Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 18

Господин Гусятников никак не ожидал встретить в холле гостиницы «Националь» своего римушкинского обитателя Григория Ильича Проклова. Постоялец шестого барака смотрел на него с иронической улыбкой. «Что ему здесь надо? - подумал Иван Степанович. – Может его появление - укор моей неудачной попытке вонзить в висок неизвестного атлета острый камень? Что иное может означать неожиданное появление этого типа? Он собирается меня смутить? Позубоскалить? Дескать, помещик, хоть ты и владеешь парой сотен душ в Орловской губернии и приличным состоянием, а не смог осуществить вполне тривиальное действие. Это же так просто - убить человека. Я уверился в твоей полнейшей никчемности. Как же можно управлять людьми, если в тебе нет решимости прикончить любого? К чему тогда стремиться к богатству, если оно лишь в кармане или на банковском счете. Состоятельный человек во все времена был хозяином жизни, он сам позволял себе все, вплоть до умерщвления неугодных». Тут Гусятников поймал себя на мысли, что эти вопросы исходят не от Проклова, а от него самого. «Значит, - думал он, - это меня мучают сомнения в собственной состоятельности. Хотя я пытался дать ему по башке, но силенок не хватило. А что скажет Григорий Ильич, еще неизвестно. Вступить с ним в контакт или пройти мимо? Знает ли он, что я наблюдал, как он расправлялся с военнослужащим, а затем с этим жалким пареньком…» Не успел Иван Степанович принять какое-то решение, как Проклов обратился к нему с порога ресторанчика «Зимний сад»:

- Для чего это вы меня освободили, Иван Степанович? Зачем я вам понадобился? Благодаря некоторым связям, я узнал, что был амнистирован по вашему настоятельному ходатайству. Чем привлек вас каторжанин с тремя судимостями? Не знающий ни отчего дома, ни материнской ласки, ни даже родительских имен? Взращенный волком! Я сгораю от любопытства и желания узнать об этом. Где это видано: помиловать такого мерзавца, как я? Чувствую какое-то серьезное обязательство перед вами. Надо же чем-то отплатить за освобождение. Чтобы в следующей дальней командировке в кандалах опять на вас рассчитывать… Скажите, что вы от меня ждете? Чем услужить вам?

- Как вы здесь оказались? Впрочем, с вашим опытом, вы можете сбежать, откуда угодно. Но вы когда-нибудь пытались улизнуть от самого себя? Советую попробовать. Интереснейшее занятие. Я часто с удовольствием пускаюсь в это путешествие. Пойдемте, сядем за стол, - дружелюбно произнес Гусятников.

- Если человек доволен собой, то бежать от самого себя нет никакого смысла, - с улыбкой заявил Григорий Ильич. – Как раз наоборот. Когда душа радуется, необходимо расширять себя в пространстве. Почему попса торжествует? Потому что у нее неограниченные возможности увеличиваться. Если раньше насилие являлось частью жизни элитарного общества - вспомните дуэли, рыцарские турниры, убийства из-за дележа наследства, - то теперь оно стало атрибутом попсовой культуры, широко распространяющейся в массах. Человек без выраженной агрессивности, не взрывающийся от малейшего дискомфорта – выглядит в России жалким, как увалень, тюфяк.

К ним подошла официантка:

- Что будете заказывать?

- Мне черный кофе! – сказал Гусятников.

- Всю жизнь мечтал выпить кампари с апельсиновым соком. Можно? – спросил Григорий Ильич.

- Принесите две, нет, три порции кампари с соком.

- В одном стакане? – удивилась официантка.

- В трех! Каждые десять минут новый стакан, а потом посмотрим, - бросил Иван Степанович.

- Для меня? – поднял густые брови Проклов.

- Да. Ведь вы же первый раз станете пить кампари с соком. Надо распробовать.

- Спасибо. Балуете меня, господин Гусятников. Еще не заслужил.

- Так что вы говорили о насилии?

- В последние десять-пятнадцать лет оно опять стало расти. Распад СССР, перераспределение собственности, откат от идеологии, смена жесткой власти на либеральную при Горбачеве - Ельцине – все это способствовало росту насилия. Да и сам жизненный климат стал агрессивным, глобализационные процессы ожесточились, борьба за насыщение людских потребностей приобрела невиданный размах, ислам бурлит злобой, во многих странах растет национализм, в прайм-тайм все чаще показывают бокс, теквандо, кикбоксинг, бои без правил. Да и остальное время на телевидении заполнено выстрелами, убийством, насилием. Что в этих условиях можно ждать от простого человека? Определяющее свойство истории - ее никто никогда не помнит.

- Минутку, минутку, во все времена насилие и злоба шли рядом с развитием цивилизации. В двух мировых войнах двадцатого века погибли шестьдесят миллионов человек, плюс еще десять в региональных конфликтах. А в девятнадцатом только в Китае погибло более двадцати миллионов. Если же посчитать все войны, то легко наберется все пятьдесят. При этом плотность населения была низкой. Я бы не драматизировал наблюдавшийся рост насилия, все это с человеком уже было и будет. Насилие в его сути. Ни имущественный достаток, ни уголовный кодекс, ни конституция это явление не смогут побороть. Ни греки, ни римляне, ни церковь в разные эпохи не могли погасить страсть к дуэлям, к силовому единоборству, к жестокости. Даже угроза отлучения от церкви и лишения права на обряд христианского погребения, в сущности, не изменила статистику дуэлей. Здесь можно надеяться совсем на другое, скорее всего внешнее, не земное, вмешательство. Силу и мощь Творца! Но я хотел бы вот что понять. В «Римушкине» мне пришлось наблюдать, как вы разделались с военнослужащим. Достаточно мерзкая картина. Но ведь убить человека не каждый способен. Меня интересует, какая сила поднимает нож, спускает курок, подливает яд, подкладывает бомбу? Чего в вас больше, чем в вашей жертве? Способен ли я сам на убийство, а если нет, то почему? Чего мне не хватает, чего во мне нет, что необходимо выработать, чтобы камнем расквасить голову любому? Могу предположить, что такая идея посетит мое сознание. Хочется быть ко всему готовым. -«Может, станет ясно, почему у меня ничего не получилось с этим атлетом, - подумал Гусятников. - Ну, легонько спятил, одурел. Daihan! (Сноска, с китайского – придурок) Стал называть меня Химушкиным, но ведь я совсем другую цель ставил, а она не была достигнута. Убить-то я не смог! Лишь синячок на память оставил. Тьфу!»

- Право, не ожидал от вас такого вопроса. Я прежде думал, что богатые люди занимают себя другими мыслями. Зачем вам все это? Имея в достатке деньги, я бы больше думал о любви. Но их нет, потому лишь насилие мутит мой рассудок. Если у вас увели бабу, о чем вы подумаете? Только честно? «Ну и дура, - скажите вы себе, - надо другую найти. Алло, Вася, пришли мне на выбор с десяток телок, чтобы отобрать достойную деваху». А мне что делать? Мне, у которого в кармане одни дырки? Уже почти сорок, а у меня нет банковского счета, на котором хотя бы один рубль лежал. Как вам такая комбинация? Какие страсти во мне взорвутся, если кто-то уведет у меня девку? Или сопрет единственное пальто? Или попытается отнять свободу - то единственное, чем я пока владею? Что, глотать горькую слюну? Утешать себя, что являешься несчастным человечком, подставлять себя под новый удар судьбы? Или ощетиниться, дать волю соблазну хоть на несколько минут почувствовать себя хозяином своей и чужой жизни? Убить, раздавить, сжечь, уничтожить!… Ведь этих мгновений хватит на несколько лет душевного спокойствия. Убивать – это же чисто человеческое занятие. В чем-то надо же состояться! Я наблюдал, когда в тюрьме становится особенно тоскливо, когда души заключенных разрываются от печали, они спасаются по древнейшей методике: начинают хлопать мух, бить клопов, давить тараканов. И апатия отступает. Каждый смотрит на себя уже не с траурной гримасой, а с чувством собственного достоинства. Срок заключения представляется не таким уж долгим, собственная жизнь поднимается в цене. Так что проявление насилия - защитная реакция человека на невзгоды судьбы. Одни утверждают себя, совершенствуя внешность, другие – успехами в бизнесе, в политике, в науке, но есть люди, - и их немало, - которым ничего другого не остается, кроме как проявить себя в насилии. Я не думаю, что вы сегодня способны убить человека. Для этого вам необходимо пострадать, измучить себя чувством собственной никчемности, поголодать, в конце концов. Если в течение месяца-двух десяток людей начнут преследовать вас оскорблениями, издевками, грубостями, тогда у вас, да и у любого другого, обязательно получится. Решение кого-то убить будет выстрадано не той минутой возбуждения, а всеми предыдущими переживаниями. Аффект на голом месте не возникает, выброс смертельного поступка можно сравнить с вулканом, в котором долгое время творится черт знает что, а потом в один момент колоссальной силой это черт знает что извергается наружу. Пусть никто не зарекается! Не тешит себя иллюзией, что с ним такое не случится. Случится, случится! Впрочем, я вам так благодарен за собственное освобождение, что готов выполнить любое поручение. Назовите имя, и я безжалостно убью этого типа лично.

- Нет-нет, спасибо, таких планов у меня нет. Значит, насилие помогает вам самоутверждаться? А почему у вас не возникает идеи попробовать себя на другом полюсе, на стороне добра? Каждому должно быть интересно познать себя во всех крайностях. Ведь вполне возможно, что талант творить добро у вас намного выше, чем способность расточать насилие. Что добро увлечет вас больше, чем злодейство.

- Уважаемый Иван Степанович, наивный вы человек. Добру учиться надо, его необходимо взращивать полезными книгами, идеями всепрощения, надо принимать участие в церковных бдениях, посещать синагоги и мечети. Тогда созревший дух благодушия может стать поводырем по тропам жизни. А в дикой человеческой природе, кроме распущенности, озлобленности и инстинкта насилия, мало что встретится. Этим можно объяснить нашу вечную тягу к пьянству, принуждению и разврату. Ведь разврат - одна из форм ненависти, а принуждение – яркая страница в сознании дикорастущего люда. Тут уместно заметить, что у нас полстраны взрослеет на улице. Поэтому в людях так много ненависти. Тюрьмы забиты насильниками и убийцами всех мастей. Мы издеваемся над другими, потому что не уважаем самих себя. Но скажите, из каких источников брать с раннего детства до глубокой старости пиетет к себе и к окружению? Нет ни семьи, ни близких! Родители нищие, алкаши, озлобленные, бездуховные, несостоявшиеся, асоциальные. Улица, город – это разрастающая материя жестокости! Она усиливает в человеке все низменное: беспощадность, агрессивность, гиперсексуальность, мизантропию, распущенность. Таким образом приходит в упадок, разрушается нация! Кончается человек! Во мне, признаться, человек, о котором говорят художники и философы, закончился! Точнее, он и не начинался. И я нисколько не стесняюсь этого, не браню судьбу. Потому что он и не мог состояться в тех условиях, в которых я жил. Как из волка никак не выйдет домашняя собака, так из меня никогда не получился бы законопослушный гражданин. А из вас не состоится матерый убийца! Вы росли, видимо, в тепличной, комфортной среде. Богатые люди, которых мучают подобные вопросы, больше склонны к самоубийству, чем к насилию. Признайтесь, что-то подобное вы испытывали?

- Пока нет.

- Придет время, еще захочется. Ох, как потянет наложить на себя руки.

- С чего бы это? Такого влечения пока нет! – удивился Гусятников, но сам задумался. «Может, он прав, этот каторжанин? Ведь опостылело все, уже совершенно ничего не интересует, разве что глумление над самим собой… В этом есть какая-то чарующая новизна. Да, извращенное насилие над собственной персоной еще может увлечь меня. Но только самое настоящее чудовищное издевательство, а не простой удар штакетиной по голове или кулаком в кастете по физиономии…» Эта мысль молнией пронеслась в его сознании, однако он постарался забыть о ней, вернувшись к беседе.

– Григорий Ильич, в чем состоит основной дискомфорт тюрьмы? Неужели так ужасно одиночество? Я частенько мечтаю о нем. И, рассуждая, где в полном объеме можно получить его, нередко прихожу к мысли, что неплохо было бы год-два посидеть, чтобы соскучиться по жизни между людьми. А если не соскучишься, то совсем недурно задержаться лет на пять, а то и на десять. Ведь жизнь на воле продажная и мерзкая, от нее тошнит. Хотя тошнота тоже стимулирует, всякий раз убеждая в человеческой гадости. Но если она непрерывная, буквально по пятам преследующая, становится совсем не интересно существовать. Просыпаешься и всякий раз говоришь себе: опять все начинается заново, а уже к обеду обязательно стошнит, и так до отхода ко сну. Лишь сновидения вызывают любопытство. Поэтому нет-нет, а тюрьма приходит мне в голову – как средство укрыться от жуткой повседневности. Куда еще спрятаться? После месяца в «Римушкине» ведь опять все опротивет, а куда дальше податься, какой другой увлекательный адресок найти - ума не приложу.

- С тюрьмой вы несколько ошибаетесь. Одиночество там не найти. Правда, за деньги могут поместить в одиночную камеру. Но перед комиссией, а они каждую неделю к нам таскаются, будут переселять в общие камеры. В них ведь ни от кого не спрячешься, там по тридцать-сорок человек, духота, разборки, гвалт. Я сам не простой заключенный, у меня давний авторитет, за неуважение к себе любого способен на парашу без сна надолго пристроить, но и мне трудно приходится. Вместе того чтобы подумать, почитать, фантазиями забыться, приходится за порядком присматривать, словно староста в деревне. Иначе изведет тебя масса осужденных своими исповедями, байками, хулиганским поведением. А администрация? То подъем, крик стоит жуткий, потом оправка - давка у толчков, у кранов, каждый норовит в первую очередь. Затем завтрак – у кормушки столпотворение, тарахтят мисками, стучат алюминиевыми ложками и кружками, каждый просит того, кто на раздаче, дать порцию побольше, погуще, с жирком. А где ее взять? Только на меня хватает - и то без добавки. Поэтому бессмысленные просьбы «дай с маслицем», «кинь добавки» вызывают лишь покрикивание надзирателя: «Быстрее, быстрее, другие камеры ждут». Истерические вопли корпусного: «Торопись, передвигай баланду. Не больше полполовника в одни руки!» Потом прогулка, но, чтобы постоять на солнышке, надо плечами работать, кулаком отгонять других желающих, иначе простоишь в тени, в сырости, у глазка, откуда палками отгоняют надзиратели. После этого начинается тотальный шмон. Отрывают каблуки, выворачивают швы на брюках, потрошат рубашки, прощупывают нижнее белье, ковыряются в пупке, между пальцами ног, залезают в уши, выскабливают из-под ногтей грязь, заглядывают зеркальцем в анус. А вдруг наркотик найдется? А сами им торгуют. Или свернутая стодолларовая купюра? А ее за двадцать процентов проносят. Или убористо написанная жалоба на волю? Неграмотным ее пишут за приличный гонорар. Наконец обед! Здесь визга и жалоб больше. «Не суп, а одна вода! Сволочи! Ни крошки мяса, ни куска картошки, ни щепотки риса, ни грамма овощей!», «Хлеб жидкий, словно вымоченные, прокрученные желуди!», «Селедка пахнет ацетоном!» «Не компот, а кислятина!», «Сахар сперли, мясо бросили в другой котел, картофель обжарили на специальной сковородке, из овощей приготовили салат. Все для бесплатной кормежки дирекции тюрьмы. А мы страдаем от истощения!» Так что, уважаемый Иван Степанович, никакого одиночества на киче не встретить. Тюрьма – это растревоженный улей, или переполненный троллейбус, в котором открываются двери только контролерам из министерства юстиции. Кича переполнена обездоленными, а от них, от режима и заведенного конвойного порядка абстрагироваться, чтобы почувствовать себя в отрешенном состоянии, в грезах, в фантазиях, - почти невозможно. Позвольте разрушить вашу иллюзию: забудьте тюрьму. Это не тот дом мечты, который непосвященному представляется в воображении. Полное одиночество, уважаемый, можно найти лишь под кладбищенской плитой. Но это будет уже чужой, непознанный мир или антимир. Самое страшное в тюрьме, - как раз невозможность побыть в одиночестве. Всюду люди, инструкции, законы, контролеры, исповеди. Базар, базар, базар, разборки за каждой стеной. Агрессивность, ненависть вырастают в каждом до невиданных размеров. Вот почему так много насилия на киче, и потом, когда освобождаешься, на воле тянет тебя на злодейство. Убьешь кого-нибудь, и даже как-то чувствительно полегчает. Словно даже похудел, сбросил лишний вес. Можешь свободно вздохнуть, как баба после родильного стола…

- Глупый вопрос: не жалко?

- Если взглянуть на убийства 2007-го из 2107 года, то вся история покажется никудышно, не стоящей ни малейшего внимания, тем более осуждения. Все особенности сотрутся, будут выглядеть мизером, пустяком! Разве вам не все равно, в каком возрасте был убит Распутин? Или Петр Третий, муж Екатерины Великой? Или Петр Столыпин, Генрих Третий, или сын Людовика ХУ111, герцог Ангуленский и так далее? Кто вообще помнит об этих фактах? Кто убил, когда, зачем, за что? Правда, я прочел, что недавно в Москву приезжал потомок Дантеса, чтобы встретиться с правнуками Пушкина. Француз хотел обменяться теми письмами, чтобы вскрыть главный повод дуэли. Но наши старушонки отказались обсуждать эту тему и не приняли гостя. Смех! Кто готов осудить тех многочисленных убийц? Да никто! Почти каждый, услышав страшную историю прошлого, усмехнется или иронически чертыхнется. И все! Поэтому после мокрого дела я всегда спокоен. Я смотрю на свои преступления из далекого будущего и понимаю, что никого они не волнуют. Даже прямых наследников пострадавших, погубленных в третьем, четвертом, пятом и более далеких поколениях, - не задевает. Совсем никому до этого дела нет! Для убийства, преступления вообще лучший помощник - обдуманная теория. Если она найдена, рука не дрогнет. Ни один серийный душегуб никогда не пойдет на убийство случайного прохожего, не вписывающегося в навязанный сознанию алгоритм восприятия. Жертва всегда должна быть узнаваема, тайными нитями повязана с болезненными пунктиками сознания, вызывающими экстазы радости. Ведь перед этим самым вначале надо как следует порадоваться жертве, на мгновение влюбиться в нее. Обнюхать ее, запомнить, оставить в памяти! Неторопливо шагать за ней по следу, воображать предстоящий спектакль, логическую канву убийственных аргументов, а потом уже, после мокрого дела, в унылом одиночестве скорбеть, но в меру, по поводу содеянного и нетерпеливо ждать очередную встречу. О, это напряженное до безумия дело! Разве без высоких чувств возможно, сотворить подобное? Взять, например, самоубийство. Разве не самовлюбленный человек способен убить себя, если он в благом разуме? Тот, кто считает, что суицид это акт презираемых и отверженных, глубоко ошибается. Стремление к самоубийству преследует людей, у которых на мгновение разгорается абсолютная самовлюбленность. Жуткая, умопомрачительная страсть к самому себе! Вот вы как к себе относитесь? Если не боитесь в сокровенном мне признаться, тогда честно скажите - как?

- Я люблю себя, но без крайностей. Отмечаю собственные слабости даже с некоторым удовольствием. Эгоизм не вылепил из меня типа, который сходит с ума от понимания своей непреодолимой смертности. Если бы позволялось несколько раз умереть, я с большим удовольствием отходил бы по несколько раз на дню и оказался бы чемпионом по погружению в мир иной. Должно быть, чрезвычайно забавно умереть, чтобы появиться вновь.

- Я так и думал. Внутри вас живет самоубийца, - оживился Григорий Ильич. – О, это очаровательные люди. Впрочем, обычный глаз человеческий их никогда не различит. Но у меня такие способности есть. И я вижу его в вас. Чудной он, ваш самоубийца. Выглядит как будто спросонья, рассеян, даже вроде еще не до конца понял свое земное положение. Такой человек очень быстро принимает решение… И руководствуется им до самого финиша! Поэтому он и любопытен, и страшен, и интересен. Кажется, готов спросить: а почему ты, человек, решил вдруг вылезти из животного? Что, разве в нем тебе было хуже? Спокойствия ощущал меньше, чем теперь? Нынешняя среда оказалась менее агрессивна, чем прежняя? Скажите мне, у вас были уже попытки наложить на себя руки?

- Да нет, с чего вы это взяли? Чушь… - искренно удивился Гусятников. – Я ощущаю себя хозяином жизни, и подобные мысли не приходят мне в голову. Умереть я еще успею, а успею ли насытиться жизнью? Вот вопрос, который пока меня волнует…

- Странно, а мне сдается, у вас такие попытки уже случались. Правда, я не стану спорить, полностью доверяю вашей памяти. Но все же что-то такое у вас уже бывало. Вспомните, Иван Степанович. Поройтесь в прошлом.

- Да что ты пристал? Сказал же тебе, ничего похожего у меня не было.

Но тут на ум пришли несколько эпизодов, и Гусятников засомневался в своей искренности. «А действительно, что-то такое ведь уже бывало. Припоминается, что даже приятное возбуждение испытывал», - мелькнуло у него в голове.

- А что вы так рассердились и тут же вдруг приуныли, как будто что-то вспомнили? Ведь вспомнили же? – произнес Григорий Ильич еле слышно, и даже с каким-то соболезнованием.

- Ну да, да, вспомнил. Но это было все же несколько другое. Некий экстрим, случайный эпизод, желание пощекотать нервы, не более. А у тебя что, есть способность чужие мысли считывать?

- О, не заблуждайтесь Иван Степанович. В этих ваших эпизодах голос из подсознания призывал вас к суициду. Манил на яркий спектакль сострадания к собственной персоне. Это ведь обязательная интеллектуальная пища многих страждущих. Без нее существовать невозможно. Вот я, например…

- Не надо, не надо ничего рассказывать. Довольно жестокости. Я достаточно навидался картин расправы с людьми в «Римушкине». Поджаривать почти клокочущее сердце! Брррр! Угадываю твои надрывающие душу способности: через безумное отчаяние и беспредельную черствость пытаться сотворить инструментами насилия божественную красоту свирепости.

- О, господин Гусятников, вы забываете главное – в природной основе человека лежит звериная ментальность. Она приглушена внешними факторами, затушевана религиозными и светскими порядками, притаилась в шелковых нишах потребления. Отними у человека мишуру цивилизации, а такое может произойти в одночасье, и в нем моментально проснется хищник! Почему в тюрьмах, лагерях, казармах беспредел насилия! А театры военных действий? Вспомните Балканы, Чечню, Ирак – там насилие и жестокость чудовищны по формам! Человека держат в узде законы и погода. Без этих двух составляющих маска срывается и перед нами предстает чудовище.

- Погода? – с удивился Иван Степанович.

- Известно неимоверное количество случаев, когда люди, попавшие после кораблекрушения в малонаселенные места, начинали поедать друг друга. Или возьмите Кавказ, Урал, Памир – известны факты людоедства среди тех, кто заблудился в горах. А если непогода станет не эпизодическим, а повсеместным явлением? И поставит перед человеком вопрос: жизнь или смерть? О, человек на многое будет способен. Он в непогоду станет покушаться даже на самого себя, отрезая от своего тела куски мяса, не говоря уже о своих детях и родителях, которых начнет поедать, причмокивая. Кто съел известного капитана Джеймса Кука? Ведь не хищники, а люди! Вы же в «Римушкине» сами убеждались, на какие мерзости и жестокости способен человек. Для этого и затевали ваш эксперимент. Надо же, придумать такое! Зачем? Неужели за свою жизнь вы не смогли убедиться, что разбудить в каждом из нас зверя проще простого? И разум тут ни при чем, чувства сильнее, с ними не поспоришь. Достаточно только подбросить идею грядущей жизни, лишенной даже самого минимального комфорта, идею убогого существования в землянке, в лесу, без тепла, провизии, в агрессивной среде, - и девяносто девять с половиной процентов населения в одно мгновение явят свое звериное начало.

Тут Проклов безнадежно махнул рукой - дескать, о чем говорить, если все уже давно понятно. Потом отпил кампари, пристально взглянул на Гусятникова и равнодушно заметил:

– Неплохое пойло, но водка намного лучше!

Впрочем, он тут же вернулся к прежней теме:

- У меня самого возникало желание на шею веревку набросить. В себя-то я без ума влюблен с раннего детства, но жизнь больно тоскливая и сиротская. Так я был уже близок к кладбищенскому двору, как тут один старый каторжанин посоветовал мне весьма эффективное лечение. «От суицида можно избавиться лишь убийством. Выбери себе жертву, кокни ее, и от твоего болезненного наваждения след простынет. Да и вообще, чтобы желание наложить на себя руки больше никогда не возникало, не пытайся гасить в себе страсть кого-нибудь пришить. Как только понудишь себя остановиться и безвольно опустишь нож, так в сознании тут же возникнет желание удушить самого себя. Действуй, действуй! Иначе свидимся под могильной плитой. Мне уже немного осталось». Я так и поступил. И нисколько об этом не жалею. Ведь нет ничего более мучительного, даже унизительного, чем всей душой, чувствами и помыслами обожать человека, но быть убежденным, что он этого недостоин, ему грош цена, а его место на погосте. Может быть, чтобы избавиться от дурных наваждений, вам стоило бы на тот свет кого-нибудь все же отправить? Так, долго не раздумывая. Навязчивые химеры быстро исчезнут. Если прислушаетесь к моему совету, я готов помочь. Вы человек не молодой, сами в этом давеча убедились, рука, видимо, уже ослабла, а у меня силенки сохранились, на киче мускулы регулярно качал. Назовите жертву, проведем общую мозговую атаку, наметим, как решить эту задачку. Опыт в таких делах у меня значительный. Всегда готов поучаствовать.

«Что, он за мной шпионит?» - пронеслось в голове у Ивана Степановича. Возникло острое желание избавиться от общения со своим крепостным, и одновременно родился план, который должен был заинтересовать Проклова.

– Григорий, благодарю тебя за желание помочь. Скажи мне, ты вернешься в «Римушкино»?

- Как вам будет угодно. Надо ли возвращаться? Есть дело?

- В моем сейфе небольшая сумма денег, около шестисот тысяч долларов. Гуманитарии из седьмого барака, писатель и критикесса, задумали взломать металлический ящик, чтобы похитить деньги. В этой заурядной истории меня интересовал бы неожиданный поворот: стычка между профессиональным разбойником, то бишь, тобой, и представителями, так сказать, культуры. Референту своему я велю не вмешиваться, а просто по-тихому заснять все происходящее на видеокамеру. И останется ли Лапский нейтральным наблюдателем, или займет чью-либо сторону? А может пожелает поучаствовать в ограблении самостоятельно и поработать на свой карман? Вдруг, появится и некая четвертая сила, даже пятая. Ведь у меня в поместье разношерстная публика.

- Что ж поручаете мне охранять ваши доллары?

- Нет-нет. Поступай по своему усмотрению: хочешь защищай сейф, словно ты получил от меня такое задание, не хочешь - грабь его сам. Надеюсь, у тебя достаточно опыта. Делись с соучастниками, которых сам выбираешь, или пойди на дело один-одинешенек. Словом, делай, что душа подскажет. Мне лишь интересно лишь знать, кто и как себя поведет. Эти деньги - для меня невелика потеря, поэтому я не расстроюсь и не подам в милицию заявление о грабеже. Вся история останется в памяти как игра с самим собой, не более. Она убедит или разочарует в чем-то сокровенном. Если кто-то из вас поведет себя в этой драчке особенно оригинально, он будет в выигрыше; может претендовать даже на мою премию.

- Тот, кто спасет деньги? – отпил Проклов из третьего стакана.

- Вовсе необязательно спасать их. Премию получит тот, кто наиболее ярко выразится в этом грабеже. Я получаю наслаждение в жизни от совершенно неожиданных вещей. И плачу за удовольствие немалые суммы.

-Так я поехал. Ведь надо торопиться! – Григорий Ильич залпом опустошил последний стакан кампари и встал. В уголках его рта появилась самодовольная улыбка победителя.

- До свиданья! – глядя в сторону, бросил Гусятников. К нему пришла неожиданная мысль - раскрыть себя полностью в трансцедентальном ego.

- До встречи. Я уж подумал: «Перережу всех на мелкие кусочки, заберу деньги и начну новую жизнь. Шестьсот тысяч – подходящий старт для того, чтобы стать праведником! Воистину, ужасное есть предтеча прекрасного, а Россия - страна не для господства разума, а полигон разнузданной страсти!»

Григорий Ильич закрыл глаза, помечтал, порадовался чему-то, восхитился ожидаемому успеху и хотел было протянуть на прощание руку, но Гусятникова рядом уже не оказалось. Он исчез.

Был сухой, чудесный вечер, точнее, его вторая половина, и несмотря на поздний час публики в центре Москвы становилось все больше. Впрочем, Гусятников никого не замечал. Он отрешенно, стремительной походкой, шагал по Тверской в сторону бульвара. Мысли переполняли воспаленное сознание. «Надо закончить с когитирующим бытием (сноска: cogitatio – сознание Итал.) и полностью погрузиться в сенсибильный мир (сноска: sensibile – чувствительный. Итал.) Мое неистовство почти по каждому случаю, бурные страсти заманивают меня в чувственный мир. Но только лишь меня? А не весь ли российский люд тянет туда же, да что тянет, он почти весь уже именно там, и не одну эпоху. Где в современном мире живут по понятиям? То бишь чувствами? У нас! Кто беспричинно одаривает любовью местных предпринимателей в Куршавеле, Сант-Моритце, Ницце, Дубаи, в порте Черво? Казалось, платишь, притом большие деньги, так и сам жди благодарностей. Но нет, нашему брату недостаточно просто рассчитаться, оставить в кассе барские чаевые. Мы хотим осыпать иностранцев теплыми словами, экзотическими подарками с их же витрин, витиеватыми комплиментами их же авторов, приглашениями выпить их же самые почитаемые бренды - Вдову Клико, Ришар, Петрюс, Нобиле, - осыпать предложениями потрахаться задарма с нашими красотками, ругнуть российскую взбалмошную жизнь, национальную историю, будущие поколения. Да, странный я тип, вполне похожий, однако, на любого российского гражданина, считающего, что мораль необязательное приложением к физиологии. А интеллектуальное алкогольное, религиозное, социальное, половое начала согласуются самым замечательным образом. Уже много веков мы проводим в жестоком борении страсти с логикой, и всегда побеждает страсть! Так зачем мне быть революционером? Реформатором? Зачем строить жизнь, в основу которой закладывается разумное отношение к реальности? Не лучше ли полагаться на чувственное восприятие действительности? Разжиться высоким разумом не удалось, да и уже вряд ли получится, но есть огромные шансы проникнуться сентиментальностью, обогатиться переживаниями, сколотить целое состояние ощущений! Зачем нужен разум? Пусть будет страсть! Буйная страсть! Запал, пылкость, темперамент! Это же по-русски! И ничего другого не надо. Я должен не только принять власть всепоглощающих чувств, но обязан приспосабливать эту идею для самых различных своих надобностей. Если из меня не получился ни Паскаль, ни Кант, ни Леонтьев, может, выйдет тот исключительный Иван Гусятников, без которого человечеству будет трудно обойтись. Надо научиться собирать причудливые ощущения. Быстро и ловко, из страха, как бы не нашелся другой, у которого это получится намного лучше. В таком случае что станет со мной? Никудышным, никчемным созданием. Не позволю! Не допущу такого срама! Необходимо расширить рамки моего чувственного бытия. Ведь у русского человека мир чувств пользуется неограниченные преференциями.

Иван Степанович перешел бульвар, спустился по Малой Бронной, свернул направо и в том же самоуглубленном состоянии продолжил путь к Садовому. Здесь он спустился в подземный переход и вынырнул на улице Красина, по которой дошел до Тишинского рынка. Там свернул налево и стал спускаться вниз по Большой Грузинской. Перед входом в парк «Руставели» его глазам предстала странная картина: под фонарным столбом, то есть на хорошо освещенной части улицы, неизвестный молодой человек, не обращая никакого внимания на прохожих, избивал девушку. В первый момент Гусятников хотел было броситься на помощь, но его остановил какой-то странный смех жертвы. Избиваемая радостно выкрикивала: «Ой, еще! Еще! Какой кайф! Бей, бей, дорогой! Ты обещал до крови, а ее все нет. Где же она, Ле-ва! Ну, Лева, дай еще! Крепче! Ле-ва! Ле-ва!» Молодой человек мутузил девушку то левой, то правой рукой и, казалось, немного подустал. Иван Степанович усмехнулся и покачал головой: «Чего только не встретишь в нашей чертовой жизни! Поэтому мир то и дело мне кажется искаженным до неузнаваемости. Неужели так у всех? Или только у меня?» Он остановился и стал наблюдать за происходящим.

- Мужики, дайте девке по роже! Не ладонью, как Левка, а кулаком! Кулаком! Утешьте меня! Я кровь свою видеть хочу! – продолжала орать девица. Волосы у нее торчали в разные стороны, лицо покрыли свежие ссадины, правый глаз заплыл.

«Еще чего захотела, – скептически думал Иван Степановича. – Кто это станет колотить бабу ни за что, ни про что? Как эта мамзель вызовет меня на агрессивный поступок? Так что не жди, милочка, что я тебя по физиономии тресну. Не собираюсь я этого делать. Но почему она так настаивает на избиении?»

В этот момент к девушке подошел какой-то здоровяк и влепил ей в физиономию плотно сбитый кулачище. Мазохтстка рухнула как при нокауте.

- Чего это она вопила? – спросил мужик парня, приводящего свою подружку в чувство похлопыванию по лицу.

- Я и сам толком не знаю. Второй раз мы встретились. Вдруг стала упрашивать – избей меня, мол, избей.

- Так и я слышал. Думаю, так жалобно просит, что можно дать по роже. Чего же молодое создание изводить? Тем более женщину!

Собравшаяся публика безучастно уставилась на неподвижное тело девушки. Через пару минут девица пришла в себя, с трудом приподнялась, покачала головой, ощупала щеки и вспухшие губы, взглянула на пальцы, измазанные кровью. Разбитый нос сплющился, лицо потеряло следы женственности, но сквозь безобразную отечность, спекшиеся потеки крови и ссадины, она счастливо улыбнулась и стала расточать благодарности: -«Ой, спасибочки, мужик, здорово меня треснул. Хорошо! Здорово! Не кулаки, а рождественские подарки! Наконец, и кровь пошла! Кайф! Она такая теплая и липкая, я даже не ожидала. В прошлый раз холодная хлынула, а теперь как живая, и запах приятный. Дай, дай еще разок, не по-европейски, как Левка, а по-нашему! Мне нравится, как из глаз искры летят, звездный дождь льется, сознание пропадает, и безмолвно валишься скошенной травой. А кровь, словно антипожарная жидкость, заливает горящие губы, щеки, подбородок. Ух! Ух! Не щади! Всади в меня еще разок своей кувалдой! Ух!»

«Только русские способны на такие чувства. Ведь боль сопровождает нас на протяжении всей жизни! А может, тут и другое: врачевание души болью. Разве это не является национальной особенностью?» - подумалось Ивану Степановичу.

- Раз просишь, пожалуйста. Всегда стараюсь во всем помочь женщинам, - самодовольно заявил детина. Он заинтересованно осмотрел зевак, толпившихся вокруг, и опять со всей силы ударил сумасбродную любительницу тумаков…

Господин Гусятников отвернулся и пошел прочь. «Я встретился с совершенно незнакомым явлением, – рассуждал он про себя. - Нет, симптомы этой необычной страсти не мазохизм. Он сопровождает сексуальные извращения. Тут что-то другое. Почему до сих пор такое умиленное состояние я не испробовал? Нынче все стали увлекаться экстримом. Эта девица так поэтично рассказывала о своих ощущениях, когда ее избивали, что даже мне захотелось получить в рожу, и по почкам, и по спине, и в пах! Пах, пах, пах! Правда, можно без зубов остаться. Или для защиты капу вставить? Тогда пусть бьют. -«Чтобы кровь, словно антипожарная жидкость заливала горящие губы, щеки, подбородок!» - вспомнил Иван Степанович слова избитой девицы. Человечество состарилось, одряхлело, потеряло и ум, и дух, поэтому ищет что-то новое. Кто знает, может, эта методика - веление времени: необходимо регулярно избивать самого себя, чтобы очнуться, осмотреться, убедиться наконец как убого каждый из нас выглядит. Какое он смешное и безобразное чудище»

На стыке Большой Грузинской и Зоологической улиц, ближе к Пресне, перед Гусятниковым возникли пожарные расчеты. Улицу загородила спецтехника, люди с брандспойжтами и сотни зевак. Огня и дыма видно не было, но шум и суета стояли немыслимые. Чтобы продолжить размышления в одиночестве, господин Гусятников юркнул в проем металлической ограды, успевший от времени расшататься и оказался на пустынной, слабо освещенной парковой территории. «В зоопарк попал, что ли?» - коротко мелькнуло в голове. Но Иван Степанович продолжил размышления: –«Я сам уже решился просить кого-нибудь избить меня. Не просто дать пощечину или ударить палкой, а накостылять как следует, чтобы кровь, словно антипожарная жидкость… Я даже готов поверить, что боль может открыть бесконечную привлекательность окружающего мира. Он достоин самых страстных домогательств. Как почувствует себя Гусятников при избиении? Начну я вопить, орать, звать на помощь, или стану умиляться, восторгаться ударами, нежиться болью? Как та молоденькая девица перед парком Руставели, буду просить: поддай еще, поломай мне кости, отбей мне печень! Или оглушу его своим «Остановись! Хватит! Невмоготу больше!» Ведь я сотворен таким образом, что все новое, незнакомое мне хочется познать самому. Меня не страшат никакие осложнения и последствия. Деньги помогут всегда. Надо остановить кого-нибудь и попросить, чтобы надавал мне от души. Заплатить наперед приличную сумму, тысяч, пять, десять, - и можно требовать от него, чтобы проявил во время ударов по Ивану Степановичу дикую ярость, возмущение пролетария социальной несправедливостью, оскорбленные чувства рогоносца, заставшего любовника жены в собственной кровати, негодование бюрократа, не получившего взятку за помощь бизнесу! Бьющего в этом случае охватит самое свирепое состояние! Жаль, пока никто не встречается. Здесь вообще есть кто-нибудь? Или в ночное время зверинец пуст? Но должны же быть зоотехники, уборщики, смотрители, охранники. «Эй, люди!» - закричал Гусятников. Никто не отозвался. Иван Степанович прошел еще несколько шагов и снова крикнул. На этот раз в ответ он услышал звериный рев. Пробравшись сквозь кустарник, русский богатей оказался рядом с большой клеткой. Незнакомый запах ударил ему в нос, а скрежет по металлу возбудил интерес. Гусятников сделал еще несколько шагов – и тут увидел огромного зверя. Хищник лежал на полу клетки и точил клыки о металлическую решетку. Два фронтальных фонаря хорошо освещали его жилище. Тигр был как на ладони. Его миролюбивый вид несколько смутил Гусятникова. Он ожидал увидеть звериный оскал, метание разъеренного зверя по клетке, но тигр спокойно постукивал хвостом и покусывал прутья.

- Что ты так равнодушен? Ведь перед тобой человек! Поприветствуй! Поклонись! Я способен тебя убить, а ты своим носом не чуешь этого. Вставай! К царю зверей пришел сам венец природы! Вставай!

Иван Степанович протянул руку через решетку и погладил зверя по пушистому лбу. Тигр не обратил на это никакого внимания, продолжая увлеченно заниматься своим делом. Гусятников взял его за скулы, положил руку на шею, погладил лапы. Зверь не реагировал. Гусятников даже возмутился. Он стал ходить взад-вперед в нескольких сантиметрах от клетки, покрикивая на тигра.

- Ну что ты за слюнтяй! Покажи свой нрав, зарычи, в конце концов, на меня, ударь меня лапой, оставь след когтей на моем пиджаке! Поколоти меня, разбей морду, отбей печень, расквась селезенку! Делай что-нибудь! Я хочу чтобы мне было больно! Больно! Понял? Эй, зверь, ударь меня! Я хочу испытать боль, страшную боль, хочу, чтобы по телу текла теплая кровь, как антипожарная жидкость. Ударь же меня, черт полосатый! Что, трусишь?»

Тут Иван Степанович подумал: «Как же он меня через клетку сможет ударить?»

Нервы Гусятникова напряглись, в горле пересохло, рульс участился, на лбу появилась испарина. Он стал лихорадочно искать дверь в звериное жилище и яростно дергать прутья. Рука наткнулась на висячий замок. Он был вложен в кольца, но не закрыт. Иван Степанович поднатужился, сорвал замок и со злостью отбросил его в сторону. Дверь клетки открылась, но тигр не обращал на это никакого внимания, что еще больше возбуждало Гусятникова. В этот момент его страсть достигла высшей точки. В истерическом исступлении он вошел в клетку и пнул зверя ногой, причем с такой силой, какую никогда дотоле в себе не обнаруживал.

– Вставай окаянный! Что лежишь? К тебе вошел я, покажи, на что ты способен. Попробуй сделать мне больно, я жду боли, боли! Я хочу восторгаться ею!

Бросая вызов зверю, Гусятников был ослеплен идеей, что страдание, невыносимая, нескончаемая боль, врачует душу русского человека.

Наконец зверь поднялся и грозно зарычал.

- Что, способен только рычать? Ты не мужик, баба! Баба! – закричал Иван Степанович. – На что ты еще годен, плюгавый кот! Мышей ловить? Да покажи свою силу, бармалей!

Он попытался еще раз пнуть тигра, уже занес ногу – и в этот миг зверь перекусил ее. Гусятников упал.

– Какая потрясающая боль! Какой восторг! Какое невероятное ощущение! - Исчезновение ноги удивительным образом потрясло все его сознание. Он захотел ударить зверя по морде, дескать, спасибо, дружище, что помог мне открыть что-то потрясающее. Разъярившийся тигр схватил его руку и с чавканьем прожевал ее без видимого удовольствия. Но Гусятников был еще слишком эмоционален, слишком крепок, чтобы лишиться чувств.

– А-а-а-а-х, - в невообразимом восторге закричал он, - как приятно, как великолепно, замечательно! Страдание для русского - живительный наркотик. Без него у нас нет ни настоящего, ни будущего. Боль для Ивана Гусятникова явилась открытием человеческого восторга. Почему я раньше не познал в полной мере это безумное удовольствие?

В знак восхищения он захотел головой слегка коснуться морды зверя. Но кости Гусятниковского черепа захрустели, переломились, глаза выскочили из орбит и запрыгали по полу, словно мятые мячи пинг-понга. Нижняя скула с обломленными зубами осталась с телом, а голова с шумом исчезла в пасти тигра.

Успокаивая желудок, зверь лениво походил по клетке, потом безразлично помочился на выплюнутые кости господина Гусятникова. Пару минут спустя он уже удобно устроился перед самой решеткой, словно мечтал понежиться под звездным московским небом.

Александр Потемкин