляд может вызвать самые невероятные фантазии, - усмехнувшись, заметил я. - И стесняться никак не придется: собственность! В любой момент она к твоим услугам! И экономия опять таки… Как же иначе капитал прирастает?

Борис Борисович побарабанил по столу короткими пухлыми пальчиками, отпил вина и мечтательно прикрыл глаза. На его щеках проступили красные пятна, губы словно что-то нашептывали, нос сопел, глаза сузились. Лицо выражало полнейшее удовольствие.

- Ну а ты, Чертков, что на уме держишь? – наседал я. - Вон Борис Борисович уже бредит женскими душами. Разворошил я его скромный ум великолепной идеей. Ты-то что скажешь? Впрочем, ой как любишь помалкивать, словно я не знаю эти твои наклонности. Прекрасно знаю-с! Да ты не скрываешь своих капризов! Я ведь не раз говорил, что это меня нисколько не коробит. Почему я тебя рядом держу? Для того чтобы над тобой посмеиваться. Без всякого повода в любой момент подзатыльник дать. Для собственного благодушия оскорблять тебя самым невероятным образом. На что же еще такой дурак, как ты, нужен?

Лев Александрович не отвечал. С испуганным удивлением он остановил взгляд на моей руке, лежащей на его плече. Его загорелая шея была напряжена, над стягивающим ее воротничком вздулись вены. Потом он опустил глаза и на белоснежной салфетке написал: «Один миллион долларов в проект Трепова. Лев Чертков». После чего произнес: «Тема быстрых денег меня больше занимает, чем фольклорные фантазии. - Впрочем, ловлю себя на мысли, что ваши удивительные способности уговаривать людей на всякие авантюры, навязывать им свои идеи и волю опять сломят меня!» - Тут его тонкие брови нахмурились, он опустил глаза и в волнении еле слышно бросил: - Я совсем иного ищу, о другом мечтаю, но почему-то почти всегда по-вашему наущению поступаю, участвуя во всех ваших бесконечных историях и играх. Как вырваться из-под гусятинского влияния?»

- А что, тебе действительно этого хочется - вырваться из под гусятинского влияния? – презрительно передразнил я. – Что ты без меня, Лева? Протухшая котлетка, муха на навозной куче. Кто дал тебе возможность заработать, кто слушает твое нудное нытье, кто прощает тебе пристальные взгляды на раскосых мужчин? Кем ты вообще был до знакомства со мной? Уличный гей в лохмотьях, у которого единственной горячей пищей была сперма. Встань из-за стола и пошел вон! «Ищи иное, о другом мечтай …» Поэт! – брезгливо закончил я.

На Черткова нашло глубокое уныние. Он медленно встал, надеясь, что кто-нибудь из сидящих за столом его остановит. Но все молчали, смотрели в тарелки или по сторонам, и он поплелся к выходу. «Далеко не уйдет, - мелькнуло в меня в голове, - потопчется в фойе, разляжется на диване, подумает, начнет поругивать себя и вернется. Ведь в его сознании все, кроме секса, - это оглядка на мои представления. Куда бежать от чужого мира, ставшего собственным? Через тридцать минут усядется на прежнее место. Опять, ха-ха, предоставит возможность позубоскалить. Без такой публики я бы помер со скуки или взорвал этот ненавистный мир! Поэтому мне почти всегда хочется загружать их сюжетами нескончаемых страданий, погружать их в липкий запах тления, заставлять их слышать скрежет прожорливых челюстей смерти, лязг ножей, затачиваемых для свежевания плоти. Тут мне в голову пришли строки Альфонса Алле из «Скучающего паши». Мне тоже захотелось стать свидетелем (нет-с, господа, пока еще не исполнителем) свежевания дьявольски сексуальной белокурой красотки. Encore! Encore! Encore! (франц. «Еще, еще, еще»). Продолжай, продолжай, Иван Степанович, – говорил я себе, - получай удовольствие от быстротекущей жизни. Новаторский пыл отрицания христианской нравственности поддерживай сюжетами, растлевающими новые поколения соблазном вседозволенности. Манифестом должен стать культ тотальной потехи над человеком, этим уязвленным существом. Я ощущаю не простое безразличие к его страданиям, не яростную жестокость по отношению к окружающему, - нет, тут саркастическое надругательство над всем чисто человеческим. Живи с одним желанием - получать удовольствие и situo huozhuai, что означает «настойчиво тащи за собой собственное представление о том, как нужно существовать». Прошлый романтизм жизни продолжай предавать анафеме, штурмуй все лирическое, все ортодоксально красивое, воспетое, гармоничное. Никакого гуманизма Толстого и Микеланджело, Томаса Манна и Шолохова, Бальзака и Шекспира. Ты избрал свой поведенческий лейтмотив, вот и оставайся с ним, будь предан ему до конца, служи ему, как некогда твои предки поклонялись идолам… А законное, христианское, традиционное, вековое, так сказать красивое – гони из себя всеми силами души и интеллекта! Блерио был прав, восклицая: «Прогрессу нужны трупы! Много трупов!» Повторять эту мысль следует всю жизнь, игнорируя оплеухи, окрики и тумаки «Человек - это тьфу! Он сам не знает, для чего существует. Спросите любого – для чего, почему именно он рожден и живет, и он разведет руками или того хуже - вякнет какую-нибудь глупость: «ради детей», или «во имя торжества коммунизма», или «чтобы заработать миллионы, перетрахать всех женщин, утонуть в опийном облаке, сыграть роль пройдохи, стать известным» и так далее. А я, в ожидании всеобщего краха, не нахожу ничего интереснее, чем издеваться над ними. И тут меня совершенно не смущает гневное осуждение публики. В этом случае мне всякий раз хочется бросить: «Свист возмущения – это доказательство вашей никчемности! Ироды! Временщики! Ваше время заканчивается!»

Только такое отношение подтолкнет человека жить в самом себе, и лишь в этом случае он может стать центром собственного представления, а не его частичкой. Чтобы стать подобным мне, он прежде всего должен слушать и видеть самого себя, восхищаться собственным разумом и давать преференции личному удовольствию, а уж потом вспоминать про окружающий мир. Это динамичное балансирование между самим собой и вне себя должно приобрести ритмы безумия и покоя, возбуждения и печали. Кто захочет осудить, оспорить - пожалуйста. Но я-то знаю, что прав! Тут я почувствовал, что мое красивое загорелое лицо сияет торжеством победы. «Они на меня смотрят с восхищением, - отметил я. И громко заключил: - Да-с, господа, я всегда прав! А это обстоятельство превосходно меня утешает меня!» – бросил я милостиво, еще ярче сверкая глазами.

А, тут еще Рубашкин за столом сидит, - опять глянул я на свое окружение. Пора его в оборот брать. Тоже превосходный типчик. Гурман, с великим аппетитом ест третью порцию печени. До этого опустошил по розетке черной и красной икры, заглотнул тушку малосольного лосося, нарезки осетра, ножки фазана, блюдце имбиря, тарелку овощей на гриле, королевских лангустов в чесночном соусе… (Да-с, я за всем всегда слежу. Тут не в расходах дело, для меня огромное удовольствие замечать слабости и пороки каждого. Ведь я так замечательно отличаюсь от этого люда! Ах! Ах! Дорогой ты мой я сам!)

- Алло, Буфет (кличка Сергея Сергеича Рубашкина), чем это мозги твои заняты?

- Ха-ха, роскошью и блеском зала. Великолепно! Царственно!

– Как же это получается, твой рот занят печенью, потому что мозги заняты блеском роскоши?

- Ох, не соображаю я, дорогой Иван Степанович. Все так удивительно сверкает. Волшебство! - еле ворочая языком и тяжело дыша, проговорил он.

«Яркий свет мешает этому типчику окунуться в поиски самого себя. Его бы в подвал, к крысам, к объедкам грызунов. Ох, ох, как необыкновенно думалось бы там о проблемах собственного я», - злорадно пришло мне на ум.

- Скажи, голубчик, - начал я свою атаку, - мне представляется, что на вечеринках, на которые ты бываешь приглашен, твой аппетит звереет и ты поедаешь все, что видишь. А когда сам платишь за ужин, то тяга к деликатесам у тебя значительно скромнее или отсутствует вовсе. Чем можешь объяснить такую особенность?

- Значит, я прожорлив в гостях и ограничиваю себя в еде за собственным столом? Честно говоря, никогда не замечал, - Рубашкин с трудом проглотил кусок печени, его кадык опустился вниз под самую шею, застрял там, потом вернулся на прежнее место, и Сергей Сергеич, жадно вдохнув, продолжал. - В кругу пригласивших меня друзей я, действительно, излишествую, чтобы показать степень своего особого удовольствия быть рядом с ними. Ведь в России демонстрировать воздержание к яствам и напиткам - плохой тон. Да тут не только желудок можно вспомнить, а вообще подумать: к чему у нас воздержание поощряется? К насилию? Нет! К хамству? Нет! К лести? Нет! К богатству? Нет! К сексу? Нет! К расточительству? Нет! К криминалу? Тоже нет! Может, вы знаете, какое у нас, русских, воздержание поощряется? К чему? Мне лично в голову приходит лишь стабилизационный фонд. В нем уже более ста пятидесяти миллиардов долларов, а на затраты мучительное табу. Кремль у всех нищих воздержания требует. «Для чего вам деньги сегодня? Вы же привыкли нищенствовать! Ждите, мы знаем, когда время наступит. Тогда получите…» Но еще большего воздержания требуют у нас к политической власти! Тут тоже – не замахнись и видов никаких не имей. Забудь, что можно быть избранным, и не мечтай въехать в Кремль! Но больше же ничего! Вот как! Других никаких феноменов нет. Все открыто для потребления! Поэтому народ наш - за безмерное владение. За безграничное пользование! За неумеренное поглощение! А я как все! Вон какой аппетит за вашими столами! Ножи и вилки гостей отстукивают непрекращающийся гастрономический парад победы! Так что если бы я сейчас здесь ни к чему не притронулся или взял лишь кусочек балычка либо хвостик стерляди, вы бы очень даже изумились: «Стол завален вкуснятиной, а вы взяли кусочек рыбки. Неуважение какое-то». Так, Иван Степанович? Вы же обязательно обиделись бы?

Я прослушал Рубашкина и понял, что атака на его сознание не получилась. Отбился, мерзавец! Виртуозно отвел мои претензии. Продемонстрировал недурной серый материал-с! «Да, крепкий пень, - мелькнуло в голове. – Не ожидал! Надо к чему-нибудь другому придраться. По-солдатски, без фантазий наехать на пустячок. Чтобы истерику вызвать, вытребовать преклонение перед моей личностью. В этом же моя высшая цель. Ведь скучно с ними до смерти, невмоготу!

В этот момент ко мне подбежал мой помощник Аркадий. «Иван Степанович, - шепнул он мне на ухо, - уже сорок миллионов собрали. Отяжелел пул».

– Продолжай, тереби люд, выворачивай карманы, до ста надо натянуть. Ты меня понял? – бросил я. - Кто жаться станет, позови меня, я из него по-другому деньги вытрясу. Пошел!

– Эй, Буфет, - вернул я свое внимание к Рубашкину, но уже более жестко и развязно, - а я-то подозревал, будто ты страдаешь булимией, то бишь, обжорством. Да и кличка твоя к этой мысли меня подталкивала. Чревоугодие, хоть и страшный порок, у меня вызывает лишь желание посмеяться. Противно, но в меру! Гадко, но еще не так, чтобы пускать в дело кулаки. Чего я терпеть не могу, так это твой постоянный приход на мои вечеринки в костюмах фирмы «Винальди» Ты хоть знаешь, кто носит одежду этого бренда?

- Нет!

- Как это нет? - почти заорал я. - Ну да, есть люди, страдающие исключительным беспокойством из-за предполагаемых недостатков внешности или неприятных для окружающих особенностей. Ты что, маскируешься? У тебя тайны от приятелей? С нами проводишь время, время замечательное, яркое, полезное, а сам скрытничаешь, и не по-нашему, а по-иностранному, прячешься не куда-нибудь за угол или под кровать, что в русских традициях, а в платье! Боже мой – в одежду от «Винальди»! (Может, не очень убедительный оказался повод для наезда, но именно это пришло мне в голову, и я стал распаляться). Это ведь чисто французские трюки с переодеванием. Как можно постоянно, публично болтать о русском духе, характере и о преимуществах всего национального, но с помощью тряпок прятаться от соотечественников! Скрывать свои недостатки таким постыдным образом. Ты заслуживаешь пощечины, - тут, долго не раздумывая, я отвесил ему тяжелую оплеуху. Моя нерушимая склонность ни во что не ставить человека пришлась тут кстати. Я вообще очень легко нарушал правила общения и без каких-либо переживаний и раздумий непринужденно переходил от чистоты к пошлости и наоборот.

- Признайся, Рубашкин, - продолжал я орать, - что скрывается у тебя за костюмом итальянцев! Почему ты запер себя в тесные формы «Винальди»? Не скрываешь ли ты ничтожный дух, греховный образ жизни, непреодолимую тягу к подлости? Пришла пора сказать об этом открыто. Наливай стакан водки и начинай исповедоваться. Да-с, именно так. Кто, господа, готов поддержать меня?

– Пусть рас-ко-лет-ся! Все это о - чень сквер-но. Вдруг это не– проста–я тайна, а умо–помрачи-тельная! – заикаясь, выговорил Дубасов, мордастый воротила рекламного бизнеса. Его глаза выпучились, брови приподнялись, образовывая на лбу шпалеры глубоких морщин.

– Пора, Сергей Сергеич, язык развязывать. Может, у вас зараза под костюмом? Аномалия какая-то костная или насекомые? Я полностью согласен с господином Гусятниковым: обществу нужны подробности! - рассмеялся низенький господин Шин, оптовый торговец луком и чесноком.

– Не торопись, Буфет, дай водки хлебнуть, а потом можешь секретный клубок того… распутать, - ухмыльнулся Птырь, чиновник из городской мэрии. Многолетнее занятие казенным делом притупило у него чувство реальности и вызвало оскудение некогда небедного словарного запаса. – Может, и мне стыдно станет, что я того… недосмотрел что-то. А?

– Сейчас он начнет врать. Знаем мы этих господ Рубашкиных… Правду у них не выскоблишь! Кажется, все очевидно, а они открещиваются! Отказываются! Врут! У меня нет и капли уверенности, что он сознается! Что выставит напоказ свое уродство! – яростно воскликнул Пузанов. Слова он выговаривал резко, четко, тоном непререкаемого авторитета. Прокурор областного ведомства, Пузанов когда-то на юге работал вместе с действующим генеральным прокурором. Поэтому теперь он стал чрезвычайно важен и высокомерен. Говоря, он потирал руки с такой любовью, будто лаская бумажонку о своем назначении на заоблачную должность.

- Tuohuan, что в переводе с китайского переодевайся, – бросил я небрежно. – Сейчас же докажи публике, что ничего такого не скрываешь. А то позже нажрутся эти кутьи гоголевские и некому будет доказывать. Опять все забудется. Уж нет! Скидывай одежды!

Мне на самом деле стало интересно, дожму я его или нет.

- Как, за столом? Да, право, у меня ничего такого нет. Я даже не ведал, что «Винальди» носят люди, которые …

- Брось болтать! Раздевайся! – заорал Пузанов. – Оправдываться будешь потом. Лицо прокурора налилось кровью то ли от избытка злобы, то ли от водки, которую он хлестал без остановки.

- Сергеич, тебе при–дет-ся оста-ть–ся в чем мать роди–ла! – с хихиканьем выговорил Дубасов, извлекая из ракушки устрицу.

- Торопись на второй этаж, Рубашкин. Бутики мужской одежды еще открыты! – бросил кореец Шин. После пары порций виски глаза его совсем сузились. «Как же он видит?» - удивлялся я.

- Ты что нашего дорогого Иван Степановича того… нервируешь? Сказали тебе - иди переодеваться. Так поторапливайся! Денег что ли дать на… как его, новый костюм? – захихикал Птырь. Мне даже показалось, что он полез в карман за бумажником.

Рубашкин встал и быстро вышел. Публика, сидящая за столом, засвистела ему вслед. Кто-то бросил: «Испугался, убег! Так ему и надо!»

Тут я, конечно, возрадовался, что стол меня так замечательно поддержал. Будто все неожиданно обнародованное мной было сущей правдой. Будто Сергей Сергеич в действительности что-то неприглядное скрывает или на самом деле тяжко страдает дисморфофобией. Но в этой их поддержке не было для меня ничего неожиданного. Я-то заранее предвидел, что они после моих колких упреков навалятся на Рубашкина самым бессовестным образом. Ведь наш человек иначе совершенно не может! Ему бы кого-то от всей души пнуть! И чем яростнее боль окажется, тем слаще удовольствие она вызовет. И знал я, конечно: никто не признается, что никогда и нигде не слыхивал, будто марка «Винальди» известна именно этой особенностью, что ее носят лишь те, кто тщательно скрывает свои неприятные для окружающих физические дефекты. Такую нелепость вякнуть, а они тут же со всей пылкостью души не только сделали вид, что поверили, но стали и его убеждать, что это им самим давно известно и их тоже мучает его странность, и они настоятельно требуют от него объяснений. Ну, разве не дерьмо этот наш человек! Тьфу! Еще раз: тьфу! Поэтому-то мне так по сердцу издевки над всем миром. А что-с еще остается делать? Я вот о чем по этому поводу думаю. Раньше, пусть даже какой-нибудь год назад, для самовыражения и обуздания желаний мне достаточно было отделаться плевком или крепким словцом прямо в лицо любого, ну в самом крайнем случае – дать в морду или втоптать в грязь. Теперь же прошлогодние утехи меня не устраивают. Хочется большего, непомерно выросли потребности в унижении, оскорблении почти каждого представителя людской породы. Для развития сюжета мне, конечно, приходится общаться «на равных» с разными людьми. Но такое «равенство» лишь временно, совершенно неизвестно, порой даже мне самому, когда я начну издевательскую атаку на того, с кем давеча беседовал как с приятелем. Правда, тут без крупного разочарования не обошлось. Самый ошеломляющий урок я получил на раннем этапе своего необыкновенного увлечения. Вспоминая этот случай (а такое бывает довольно часто), я всякий раз полностью отрешаюсь от всего остального, и уже ничего не существует для меня, кроме этого конфуза. Вот и сейчас я отрешился от застолья, и в памяти всплыл примечательный эпизод. Как-то подошла ко мне одна дама с просьбой, чтобы я, встречаясь с ее мужем, не обзывал его «полнейшей никчемностью» и «прогнившим дерьмом». У него якобы имеются какие-то виды на крупное кресло в правительстве. И она была даже недурна собой. Имела немало оснований, чтобы к ней относиться уважительно. И что вы думаете? Пошел я ей навстречу? Нет-с, господа, я сделал все совершенно иначе. Я снял (конечно, неофициально) дом секретных служб на Патриарших прудах, где они проводят свои тайные встречи, усадил ее за специальным стеклом-стенкой. Она могла легко слышать и наблюдать все происходящее в соседней комнате, но сама была невидима. Ей сказали, что выйти из смотровой комнаты без моего сигнала никак нельзя. В комнату напротив я пригласил ее мужа, некоего Андрея Николаева, рыжеватого типчика с амбициями красавца и умника. Он даже мечтал о крупной политической карьере, и это я знал не только со слов его жены. Итак, была заявлена тема: Иван Степанович Гусятников, то бишь, я, желает инвестировать в перспективную фигуру, чтобы вывести ее на федеральный уровень, а то и вовсе посадить в Кремль. Ему бы не поверить – ведь мы были знакомы, и, кроме язвительных насмешек и оскорблений, он от меня никогда ничего не слышал. Как же после такого презрительного к нему отношения у меня бы возникла идея стать его политическим спонсором? Ну абсурд же, господа! Однако, человек поистине ведь полное дерьмо!

И вот в комнату вошел Николаев. Теперь я мог за обоими наблюдать. Она бросается к стеклянной стенке, начинает стучать и кричать: «Андрюша! Андрюша! Я здесь! Рядом! Да взгляни на меня, это же я». И тому подобное. Но он ничего не слышит. Так проходит несколько минут. Наконец она начинает понимать, что все попытки докричаться бесполезны, и, обессиленная, садится в кресло. Он у нее как на ладони. Одет нарядно. Белая рубашка, красный галстук, блестящие запонки, темно-синий костюм, новые туфли. Верит, сволочь, что к деньгам приближается, видимо, перед глазами, кроме кремлевских башен, ничего нет. Дурак! Походил по комнате, она пуста, потертый диван да венский стул, стал разглядывать туфли, потом вдруг решил протереть их салфеткой. Прошло десять, двадцать минут. Спросить некого. Дверь тоже заперта. Почему-то стал почесываться - то спину поскребет, то грудь, то ниже пояса руку опустит. Прошло тридцать минут. Он занервничал. Что ж, думаю, объект готов для сеанса изощренного издевательства. Пора входить.

- Привет будущему начальнику Кремля! – входя, сдержанно улыбнулся я.

- Добрый день. Я уж думал, что-то произошло. Время… - Он, верно, хотел сказать что-то касательно потраченного попусту часа, но сдержался. Жаловаться спонсору на него самого не очень умное занятие.

- В Москве всегда что-то происходит. Так вы, значит, хотите стать депутатом или на президентские выборы пойти? 2008 год не за горами. Что осталось? При соответствующем финансировании можно многое успеть. Или я не понял ваши намерения? Рассказывайте, Андрей Львович. Я весь внимание.

- Я могу быть с вами откровенным?

- Пожалуй, можете. - А сам я про себя подумал: «Какое удовольствие меня ожидает. Тут не торопиться надо, а смаковать каждую его глупость. Я его всякий раз поношу, а он об откровенности меня спрашивает».

- Да, у меня есть виды на Кремль. Причем самые дерзкие. Я смогу помочь России. Если вы поможете мне. Я человек команды…

- Вы хотите сказать, что обещаете мне что-то сделать? Но что? Это же главный вопрос! Я смогу собрать на ваши выборы миллиард долларов – вполне достаточно, чтобы победить. Но какие у меня гарантии? Вдруг вам вспомнятся мои шутливые высказывания, и вы вместо благодарности посадите меня в Матросскую тишину и отберете бизнес. Таких примеров в России уже немало. Я действительно считаю вас талантливой личностью и достойным президентства, но мне нужны гарантии. Вы понимаете, что этот вопрос наиглавнейший.

- Я готов расписку дать … Любые условия выполнить.

- Какая расписка, господин Николаев? – Я указал ему на диван, а сам сел на скрипучий стул. – Каким инструментом можно вынудить президента выполнить свои письменные обязательства? Не в США или в Германии, а в России? Ха-ха- ха! Подать в арбитражный суд Губину?? Нанять адвоката? Пригласить Резника отстаивать права Ивана Гусятникова в знаменитом Басманном суде? Надеюсь, вы сами понимаете всю абсурдность такого предложения. Нет-с, нужно что-то чрезвычайно убедительное, чтобы мир вздрогнул от ужаса. - Я никогда не готовил конкретный план развития интриги, а полагался на интуицию и импровизацию. Именно в этот момент у меня возникла одна замечательная идея, и я начал ликовать про себя: «А она на всю эту мерзость будет вынуждена смотреть? Наблюдать за низостью собственного мужа? И ей, гордячке, деться некуда. Ах-ах-ах! Удовольствие получу неимоверное!» Задумка стала восхищать меня своей неотразимостью. Впрочем, может, он еще не согласится? Не верю! Он же типичный русский человек.

- Вы, видимо, еще не готовы к серьезному разговору, - продолжил я. - Давайте встретимся через месяц-другой. Время, правда, не терпит. - Я пошел на такой трюк, чтобы вынудить его принимать быстрые решения. Перед ним замаячило кресло президента и миллиард долларов. Согласитесь, господа, невероятный соблазн. Поэтому я и сам заволновался.

- Нет-нет, мы сможем обсудить все сегодня. Вы правы, времени в обрез. До выборов рукой подать. Так, значит, вам нужны гарантии. А если обратиться к Патриарху? Я же православный! России демонстрировать Р

- С какой целью? - выразил я изумление.

- Перед ним поклясться на Спасе, что гарантирую вам особые права в государстве. Что вы будете неподсудны, станете моим советником, получите генерала, высший орден, мигалку, правительственный номерной знак на автомобиль, что еще хотите?

- Это все копейки!

- О чем это вы?

- Сколько стоит свидетельство Патриарха? Вы что, забыли, что церковь за гонорар отпускает грехи? А клятва на Спасе – вещь не материальная, потому вообще стоимости не имеет. Должность советника президента? Во что ее оценить? Ну, десять, ну, двадцать миллионов долларов. Но никак не больше. Один московский банкир недавно получил звание генерала ФСБ. Говорят, за пирушки! Армейского генерала можно получить за сто тысяч долларов! Это что, деньги? Может ли иметь какое-то особое положение генерал? Или с вашим орденом: заметный пакостник-писака, с физиономией развратника-скотоложца, публикующий пасквили в одной из городских газет, недавно получил за свою «деятельность» орден «За заслуги перед Отечеством». Резонный вопрос: сколько может стоить такой орден и кого после этого пассажа он вообще заинтересует? Автомобильная мигалка? Ее стоимость со всеми разрешительными документами пятьдесят тысяч долларов! Правительственный номерной знак – тридцать тысяч! Вот и весь баланс! Я вам подношу трон президента, ядерный чемоданчик и трачу на это миллиард долларов. А вы мне сулите сияющие миражи и фантазии мелкого торговца с Дорогомиловского рынка. Нет-с, господин Николаев, так дело не пойдет! Нет! Этот миллиард я вытаскиваю не из своего кармана. Это будет пул моих единомышленников. У каждого из них свое представление о возможностях вашего использования. У каждого свои требования к президенту! Разойдемся. Разговор не получился! Вы не готовы занять должность хозяина Кремля, лидера нации. За вас такого никто доллара не даст! Прощайте! – Тут я демонстративно встал и быстрым шагом направился к выходу. Я был уверен, что он меня остановит и начнет принимать главные требования. Ах-ах-ах! Какие смачные они будут! Как я начну издеваться над ним! А она все услышит и увидит. Какой кайф - быть свидетелем унижения человека! Не знаю, как вам, а мне, господа, это состояние нравится до умопомрачения. Мне было также страшно занимательно угадывать, о чем эта дама в смотровой комнате станет думать, наблюдая за падением мужа. Польются ли у нее слезы, начнутся ли страдальческие судороги, стенания по поводу испорченности своего избранника. Ведь любопытно же, любопытно, любопытно!

- Остановитесь, прошу вас! – как я и предполагал, он бросился за мной. – У меня нет опыта в таких деликатных делах. Я же не коммерсант. И цены на услуги такого порядка мне совершенно неизвестны. Предлагайте свои варианты. Высказывайте требования. Я все, все, все выполню, перевыполню. Ой, все так неожиданно и волнительно! Я же смогу спасти Россию! Столько бюрократов, повсеместные поборы, коррупция. Господин Гусятников, дайте мне шанс выполнить патриотический долг! Так мало осталось людей, думающих о стране! – Он стал нервно покусывать бледные губы. На висках выступили пульсирующие вены. Глаза заблестели, рыжеватые волосы слиплись на веснушчатом лбу. – Иван Степанович, помогите, прошу вас, помогите русскому народу! Им нужен Андрей Николаев! Им нужен новый президент! Как же они без меня! Скажите же, скажите же…

Ах, господа, услышать такое… И не с экрана, не по радио, а в натуре, перед собой! Ну, разве не удовольствие? Разве это не праздники сознания? Спасать Россию… Ах, как забавно! Сколько этих спасителей! Погубят, это уж точно. А впрочем, ну и что? Сознание мое, однако, воспалялось и все настойчивее требовало удовлетворить сокровенное желание – издеваться, издеваться и еще раз издеваться над всеми! Тем более внешние обстоятельства способствуют этому.

- Мне, Андрюша, ура-громкие слова не нужны, - начал я, небрежно переходя на «ты». - Ты, любезный, о гарантиях подумай. Что можешь такое предложить, чтобы и я, и мои друзья, которые деньги в тебя вкладывать станут, уверены были, что ты нас не кинешь, что мы за решетку не попадем… Что наши интересы защищать станешь. Ну, а мы, соответственно, твои! Так и проживем век вместе. Но чтоб ты знал наперед: у меня такая скверная натура, и ее изменить совершенно нельзя, что мне после твоего избрания нет-нет, а в кругу друзей захочется назвать тебя крепким словцом. Например: «Ну и дурень наш президент», или «балбес он поганый», или «жопошник он вертлявый». Тебе шпики наверняка донесут, так чтоб помнил особенности спонсора. Ведь я без злобы, а так, для куража…

Признаться, я специально вбросил слово «жопошник», чтобы на его реакцию посмотреть. Интересно было, зацепится он за это слово или пропустит мимо ушей? Подождал, подождал. А он молчит. «Пропустил, значит», - подумал я. Тут восторг закипел в моей душе: надо эту тему-то тогда и продолжить. Ха-ха-ха! Что-то подозрительно показалось мне, что он на слово это никак не отреагировал. А как же, господа? Ведь поймал, а теперь дожать надобно».

- Zhi wei – по китайски «служебное положение». Так вот, Андрюша, твое служебное положение главы государства обяжет тебя быть кристально чистым и непорочным. Согласен?

- Да! - его лоб морщился.

- Значит, появление в печати, в других СМИ и в публичных местах информации, подтверждающей, что у тебя есть пороки, тебе абсолютно нежелательно.

- Правильно, - его подбородок заострился.

-Выходит, что, владея таким информационным носителем в контролируемом тираже, мы могли бы быть уверены, что обладаем железными гарантиями твоей управляемости, лояльности и дружбы. Так-с?

- Ну да! – уныло пробурчал он.

- Вот ты сам ответил на вопрос о наших гарантиях. Итак, мне нужна запись на пленке - и твой голос, и изображение - чего-то такого низменного, омерзительного, что тебя может тотально скомпрометировать в глазах всей российской общественности. Тогда, как говорится, мы будем держать тебя за яйца и сможем инвестировать в тебя капитал. Иначе ничего не получится. Никто рисковать не станет. Президент в России очень опасная должность для обычного гражданина. С этим мнением ты, надеюсь, согласен. Газеты пестрят наездами на предпринимателей разного калибра – от олигархов до середнячков.

Николаев не отвечал. Казалось, он лишился воли.

Я упрямо смотрел в его глаза. Они потеряли прежний блеск, затуманились; губы обвисли, подбородок опустился под узел галстука, капли влаги застряли на ресницах. По всему чувствовалось, кандидат на высший пост полностью потерял себя.

Я ждал этого и про себя хохотал над его растерянным видом. «И это беспомощное существо - венец природы? Кто эту чушь утверждает? Кто отстаивает этот постулат? Ха-ха-ха. Передо мной биологическая масса! Тьфу!» Я начал разжигать свое воображение. А оно уже рисовало картины самой низменной потехи.

- У вас есть что-то конкретное? – наконец выдавил он вполголоса, а затем откашлялся.

- Уже сказано, - ответил я, - перед камерой и микрофоном ты должен скомпрометировать себя самым постыдным образом. Сотвори что-то такое, от чего все россияне отшатнулись бы как от чумы. Как от холеры! Чтобы в случае обнародования этой пленки ты потерял бы и власть, и авторитет мгновенно. Чтобы у тебя не было никаких шансов на политическое будущее. Да! Но я ничего не требую. Это ты ставишь вопрос о спонсорстве своей избирательной кампании. Не забывай - половина страны мечтает о президентстве. Главное место в Кремле снится десяткам миллионов наших соотечественников. Но лишь единицы способны финансировать такую гигантскую избирательную кампанию. Оплачивать ее с уверенностью в успехе! Думай! Я хочу, чтобы ты сам предложил сюжеты, в момент уничтожающие твою личность, твой статус россиянина номер 1. Кстати, торопись. Я не могу долго ждать. Бизнес не терпит неопределенности.

- А можно этот вопрос решить как-нибудь иначе? – робко взмолился он.

- На голый крючок рыба не клюет, – заявил я без тени сомнения в голосе.

Тут у него стал такой жалкий, такой мизерный вид! Я еле сдерживал себя, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо. «Дай ему власть, как он преобразится, скольких людей погубит, оскорбит. Ну и сволочь же ты, Николаев. Чувствую, на все пойдешь ради власти и денег!»

- Говори! – потребовал я. Надежда услышать что-то самое невероятное не покидала меня. Я опять уставился на него. Чтобы еще больше его напрячь, взглянул на часы и показал ему три пальца.

- Уже три часа? - подавленным голосом спросил он, растаявший во времени и пространстве.

- Нет! У вас три минуты, Николаев! – язвительно бросил я.

- Помогите мне, Иван Степанович. В голову ничего такого не лезет.

- Кресло президента видишь?

- Да!

- Кремль перед глазами?

- Да!

- Россия соблазнительна?

- Да!

- Хочешь ею владеть?

- О да, хочу! - тут он застенчиво улыбнулся.

- Компрометируй себя всеми средствами, тогда получишь.

- Как? – вскрикнул он.

- Самым невероятным образом! А как же еще? Да! Но на самом деле в том, чем ты будешь заниматься перед камерой, нет ничего необыкновенного. Это с разной периодичностью совершает десять-пятнадцать процентов россиян. Бургомистр Берлина этим делом занят, видимо, ежедневно и публично об этом рассуждает.

- Что, секс с мужчиной? – как-то буднично спросил он. Таким тоном интересуются вполне обыденным мероприятием.

- Да! – сказал я, слегка опешив от его реакции.

- И это все?

Но тут я взял себя в руки и заявил:

- Нет! Это лишь начало. – И уже ломал голову, что бы еще такое жуткое придумать.

- Что еще? – В его голосе даже интерес появился.

- Я должен снять на видео, как ты берешь взятку за должность главы администрации Московской области.

- Так! – совсем было успокоившись, произнес он.

- Еще секс с несовершеннолетней.

- Понятно. Все? - Николаев встал, глаза его опять заблестели, похоже, он даже размечтался.

- Нет, не все. Необходимо извиниться перед грузинами за аннексию Абхазии и Южной Осетии.

- Позвольте лишь за Южную Осетию. Недавно приобрел полтора гектара под цитрусами в сухумском предместье. С абхазами ссориться не хочется. Может, еще что приобрести смогу, - деловито объяснил он.

- Нет! Не позволю! Отдай купленую землю грузинам и проси у них прощения.

- О, кей! – легко согласился он.

Честно сказать, я начал перебирать в памяти страшные людские пороки, чтобы нагрузить ими Николаева, все больше убеждаясь: этот тип на все будет согласен.

- Ты должен предоставить свою жену для секса всем спонсорам.

- Минутку! – он вытащил из кармана записную книжку, ручку и стал записывать. – Чтобы не забыть, - улыбаясь, пояснил он. - Но этого, видимо, достаточно?

- Нет. Это только начало, - я спешно сочинял другие устрашающие требования. - Тебе придется основательно попортить репутацию, но авансом. Любое непослушание – и будет запущена мощная машина мщения. Понятно? – для нагнетания жути я сделал паузу и продолжал тем же язвительным тоном:

- Надо закрыть церкви, распустить Синод, разжаловать всех генералов, открыть публичные дома в Кремле, в Думе, в Совете Федерации, амнистировать всех заключенных, заколотить навсегда тюрьмы, отменить уголовный кодекс, за убийство выдавать премии, за изнасилование – почетные грамоты. Специальным указом отменить все национальные праздники, ввести в России в качестве государственного языка английский, распустить армию, ликвидировать национальную денежную единицу, номинировать торговлю в долларах, отдать Курильские острова японцам, Калининградскую область – немцам, Выборг - финнам. Пустить на утиль атомный подводный флот, оставить Севастополь, подарить права на Крым туркам, лишить пенсионеров пенсий. Ввести налог на погребение, на свадьбы, на день рождения, поощрять, наконец, поедание трупов, убийства политических противников. Законодательно разрешить любое насилие над людьми другого вероисповедания, иной сексуальной ориентации, отличной расы, цвета кожи, над теми, кто предпочитает другие бренды одежды, марки автомобилей, ювелирные дома. Как в революцию, брат должен пойти на брата, раздоры должны укорениться в обществе. Первым указом необходимо приватизировать все субъекты экономики, все органы государственной власти, все военные объекты, все станки для печатанья денежных знаков…

Признаться, господа, тут я в буквальном смысле устал перечислять требования извращенного разума. А Николаев, слушая меня, воспарял, в его взгляде появилась мечтательность, губы покраснели, он стал потирать руки, облизываться, убирать со лба волосы, почесывать затылок, как-то даже радостно мурлыкать. «Что за черт, неужели я доставил ему такую необыкновенную радость перечнем всех грехов, которые ему предстоит свершить? - удивился я. - Он же теперь сам не свой, совершенно не похож на себя. Таким счастливым я его еще не видел. Он парит сейчас где-то далеко!» Это обстоятельство меня чрезвычайно озадачило: если свое существование он не считает порочным, то как эта скотина, именуемая человеком, низко опустилась в самом начале ХХ1 века! А чуть позже, когда я просмотрел видеокассету с записью его супруги и наблюдал, как она носилась взад и вперед по смотровой комнате, неистово и беспрерывно выкрикивая: «Так ему Андрей… Замечательно, дорогой… Проучи эту сволочь… Так… Вот так… Еще!» - я был окончательно взбешен. Чтобы меня, самого последнего циника, так глубоко ранило их поведение, их нравственная позиция? Да! Бесспорно, тут должны были быть самые веские основания! Я был побежден своей «мягкостью» и «интеллигентностью». Тогда мне в голову пришла мысль, что они чего-то такого так и не дождались, а потому как-то по-своему очень обрадовались нахлынувшим на них достаточно «безобидным мелочам». Испуга так ведь и не было! Ни у одного, ни у другой! Безумного страха от них я так и не добился, а они-то ждали этого! В начале свидания всем своим видом они показывали, что боятся чего-то такого! Но не вышло вызвать у них ужас в сознании. Как раз наоборот! Я их порадовал! Осчастливил всей этой скверностью! Так и осталось для меня загадкой: чего же они столь мучительно опасались? Но что-то такое для него все же было, он ждал чего-то самого-самого горячего. Тогда-то я и подумал: издеваться над человеком надо совершенно не так-с. Нет-с, господа! Все это надо делать совсем по-другому, новейшие технологии использовать. В технике разбираться, познать психологию людей. Щедрость на зло необходимо не столько выдумывать, сколько воспитывать в себе. Впрочем, именно тогда я стал себя успокаивать тем, что времени для совершенствования в этом замечательном деле у меня предостаточно. Но еще долго не мог себе простить этот сюжет с дамой: тут я особенно опростоволосился. Ожидал записать крики ужаса, вопли, мольбу о пощаде, а вышло одно разочарование. Оказалось все банально и пресно! Слишком уязвила меня история эта, потому часто ее вспоминаю. Да, люди в России уже совсем другие! Но какое быстрое, невероятное, качественное изменение!

Александр Потемкин