Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 13

Виктор Дыгало в бешенстве метался перед мольбертом. Ему казалось, что он перестал различать краски, что его неожиданно сразил дальтонизм. Умение, выработанное долгими часами рисования, вдруг куда-то исчезло, рука разучилась держать кисть. Масло из тюбиков не ложилось на холст, а царапало его, словно не ворсинки наносили линии на полотно, а гвозди ползли по ржавой жести, издавая жуткий скрежет. Этот невыносимый скрип оглушал, болезненно проходя через все тело. Лицо Насти Чудецкой, которое молодой человек пытался воспроизвести, выглядело ужасающе неправдоподобно. С полотна смотрели безумные от истерики глаза. Открытый в диком крике рот, судорожно тянущиеся за помощью изможденные костлявые руки, взъерошенные волосы никак не напоминали прекрасный образ университетской дипломницы, с которой Дыгало накануне познакомился. Виктор Петрович смотрел на эскиз чуть ли не в слезах. «Это совсем не она! Не она! Она другая! Совсем не похожа! - твердил он. - Что за чудовище прет из меня? Я не хочу его видеть, но все же вглядываюсь, не желаю над ним дальше трудиться, но не могу запустить кисточку в форточку. Не признаю в ней Настю, ненавижу эту физиономию, но не срываю полотно, не рву его на части, не отбегаю от мольберта, не разбрасываю краски! Хотя именно Анастасия продолжает стоять перед глазами, но с полотна на меня в упор смотрит какое-то мной сотворенное разъяренное чудище. Что вообще со мной происходит? После встречи с этим странным Химушкиным я даже приболел, и не то что температура или колики в почках, - нет, я изменился душевно. Мрачнее стал, и хоть Чудецкая мила, прекрасная девица, а я ее не хочу, ухаживать за ней не желаю. Даже если сама просить начнет – откажу. Откуда это во мне? А не от помешанного ли разума исходят эти странные мысли? Ведь накануне мечтал… А сейчас совсем другие желания рождаются. Пока смутно, еще не совсем ясно, но нечто другое на ум лезет. Не к женщинам меня тянет, не к мольберту, не к архитектурным проектам, а к мщению. Но с чего бы это у меня? Вроде бы никто не покусал, не оскорбил, не обидел, а какая-то грубая неистовая страсть сотрясает меня. Очерняет мозги. К действию пока еще робко, но призывает. Подсказывает, правда, шепотом, что это время, господин Дыгало, пришло! Только кому мстить? И за что? Что не богат? Что ковер за девять миллионов евро купить не в состоянии? Чепуха, меня это не интересует. А может, обида все же упрямо сидит во мне? Ведь зависть как провокационная пилюля давно миру известна. Нет-нет, быть не может. Не интересует меня этот вопрос вовсе! Ревность? Но кого и к кому ревновать? Тоже совсем не тот предмет, который способен вызвать у меня из ряда вон выходящие чувства! Может, творческая зависть? Однако в живописи я любитель, ни к чему особому не стремлюсь, в архитектуре все впереди, жизнь только начинается. Хотя странное обстоятельство: после вчерашнего общения с Чудецкой и Химушкиным и архитектура перестала меня интересовать. Я о ней даже ни разу не подумал, а раньше в голову лезли самые разные конструктивные идеи. Вот уже больше суток прошло - и ни одной мысли. Тот, кто не знаком со мной, может удивиться: что тут странного, ведь речь идет лишь об одних сутках. Но я-то знаю, что такого с архитектором Дыгало никогда не случалось, а значит, это очень странно. Хочется зарыдать - громко, на всю квартиру, на весь дом. Чувствую уже колючий комок в горле, во рту пересохло, подбородок стал подергиваться. Я даже приготовился смахнуть слезинку, протереть воспаленные глаза. Впадая в транс горчайшей обиды, я остановился перед мольбертом, ожидая приступа рыдания. «Ну давай же, давай!» - подстегивал я себя. Но ничего не произошло, лишь гримаса затаенной тоски обиженного студента скользила по небритому лицу. От исступления я обессилил. Что-то должно было во мне произойти, как иначе объяснить, что я напрочь забыл о самом главном? В один день я потерял интерес к тому, о чем всю жизнь мечтал: стать архитектором и встретить любимую женщину. Разве не странно? Ловлю себя еще на одной мысли: впервые я не заинтересовался новостями - ни по ТВ, ни на радио. Обычно хотел знать, что происходит в мире, а сегодня даже не включил «Евро Ньюс» - программу, которуе каждое утро слушаю. Я стал сам себе безразличен, окружающий мир потерял для меня всякий смысл. Но отчего Химушкин? А не его ли этот сарказм по отношению к миру вдруг переродил меня? Неужели его взгляд на жизнь мог так круто изменить Виктора Дыгало? Вскрыть в моей натуре беспредельную злость? Чувство из средневековья! Я был раздражен, во мне кипело негодование. Да, Семен Семенович крайне язвителен, но, как оказалось, по чьему-то желанию я должен стать мстительным. Еще день назад такое мне и в голову не пришло бы. И даже более непонятное обстоятельство: я охвачен этой ненавистью ко всему. Никогда не подозревал, что одно может повлечь другое в таком отвратительном выражении. Рассказать бы Семену Семеновичу, что утром после выставки в Манеже я проснулся с улыбкой на лице и с твердым намерением перерезать весь мир. Да не за какие-то вселенские грехи, а единственно чтобы Бога разбудить да рассмешить! Воистину Он бы рассмеялся! Но, может быть, Семен Химушкин здесь ни при чем? А я заразился какой-то новой болезнью? Ведь в современном мире мщения и насилия больше, чем любви и мира. А что если я призван тайной силой искоренить вселенское зло? Храбрость считают добродетелью, а разве мщение не из той же категории? Храбрый во мщении… Звучит совсем неплохо! Нельзя же ожидать, что тот, кто по принуждению защищает зло, откажется делать то же самое по убеждению. А мы, русские, именно этим отличаемся. Впрочем, храбрость может служить чему угодно. Нет ничего более невыносимого, чем тщетные попытки понять истоки своего состояния. Как не можешь понять, почему ты вдруг родился, так не понимаешь, по чьему приказу тебя обуревает мщение. Хотя в жизни почти всегда так. На зачатие необходим всего один момент, рождение длится тоже несколько минут, смерть вообще мгновенна. Почему же неожиданная, пусть даже парадоксальная и гадкая мысль не может поселиться в два счета? Раз! – и она в твоей голове. Я подумал об этом с каким-то душевным торжеством и продолжаю, правда уже в беспрерывном восторге: и вот мысль начинает существовать, вести борьбу за собственную жизнь. С этим обстоятельством необходимо считаться. Сейчас лучше размышлять не о том, откуда она взялась, а какое развитие может совершить в моем разуме. Она появилась и тут же исчезнет? Или вошла в сознание, укрепилась, подчиняя все интеллектуальные ресурсы, и начала действовать? Навязчивая химера способна извести любого, даже самого истового монаха. У Льва Толстого отец Сергий, не желая впасть в грех, чтобы остановить необузданное желание, отключиться от его сверхсильного влияния, с маху отрубил себе палец. На что способен я? Да-да, на что я готов в таком странном изумлении? Вначале я сам должен до конца понять, кто или что вызывает у меня потребность мщения. Человек или явление? Вчера перед судом совести я признался, что должен проявлять милосердие и доброжелательность к себе подобным. Я чувствовал долг перед всем живым, даже перед васильками и другими цветами и травами. А сегодня? Что переиначилось? В этом нет никакой логики. Пора, наконец, самому себе признаться! Может, навалившееся на меня требовательное чувство мщения не что иное как убежище от осознанной собственной слабости? Едкая ирония господина Химушкина, несомненно, в этом повинна. А также диалог с Анастасией Сергеевной, ее академические знания. Она меня вчистую переиграла в ночном телефонном разговоре, буквально на лопатки бросила. Что после этого о себе думать? А этот необыкновенный потребительский потенциал москвичей – выставка в Манеже действительно потрясла меня… Отбери у меня неожиданности, спасительное наваждение – одержимость местью! - кем бы я сейчас себя чувствовал? Кем бы оказался? Вконец потерянным существом! Жалким человечком, не имеющим силы терпеть самого себя! Вот, видимо, в чем фишка! А я мистику виню. Представляю мир, до которого я смог бы без усилий дотянуться. К моему удивлению, никакого умиления он уже не вызывает. В своей безмерной мнительности я даже и мысли не допускал усмотреть в себе какие-то пороки. Считал себя самым благородным и благоразумным. А вдруг я просто разочаровался в той жизни, в которую по уши был влюблен? Ведь с чего бы эта крайняя агрессивность? В этом случае объектом мщения должен быть только я сам, но я ополчаюсь не на себя, а на все прочее. Покончить с собой - такого желания у меня нет, просто укрепляется идея отомстить каждому, кого выберет сознание. Но за что и как отомстить? Надавать по морде, отбить почки? Или убить? Неужели так просто пырнуть ножом в грудь? Воткнул нож в сердце и пошел дальше? Без объяснений и претензий? Неразумно! Ведь жертву необходимо в чем-то упрекнуть, обвинить, в конце концов! Но что можно инкриминировать, совершенно незнакомому человеку на Тверской? На Арбате? А орудие мести? Топор? Ведь у меня ничего другого нет. Да и он совсем ржавый, чистить надо. А что если на самом деле захочется с ним на них пойти. Я знаю, в России это часто случается - из обычного смиренного человечка вдруг вылезает истинное чудовище. Страшное, странное! А не может и со мной такое случиться? Создалась нелепая ситуация, я даже за себя поручиться не смог бы. Как же надо было себя потерять! И где? Броситься на поиски себя, вчерашнего? Вероятно, мое недоуменное лицо отражает сейчас полную растерянность. Имея особенность производить на самого себя впечатление, я должен заставить Дыгало вполне искренно открыться, чтобы понять, как же теперь строить жизнь. К чему стремиться? Для этого надо ответить на главный вопрос наваждения: за что и кому мстить и каким образом? Я прямо полоумным проснулся, впрочем, может, всегда был таким? Итак, что у меня есть против мольберта, кистей, красок? А вот что: они отказываются подчиняться моей руке, воле, обещанию изобразить Чудецкую. Аргумент для эгоцентрика, но весомый, поэтому обидчиков следует изничтожить. Утратив всякий вкус к живописи, крошу мольберт, ломаю пополам кисти, мну, пачкаясь краской, тюбики и выбрасываю все в мусорное ведро. Холст с чудищем рву на мелкие клочки, которые с остервенением спускаю в унитаз. Шум уходящей воды радует слух. Что еще раздражает меня в квартире? Стены, двери, рамы, кровать, стол, замки, посуда, балкон? Нет, они меня совершенно не волнуют. Я заметил их лишь после того задания понять себя, разобраться, что вызывает у меня потребность мщения. Этот вопрос я ставлю перед собой так же часто, как Мартин Хайдеггер, который повторял: «Почему вообще есть сущее, а не наоборот – ничто?» Когда я его изучал, честно сказать, мне порядком надоедало его поминутное повторение. Но теперь я его понимаю. У него был смысл, и я его распознал, а у меня свой, в который я и пытаюсь вникнуть. Я натянул на себя легкую майку и вышел на улицу с твердым желанием поразмыслить как следует. Насколько правы те, кто проклинает и осуждает убийц? Я к этому еще вернусь. Другое надо понять: человек – это товар массового, фабричного производства или он все же индивидуален и самобытен? Я как-то особенно остро почувствовал одиночество. Раньше такого у меня никогда не было… Вот передо мной тополь. От него пуха как зимой снега. Аллергики повсеместно страдают. Как же с ним поступить? Отомстить за создаваемый дискомфорт? Спилить, срезать, обломать ветки? И тут меня посещает необыкновенная для моего прошлого сознания идея: все, что мешает человеку жить, ни при каких обстоятельствах не может являться объектом мщения. Неужели я правильно себя понял? Да-да, именно так необходимо расшифровать свое состояние! Наконец вырисовываются антагонистические объекты. Для интенсивной работы разума должны быть постоянные раздражители. Среда благополучия и гармонии нашему виду вредна, он в ней растворяется, как сахар в воде. Чем больше удобств и процветания, тем меньше времени человек посвящает своему совершенствованию. Улучшая быт, он забывает о главном: экстазах разума. Этот тополь я никому не позволю тронуть. Дерево вредит человеку, но активизирует сознание. Значит, оно инструмент полезных мутаций. Без них вид не улучшается. Его обязательно надо сохранить. Тут же цветут одуванчики. Милейшая картина… Но вот их как раз следует растоптать и уничтожить. Все, что, на человеческий взгляд, красиво, вызывает инфантильность, переходящую в деградацию. Поэтому я с радостью бросаюсь на цветы и мелкими упорными шагами вытаптываю их. Моя первая вендетта! Я даже немного успокоился и направился дальше, не имея какого-либо конкретного адреса, но уже догадываясь, против кого суждено выступить. Объект моей страстной охоты - все, что мило сердцу человеческому. Немедленно понимаю, что последнее умозаключение абсурдно. В таком случае мне придется мстить всему мирозданию. Звездному небу над головой, горам и морским берегам, красивым женщинам и великим авторитетам. Хорошо, что никто не успел меня подслушать. Я бы оказался растерян и смущен. Я даже замедлил шаг: вдруг показалось, что я странствую в каком-то таинственном сне. Колыбель собственного «я» меня не устраивала, и я всеми силами постарался вернуться в реальность, не столько на улицы Москвы, сколько к своим прежним мыслям. Кто же является объектом моего мщения и почему? (Ха! Я опять об этом!) Это Хайдеггер пленил меня своим постоянным вопросом: «Почему вообще есть сущее, а не наоборот – ничто?» В этом вопрошании, видимо, вся разгадка поиска. «Почему есть я, если вокруг меня - ничто?» Если это так, все становится на свои места. Мир вокруг лишь плод моего воображения, а из собственной версии мироздания я вправе выбрасывать, уничтожать, игнорировать все, что мне заблагорассудится. Возможна даже формула бытия: «Исходя лишь из своего разумения, уничтожаю все, что считаю ненужным для сознания, а что не в состоянии уничтожить – полностью игнорирую». Не дождавшись ответа, но нисколько не обидевшись на себя, я двинулся дальше, осматривая декорации сугубо личного представления. С чувством огромного любопытства иду в сторону Рижского вокзала. Я накладывал кальку своего сознания на окружающее пространство, а все, что я не мог видеть, для меня перестало существовать. Скажу откровенно, я был вне себя от восторга. Мир сделался маленьким, и в нем можно было отлично обитать. Теперь в моем пораженном воображении начали возникать статисты и детали сцены: перед многими можно было бы остановиться в изумлении. Вот, охая и кряхтя, идет старикашка. Видимо, долго болел. Ростом невелик. Надменное желчное полноватое лицо, бордовая тень на скулах, былая административная осанка, тяжелые веки, густые, свисающие на глаза, брови подсказывают: в свое время он был редкой сволочью. Тут в голову мне пришло неожиданное: а что с ним делать? Как будто он каким-то образом входил в мои планы. Но это нисколько не остановило меня, даже наоборот, я продолжил о нем размышлять, словно был в том крайне заинтересован. Много ли помех он создаст? Этот вопрос вдруг стал теснить мне разум. Прошлые его поступки нисколько не занимают меня, а нынешние? Стало нестерпимо любопытно, чем же особенным этот отходящий в другой мир тип способен меня заинтриговать? Пустота, растерянность, никчемность! Я чувствовал ожесточение по отношению к этому жалкому существу. Но зачем уничтожать его, убирать из своих декораций. Я всегда успею это сделать. Может, вступить в контакт? Уяснить, чем он опасен? Заранее знаю, что ничем. А вдруг? Но он может стать постоянным источником моей неуемной агрессии. Ведь без нее никакое тотальное мщение невозможно. Я даже возгордился. Не каждый смог бы придумать такое. Да-да, пусть этот дряхлый, противный с виду старикашка станет генератором моей злости. С его помощью вступить в конфликт с окружающим миром – эта мысль вызвала истинный восторг. С юным запалом переступать порог дозволенного - разве в этом нет магической тайны? Он шел медленно, пришлось плестись за ним, пристроившись сзади. Между нами было не более пятидесяти метров. Хотелось побольше узнать о нем. Представлялось, что такая информация изобличит малый кусочек мира, поспособствует аккумуляции во мне той безграничной ненависти, которая была сейчас так необходима. А потом можно позволить себе исчезнуть самым благородным образом - для поиска нового объекта.

Был теплый летний день. В столице в эту пору особенно шумно и многолюдно. В эпоху становления капитализма москвичи мечутся как угорелые. Больше заработать, чтобы успеть хоть что-то приобрести, вот, что приводит горожан в движение. Напряг! Цены растут даже не ежедневно, а каждый час. Так происходит все первое полугодие. Старикашка, как оказалось, пройдя сто метров останавливается, желая минутку-другую передохнуть, и только после этого шагает дальше. Я быстро понял, что это довольно нудное занятие - следить за старым человеком в поисках нужного материала. Теперь с грустью и раскаянием я думал, что позволил себе увлечься пустой затеей. Тоска стала одолевать меня. Я даже решил немедленно стереть старика из воображения. Впрочем, еще не разобрался, что для этого необходимо сделать, как он исчез. Ужас! Будто его и не было. Я не понял, как все это могло произойти. Готов был поклясться: я сам и все вокруг были не фигурками возбужденного сознания, а сущей реальностью. Загадочное исчезновение прохожего привело меня в сильнейшее смущение. А не наше ли прошлое этот старик? Ничего другого мне на ум не могло прийти. Но как тогда это прошлое перед глазами проходит? Мистика, сущая мистика! Началась какая-то престранная жизнь с часами неясного сознания. Рядом пронесся автомобиль. Синий «пежо», седан. Я захотел оставить его в воображении. Уже его след простыл, а он все несся перед глазами. Как это? Я даже немного струхнул и попытался собрать в единый строй несвязные мысли. Несколько раз зажмурился, а он опять перед глазами - едет и едет. Как такое может случиться? Поневоле возненавидишь! Но не столько этот навязчивый мир, сколько себя самого. Я решил пробежать несколько кварталов, чтобы выветрить наваждение. Упрямо стараюсь думать совсем о другом. Выскочив на Трифоновскую, издал смешок: перед самым носом вывеска «Московская областная больница. Психиатрическое отделение». Не сама ли судьба привела меня сюда? Ни до чего другого я не додумался, как несколько раз удариться головой о кирпичную ограду. Из глаз посыпались мелкие звезды. Жаль, что не собрал их на память. В этот момент мне повстречалось очень важное лицо. Господин лет сорока. Одежда самых дорогих брендов - и текстиль, и обувь. В руках дорогой портфель. Когда я его оглядел, первое, что мелькнуло в голове: «А не жарко ли этому господину в таком обилии модных тряпок?»

– Вы не знаете, где здесь арбитражный суд Московского округа? - спросил он, глядя в противоположную от меня сторону.

- Да … - едва начал я. Но он тут же перебил:

- Вот тебе десять долларов, парень, видно, что не богат, только побыстрее … Веди меня живо! Опаздываю к бюрократу!

- Да не надо мне ваших… - Он опять перебил:

- Бери, бери, деньги никому не мешают. Ты мне понравился, можешь еще заработать… Эх, хоть бы все получилось. У тебя хорошая нога?

- Прошу прощения, что вы имеете в виду? - опешил я.

- Ну, нога счастливая?

- Право, не знаю.

– Если не знаешь, значит первый класс. Удачник. Пойдем, пойдем, - он буквально потащил меня за собой, хотя именно я должен был его сопровождать. – Вижу, вижу, - рассмеялся он. – Молодец, привел. Честно заработал десятку зелени.

Я осмотрелся - мы действительно стояли перед парадной дверью арбитражного суда. Я не подозревал, что такой вообще существует. Но тут же подумал: что это не что иное как развитие моей темы. Надо принять происходящее как событие моего сознания. На самом деле, вполне возможно, это не существует.

- Вот тебе еще десятка, но теперь следует меня подождать. Потопчись у парадного, все секретари так поступают. Я лишь отдам документы. Вдруг ты опять понадобишься? Жди…

Прошло действительно несколько минут, я даже не успел как следует осознать, почему меня так наскоро назначили секретарем, как он выскочил и спросил: «Как тебя?»

- Виктор… Дыгало.

– Витек, держи портфель. Здесь двести тысяч долларов. Я буду где-то рядом, наблюдать. Несколько минут спустя из здания выйдет мужчина со стопкой газет. Ты должен следовать за ним. У булочной он остановится. Подойдешь к нему и спросишь: «Вы от Егора из Сызрани?» Мужчина должен ответить: «Нет, я от Аркадия из Вышнего Волочка». Если скажет, отдашь ему портфель. Сам получишь сто долларов. Неплохо? Понравился ты мне, Витюля, - смышленый, спокойный. После булочной сделаю предложение стать референтом.

- Вы пользуетесь некоторым моим расстройством? - побледнев от негодования, буркнул я.

- О чем ты? А, сто долларов маловато? Дам двести. Давай, соберись, я перехожу на другую сторону. Ничего не перепутай. Я пошел, потом поговорим…

Вот чем объяснить, почему я не бросил ему в лицо набитый долларами портфель и не послал его к чертовой матери, а по указанию стал поглядывать на дверь арбитражного суда? Хотя досадовал на себя, что никак не воспрепятствовал предложению, а дал молчаливое согласие. Ничтожная встреча с этим господином в дорогих тряпках словно загипнотизировала меня. Я будто находился под воздействием кого-то невидимого, а не самого себя. Я даже не просто согласился, а как-то непозволительно заинтересованно отнесся к его предложению. Но куда пропала главная мысль о мщении? Или она притаилась? Спряталась за кулисы сознания! Может, именно этой загадкой я и оказался заинтригован? Одним словом, голова шла кругом. С противоположной стороны улицы мой новый знакомый то и дело поднимал руку, как бы подбодряя меня. Не могу быть абсолютно уверен, но он, по-моему, даже улыбался, глядя на меня. Почему? Как он на меня набрел? Ведь каждый шел своей дорогой, думая о своем. Все-таки какая-то мистика во всем этом есть. Что же другое нас пересекло, интерес, а не раздражение вызвало? В этот момент модник в дорогих тряпках многозначительно указал на кого-то пальцем. Я обернулся. Прямо на меня шел толстенький мужичок невысокого роста, совершенно лысый, в массивных очках. С виду он походил на лоха из ближайшей провинции. Между шеей и воротом рубахи торчала бумажная салфетка, под мышкой топорщилась стопка газет. «Это он!» - испуганно пронеслось в моей голове. Но почему у него такая длиннющие ботинки, явно не по росту? Данное обстоятельство несколько отвлекло меня от предстоящей деликатной миссии. Передать двести тысяч долларов человеку в обуви клоуна? На это нужны крепкие нервы и не совсем обычный нрав. Никогда не подозревал, что у меня есть и то и другое. Тут я впервые решил подумать, в чем, собственно, участвую. Двести тысяч долларов в портфеле скорее всего взятка. Конечно, можно назвать их премией за положительное решение некой судебной тяжбы. Почему расфуфыренный господин поручил это щекотливое дело мне? Ответ тоже несложный. Если его арестуют при передаче денег, то он взяткодатель, следствие пришьет ему статью до двенадцати лет лишения свободы. А если меня возьмут? Он тут же смоется, а мне он неизвестен, выдать следствию я никого не в состоянии. Но мне тоже мало что смогут предъявить. Позиция Дыгало проста, правдива и невинна: согласился оказать любезность незнакомому человеку. Ни первого, ни второго я не знаю, никаких общих дел с ними не имею, в судебных процессах не участвую. Не являюсь совладельцем какой-либо фирмы. Мне показалось, что я, оправдывая самого себя, даже глупо заулыбался. Вдруг мужчина в странной обуви остановился и начал переминаться с ноги на ногу прямо перед витриной булочной. С любопытством и ожиданием он оглядывал каждого прохожего. Медленно подобравшись к роковому месту, я неотступно наблюдал за всем происходящим. Ведь интрига была острейшая! Наконец, с облегчением убедившись, что ничего подозрительного вблизи нет, подошел к мужчине в странной обуви.

– Вы от Егора из Сызрани? - спросил я, стараясь не смотреть ему в глаза.

Мужчина вздрогнул:

– Нет! Я от Аркадия из Вышнего Волочка.

– Просили передать вам это! – протягивая портфель, сказал я.

- Подождите, не здесь. Сколько людей вокруг. Давайте пройдем. Только не молчите, говорите что-нибудь. Если два знакомых встретились, у них обязательно есть тема. Подайте мне руку. Должны же мы поздороваться. Я говорю это к тому, что, вполне возможно, за нами следят. За судьей Губиным следят повсюду. Так и за нами могут сыщики по пятам ходить. Мы же его люди. Вам не приходило это в голову?

- Пока нет. Я первый раз передаю портфель. - Про себя я подумал: «Ах, вот что! Тут можно окунуться в дьявольскую сеть коррупционеров».

- Как это в первый раз? А до того чем занимались? – сверкнул он испуганным взглядом.

Допросы начались, подумал я, не желая спешить с ответом.

– Так чем вы занимались, молодой человек? Я должен знать все, у меня жена и трое детей, мне совершенно незачем рисковать. У супруги сердце лопнет, если она узнает, что меня взяли с портфелем в двести тысяч долларов! Я по сотне дочери на учебу складываю. А еще двое детей стоят в очереди на студенчество. Все тянут: и магазины, и преподаватели, и коммунальные службы, и врачи. А тут еще следователи да адвокаты добавятся. У меня таких ресурсов нет. Хоть в петлю лезь. Скажите, вы честный человек? – Нижняя губа у него отвисла.

- Видимо…

- Что, не уверены?

- Своими поступками я вам вреда не нанесу. В этом я уверен.

–Спасибо, спасибо, вы славный парень. Пойдемте-ка… Еще рано портфель передавать. Я даже сомневаться стал, возьму ли вообще его или вы переложите посылочку судье Губину во что-нибудь другое. Пойдемте, подумаем вместе. Почему ваш патрон тяжбу с таким человеком затеял? Не боится? Гусятникова вся Москва знает. Мощный, денежный человек… Но мое дело тут маленькое, я лишь курьер, и как курьер с курьером размышляю. Идемте, идемте, а заодно понаблюдаю за всякими типами по сторонам. Вам сколько патрон платит за передачу портфеля?

- Сказал, двести долларов…

- Щедрый он, а мой только пятьдесят платит. Иногда по весу чувствую - ну не меньше миллиона несу, в моем возрасте десять килограмм никак не покажутся пятью, и даже порой мечтаю, с такой огромной суммы он даст чуток больше, но нет, все равно больше пятидесяти долларов никогда не давал. Он всегда смотрит на меня с усмешкой, а я всегда жду от него повышение ставки за скромный сервис. Хорошо, если пять-шесть портфелей в день, а когда судебные заседания, у меня семья голодная сидит. Таких три дня в неделю выходит. А меньше чем на пять тысяч зеленых в столице не проживешь. Таким образом хлопочу для дочерей. А как вы думали? А у тебя сколько получается? Впрочем, ты еще молод, семьи, видимо, нет. Идем, идем, я за всем слежу… я тебе сам скажу, когда что. Понял? Итак, сколько у тебя выходит?

- Значительно меньше, да мне много не надо. В расходах я скромен.

- Сколько тебе лет?

- Двадцать пять…

- Я тебя со своей дочерью Лидией познакомлю. Девка что надо. Хороша. Ей скоро восемнадцать стукнет. В финансовую академию собирается поступать. Скажу откровенно, пойдем, пойдем, в последние годы у меня развился комплекс вины перед дочерьми, что я позволил жене родить их в этом дьявольски жестоком мире. Может, семью создадите. Все мне легче. Молодые люди многого не требуют. Но ты москвич? А то я не отдам…

- Нет-нет, я об этом пока совершенно не думаю.

- Хорошо, хорошо, пойдем. Зайдем сейчас в супермаркет. Газеты купишь, пару бутылок пива любых марок выбери, в кассе пакет возьми. Из портфеля все переложи в пакет, а сверху уложи пивные бутылки. Не волнуйся, поместятся гостинцы твоего патрона. Что там двадцать долларовых пачек.

- Но у меня нет карманных денег. Как быть? Возьмете портфель?

- Подожди-подожди. Пояснил же, что делать надо! - сказал курьер вкрадчивым голосом.

Тут у меня мелькнула одна превосходная мысль: «Вздор! А чего я для себя такой образ выбрал, что выгляжу пай-мальчиком, которым можно как угодно распоряжаться? Утром разум к мести призывал, а теперь я каким-то безвольным ублюдком выгляжу, словно из меня каждый желающий может веревки вить. И любой приказ я готов не только сию минуту образцово выполнить, но и примерно доложиться. «Согласно вашему указанию…» Неужели рассудок отказывается мне служить? Куда же подевались недавние дерзкие планы? Или окружающий мир является чьим-то сценарием, а я в нем лишь незаметный статист? Подай-принеси? Нет, надо становиться режиссером собственного представления. Иначе жизнь выглядит совсем опоганенной. Да и как без нажима войду я в детали всего происходящего? Каким образом насыщу сознание вызывающим агрессию материалом? А он мне ох как нужен! Прежде всего надо научиться смотреть на мир удавом, испытывающим желание немедленно всех проглотить.

- С чего это вы командовать мной стали? - окрысился я. - Вы сами-то кто? Ведь признались, что курьер! А если курьер, так слушайтесь меня. Я по званию выше, даже значительно выше вашего… Как по фамилии?

- У нас люди не представляются. Зачем следы оставлять? Отдал-взял-простился, работка простехонькая. Это вы меня смутили своим непрофессиональным поведением, вот я и разговорился. Я же упоминал, у меня три девицы. Одна совсем малая, ей только одиннадцать. Жена больная. А мне скоро шестьдесят, так что подхожу под любую амнистию. Под судом пока не ходил. Избави бог!

- Молчать! Хватит! Представьтесь немедленно! И без утайки!

- Что ж вы так? А вначале показались добрым малым. Кошмаров я, Евгений Витальевич. Из интеллигентов. После Московского энергетического работал в Госснабе. В 93-м его закрыли, теперь при Губине, так сказать, частный посыльный. Что еще сказать? Спрашивайте, секретов у меня нет… Что, вам нравится чувствовать себя свидетелем моего унижения? А вы-то кто, что в таком тоне?

Тут совершенно безобразная мысль буквально пронзила меня. Я даже расхохотаться готов был от неожиданности, но потом погрустнел, гадко стало.

– Господин Кошмаров, - начал я. - Благо что не соврали, иначе через пару минут на вас уже надели бы наручники. В ФСБ с такими пассажирами, как вы, не церемонятся. Отныне подчиняетесь только мне, нашей структуре. Поняли?

- Как это? Ой-ой-ой, - затрясся посыльный. - Почему пассажир?

- Молчать! - «Откуда у меня такой навык, такой категоричный слог?» - одобрительно пронеслось в голове. - Потому что таких типов мы быстро сажаем в специальный вагон «Москва-Воркута» или «Москва-Магадан». Не вынуждайте применять насилие! Вы не мальчик, может быть очень больно. Боль-но! – протянул я. - Оперативный захват преступника не приглашение дамы на танец. Теперь следуйте за мной. Получите пакет в том виде, в котором пожелали. Сейчас же напишите заявление разборчивым почерком. Каракули посчитаем за оскорбление ведомства!

- Ч-т-т-о за насилие, какое еще заявление? – похолодев от испуга, взмолился Кошмаров. - Почему я стал так безумно вас раздражать? Три дочери, больная жена, у самого гипертония… Я в страхе, в ужасе!

- Молчать! Хватит!– опять бросил я. Ха! Такой окрик пришелся почему-то мне по вкусу. - Какое заявление? Вот какое: что вы обязуетесь работать на наше ведомство как нештатный агент. Естественно, тайный. Не согласны – вас везут в Лефортово! Сразу. Машина готова! Санкция на арест выписана! Но у вас есть альтернатива. Во всем подчиняться мне и нашей организации! Кстати, сообщу вам приятную вещь: в каждую пачку вложено не сто сотен, а сто одна. Не волнуйтесь, они ничем не помечены. Ассигнации все новенькие, только-только из банка. Даже весьма приятно пахнут. (Ха! Как такое могло прийти мне в голову! Я так далек от финансов! От спецорганов!) - Это сделано для того, чтобы выдать вам денежное содержание. Возьмите спокойно по одной купюре из каждой пачки. Рассматривайте это как первую премию за поступление Евгения Витальевича на секретную службу. Две тысячи долларов помогут покрыть многие семейные расходы. А это только начало! Но никому ни слова! Жене, детям, даже самому себе в грустную погоду ничего не говорить. Понятно?

- Так много всего неожиданного, спасибо, я, право, не знаю, с чего начать. Спасибо, ой-ой, мне дурно, давление повысилось. Куда прикажите идти? Я сам не свой…

- В тот самый магазин, чтобы переложить деньги Губина. А вы пьющий?

-Уже давно не касаюсь. Гипертония замучила. Ах, что мне делать? Вы уверены, что мне положена такая большая премия? Может, только две стодолларовые бумажечки? Или действительно советуете взять двадцать? Счастье-то какое! Супруга умрет от радости. Я даже не все сразу покажу. Долларов семьсот, думаю, можно в семье обнародовать. Нет, семьсот много. Пятьсот хватит. Нет-нет, сразу захотят потратить на всякие одежды. Лучше принесу как обычно или чуть больше обычного, чтобы просто порадовались. Скажем, триста пятьдесят долларов. Скажу, что семь посылок перетаскал. Поверят, нынче бюрократы так жмут, так тянут, что сомневаться не будут. А где мне оставшуюся сумму спрятать? Ведь у меня никаких тайников нет и не было. У матери бы оставил, так она уж седьмой месяц как померла. Может, в носках носить, жена носки не стирает, с первого дня сказала, мол, носки и трусы сам стирать будешь. Да лучше в носках или в старой обуви, всегда можно под стельку, под самый мысок спрятать, там места предостаточно, а супруга мои ботинки не трогает. – Он застенчиво хмыкнул: - Почему-то считает, что в них нечистая сила гнездо свила. Выдумщица, большая выдумщица. Ой, Мария Петровна, Мария Петровна, знала бы, в какой борщ твой Женька попал… Ужаснулась бы, точно говорю, ужаснулась. Но и радостью бы вспыхнула, возгордилась!

- Поторопитесь. Агенту не положено о подробностях частной жизни публично размышлять. На первый раз простительно. Вообще главный совет: язык держать за зубами. (Уж очень не хотелось его слушать. Потому я приплел это изречение).

- Конечно, конечно, понимаю, прекрасно понимаю. Спасибочки, спасибочки. Но вы же догадались, чем я обеспокоен. Думка, как деньги спрятать, у нас в России поважнее, чем как их заработать. Согласны, согласны? Сколько случаев со всех сторон ежедневно слышишь, одного за гроши пришили, другого за капитал. Страшно! Страшно! Вы где бы сами их схоронили? Тоже в носках? Губин, например, я знаю, деньги прячет на Кипре, в банке, как его… «Траст» или «Праст компани», что ли? Я забывчив на имена, тем более иностранные. Но он с чинами, деньгами, связями. Ему все дозволено. Я разок от одного типчика стопку бумаг принес. Так шеф даже вскрывать ее не захотел, а лишь бросил: «Сожги в камине». Пачка была большая, в камин никак не лезла, пришлось разделить ее, чтобы частями в огонь подбрасывать. Кучка плотных листов бумаги разгорается тяжело, с надрывом, с шипением, так я десять-пятнадцать листов возьму - и в камин их, на открытое пламя. Бросишь больше, затухнет огонь. Я раз сорок по пятнадцать страниц подбрасывал. Латиницу читаю не бегло, но одолеть смогу. Так всякий раз перед глазами «Алексей Губин» и восьмизначные, а порой девятизначные цифры и долларовые знаки, знаки, знаки… Но попадались и совсем непонятные, похожие на аптечный знак.

- Евгений Витальевич, вы уж как-нибудь без пива обойдитесь, и пакет не надо покупать, вон пустых коробок сколько. Возьмите вот эту от спортивной обуви. В нее все уместится. Наши люди тут все контролируют. Не беспокойтесь. Да и портфель модерновый, дочке в студенческой жизни пригодится. Может, и перекладывать не стоит?

- Губин богатые портфели передает секретаршам. Тут другого разговора быть не может. Решение такое что внутренняя инструкция. Сегодня у него в приемной Малявкина, у нее глаз годами наметанный. Кожаная вещица ей достанется. Она большая охотница на дорогие аксессуары. А вы сами не хотите его взять? Впрочем, - поторопился он тут же добавить: -«Вы правы, надо украсить студенческую жизнь такой роскошью. Это же натуральный лайк, правда, сколько я их перетаскал - не упомнить, благородное дело, согласен. И дочке подойдет, она у меня красивая.

- Так оставьте.

- А куда спрятать? Я же только вечером освобожусь.

- Тридцатник есть?

- Да!

- Давайте деньги и следуйте за мной со своей коробкой. - Тут я подошел к рабочему магазина и сказал: - Дай мне лист бумаги с ручкой. Сохрани этот портфель до конца рабочего дня. За ним зайдет Евгений Витальевич, он даст тебе сто рублей, - вот он. Решено? О кей? Как тебя? Ты сам-то сегодня допоздна?

- Тимофей. Пусть заходит. Я до закрытия. Портфель пустой? Легкий… – он заглянул внутрь. - Ручку и лист бумаги сейчас дам. А я вас помню, - обратился он к Евгению Витальевичу. - Вы у нас часто зефир покупаете. Точно?

- Чем еще себя побаловать? На икру денег нет… - Мне в сторону шепотом: - Чувствуется, органы везде работают исправно. Прямо гордость испытываю.

- Напишите заявление. Я такой-сякой, даю согласие на внештатную работу в органах ФСБ. Готов сообщать любую требуемую информацию. Свою помощь рассматриваю как добровольную и почетную обязанность служения Отечеству. Контакты с представителями вышеуказанного ведомства обязуюсь хранить в тайне. Число и подпись. А в нижней части укажите все свои телефоны и домашний адрес. Меня будете называть Яков или Яков Семеныч. - Я испытывал истинное наслаждение от наглого привирания.

- Спасибо, ой, большое спасибо, Яков Семеныч. Вы меня одарили. А каким будет первое задание? Ради Отечества я готов на все. Только чтобы не очень опасное. У меня давление вечно скачет, как на качелях, то вниз, то вверх. Что, каждое поручение оплачивается?

- Руководство решает. Давеча к Губину заходил наш человек и относил ему бумаги. Для полного контроля нам необходимы копии этих документов. Когда сможете их передать?

- Нужно, видимо, срочно? Через час на этом же месте?

- О, кей, через час. Ну, пока. - Я быстро вышел из магазина. Напротив меня ожидал мужчина в дорогих тряпках. Я подошел к нему без всякого волнения. Модник взял меня под руку и отвел в сторону.

- О чем можно так долго болтать? Я себе места не находил. Рассказывай все по порядку. Как на духу! Замечу фальшь, не дам ни копейки и еще по шее получишь да пинками богато одарю.

- Я принялся объясняться! Протянул ему портфель, а он испугался. Отказался брать, стал расспрашивать: кто я, откуда, где работаю и прочее. Потом сказал, что портфель не возьмет, за нами мол, следят, нужно зайти в супер-маркет, чтобы переложить содержимое в коробку. Он считает, что опасно молча взять портфель или сумку и разойтись под боком у арбитражного суда. Вот потому и болтали. Он этим занимается регулярно. Вы же не настаивали, чтобы он взял немедленно и на том же месте?

- Похоже на правду, только видел, что вы спорили. Что это было? Вы так горячо что-то обсуждали, еще и на повышенных тонах. А я думал, что может быть общего между двумя совершенно незнакомыми людьми. Или вы, случаем, знакомы?

- Я видел его в первый раз. Мужчина этот в странных ботинках говорил о своей дочке и спрашивал совета, в какой институт ей поступать. Договорился до того, что предложил познакомить с этой барышней. Я отказался. К чему мне такое знакомство? Если честно, он мне показался чудаковатым.

- Это все?

- Все!

Тут он как-то криво усмехнулся, снимая напряжение.

– Лады, возьми двести долларов. - Он протянул деньги. - Хочешь у меня служить? Как убедился, работа не пыльная, а деньги с неба сыплются. Только подбирай да карман набивай…

- Спасибо за предложение. Благодарю. Я аспирант, у меня на носу защита. Готовиться надо, а времени не хватает.

- Кто ты по профессии? Не юрист случаем? Очень я нуждаюсь в толковом профессионале.

- Архитектор. Гражданское строительство, – нехотя бросил я.

- Архитектор тоже нужен, даже срочно нужен. Уже на старте плачу три тысячи долларов в месяц. Но ты должен полностью принадлежать мне. Все твои знания, время и связи.

- После защиты поговорим. Сейчас некогда! – поторопился я удалиться.

- Когда она у тебя? – мужчина в дорогих тряпках явно старался продолжить знакомство. - Вполне возможно, что пришлю тебе букет роз на защиту.

- В начале октября. – Я стиснул зубы от недовольства. Хотелось как можно быстрее проститься.

- Возьми, - он протянул визитную карточку. - Если припрет, понадобятся деньги, много денег, звони. Возьму без испытательного срока. Свое крещение ты уже прошел. Да и карманы припорошил: за каких-то сорок минут заработать двести двадцать долларов! Ведь прекрасно? Будь здоров! – Он, видимо, понял, что разговор меня утомляет. Деловые люди у нас весьма чуткие господа.

Я глянул на визитку: Пряльников Николай Иванович, управляющий банком «Светличный». Телефоны, факсы, электронный адрес. Никаких мыслей текст не вызвал, я сунул карточку в карман и двинулся в прежнем направлении – к Рижскому вокзалу. Через пару десятков шагов я вдруг забеспокоился: «Зачем я иду по этому адресу? Что у меня за дело? Ничего припомнить не смог, впрочем, все же продолжил путь, в надежде как следует обдумать, куда именно направиться. Тут я вспомнил, что через час необходимо вернуться. А нужно ли? Что мне этот Кошмаров? Этот жалкий человек? С его бумагами? Или вернуться? напитаться энергией зла? Она так необходима мщению!

Было около полудня. По магазинам, бутикам, ремесленным лавкам сновал людской поток. Московский зной брал свое, солнце палило нещадно. Тут я впервые задумался над совершенно безумным вопросом: зачем этот суетливый мир Вселенной? Не человеку, понятно, многие из нас испытывают удовольствие от самой жизни, но Вселенной? Говоря современным языком глобальной экономики, какой профит она от нас имеет? Может иметь в будущем? Сейчас именно такой подход самый актуальный! Казалось бы, совершенно никчемная, дурацкая мысль вызвала умственное напряжение. Конечно, я, не одинок в такой постановке вопроса, он не мог появиться лишь в моей голове. Почти наверняка он приходит на ум и другим людям, раздумывающим над формой мщения. Меня совершенно не устраивает классическая точка зрения на суть земного бытия. Она лжива, она порочна. Например, одно из таких пророчеств - якобы интеллект есть один из продуктов развития Вселенной! А ведь нет ни малейшего признака, подтверждающего подобное умозаключение. Что такое интеллект с точки зрения не вселенского разума, а разума человеческого? Он целое или частное? Если целое, то, без комментария, это абсурд, а если частное, позвольте, господа, заметить. Есть такой незначительный, временный интеллект Дыгало. Он подвержен спонтанному нашествию идеи планетарного мщения: убивать и уничтожать все по своему усмотрению. (Цель-то сама ложная, идиотская: разбудить или развеселить гадостью Бога! Но я нынче не в состоянии иначе мыслить, о чем-то другом размышлять. Я весь в этом.) Кому-то покажутся такие размышления пустышкой, не стоящей даже капли внимания. Но у меня следующий вопрос: может ли пострадать развитие сверхмощного вселенского разума, если Дыгало или все человечество исчезнет? Да-да, никак не меньше, а именно все человечество! Представьте наши бескрайние земли от Балтики до Тихого океана так там с одной сосенки упадет иголочка. И даже это сравнение преувеличенно. Не одна иголочка упадет с одной сосенки, а миллиардная часть той иголочки, задетая клювиком только что оперившейся кедровки, исчезнет. Что произойдет с веткой сосны, со всем деревом, с леском, опушкой, тайгой, всей планетой, Солнечной системой? Она эту погибель заметит, разволнуется, и мир перевернется? А, то-то, сами понимаете, что все это самая настоящая чепуха. Человек на протяжении всей своей цивилизации хочет поднять себя за задницу, а у него из этого ничего не получается. Нет! Не способен он ни на что другое! Как был мошенником и властолюбцем, как был алчным и азартным, сексоманом и выжигой, таким и остается и лучше не становится, ну хоть на мельчайшую каплю в столетие, в тысячелетие. Я ведь многого не прошу! Каплю в тысячелетие, но нет ее, этой крошечной капли улучшения, более того, человек нравственно еще ниже пал и несется в глубочайшую пропасть. Чтобы остановить это падение, необходима не только инверсия времени и пространства. Для этого, прежде всего, требуется безоглядное мщение. Ведь что такое созидание и творчество? Когда одна мысль, нота, мазок, слово создают трепку себе подобным. Когда творец мстит самому себе, лишая себя всего, казалось, необходимого. Только в этом случае получается что-то по-настоящему великое. Дайте, предъявите, демонстрируйте другие примеры, обоснуйте альтернативные теории, и я подниму руки, забуду о мщении, запрещу себе вопрошать. Это занятие станет нелепым и глупым! Я опять начну любить жизнь, думать о любви, об архитектуре, о карьере, о банковских счетах, о детях! Но этой точки опоры не было, нет и не будет. Никем, кроме ангажированных законников, ни наукой ни разумом окончательно не определился ответ на вопрос, способна ли доброта, гуманность, стать истинным мерилом всего сущего человеческого. Может, наоборот? Более того, когда-то и было наоборот. И что? Выжили? В потребности мщения нет ничего нового. Я вовсе не первый, не единственный. Мировой терроризм начался где? Конечно, в России. Русский человек не по продолжительности жизнь свою оценивает, а по страстям, по мировоззренческим поискам, по масштабным задачам мироздания. Взгляните на статистику: сколько граждан нашего Отечества были с 1880-го по 1910 год казнены за терроризм? Нет, не сотни, не тысячи, а тысячи и тысячи, среди которых часть, хоть и небольшая, - были женщины. Мщение глубоко сидит в русской душе. Этот самый естественный протест интеллектуала. Да, жалко, да, горько, да, бесчеловечно, да, страшно, да, прискорбно! Но стоп! Стоп! Разум замолкает, когда начинает выпирать человеческое. Человек как биологическая субстанция одно существо, человек разума и духа - совершенно другое. Умница Рене Декарт первый заметил это. И философский терроризм начался именно с него. Из всех умов, наибольшее мое почтение вызывает именно он. Salut, Rene Descartes! Пора в России выдавать два паспорта: биологический и интеллектуальный. Есть обстоятельства, способные остановить нарастающее чувство мщения. Но в этих мыслях много совершенно несбыточного. Например, прежде всего я убрал бы из сознания человека тягу к красоте, как к физиономической, так и предметной. Ее так безумно мало, она в таком крайнем дефиците, что те, кому она не достается, а это колоссальное большинство, всю жизнь ощущают горькую ущербность. Зачем же в таком случае восхвалять красоту! Чтобы большинство землян чувствовали себя ущемленными и несчастными? Я убрал бы у человека и чувство сексуального влечения. Деторождением может заниматься медицина. Секс страшнее терроризма калечит людей. Я изъял бы у людей потребность к комфорту, к роскоши. Когда немалая часть человечества спит на голой земле, сытая жизнь вызывает злобу миллионов. И в этом есть что-то глубоко фатальное. Но хватит! Кошмаров меня ждет. Надо торопиться.

- Явился, как приказывали, - начал чиновник любезно. - Мой карман и мое сердце горят от такого щедрой премии! Слава партии, ой, я все перепутал, слава КГБ … ой-ой, простите, опять я не о том… Известному ведомству. Первый раз в жизни получил такое высокое поощрение! Боюсь домой идти, чувства переполняют, опасаюсь проговориться. Надо же такое, две тысячи рублей получить, ой-ой, что я говорю, совсем обезумел, конечно, две тысячи долларов… А с них налоги надо платить? Ведь все, что я зарабатываю у Губина, это неофициально, так называемая чернота, а ваш гонорар проходит по бухгалтерии. А у меня трое детей, больная жена… Из всей семьи один я на службе состою. Ой, чего это я вам-то вру, простите, я хотел сказать, что не состою, а прикомандирован. Ой, тоже не то, точнее, оказываю частные услуги. Да-да, оказываю услуги. Конечно, конечно, жалко отдавать фискалам, сами знаете, с ними свяжешься - еще больше захотят отнять. Они как буровые установки, им бы качать и качать, в основном в свой карман, к себе под матрац. А я так и не удумал, где деньги держать. Тогда уже согласился: в ботинки, под стельку, у самого носа, но подумал: у меня же в квартире мыши, а то и крысы, я сам ночами даже в туалет боюсь пройти, горшок у кровати стоит, и супруга побаивается. А грызуны большие охотники на денежные знаки, они, видимо, не столько бумагу поедать любят, сколько обнюхивать отпечатки рук человеческих. Наши руки для них приятно пахнут. Совсем потерялся, куда же деньги спрятать? В вашей организации для агентов нет небольшого банка? Может, в него положить? Мне бы ваш совет, как же быть… Ой-ой, прямо места себе не нахожу. Хоть назад возвращай. Нет-нет, лучше все же что-то придумать. Как же быть, чем вы поможете?

- Положите деньги в обычный банк, - сухо посоветовал я.

- А если спросят, откуда, где заработал, можно признаться? Ой, простите еще раз простите, не серчайте на меня, я уже не молод, жена, трое дочерей, гипертония, конечно, не так, этой структуры уже нет, как она… ваша … вылетело из головы, сейчас, минутку, у меня давление поднялось... Как же, как же … Да-да, ФСБ, ой, дайте отдышаться, прямо места себе не нахожу… Так что сказать? Можно признаться?

- Вы же в заявлении обещали соблюдать молчание, - напомнил я.

- Конечно, молчание… значит, налоги не надо платить. Ой, я не потому, что отечество не уважаю и законам не подчиняюсь. К чему это я о законах? А если декларации заполнять, где заработал, а тут… ничего говорить нельзя. Значит, только вы не серчайте на мою радость, что мне налоги платить не надо, конечно, я рад, очень даже рад. Вы об этом никому, прошу вас, пожалуйста, никому… Судьи не раз приговаривали милиционеров. Конечно, вы другая структура, прошу простить меня, я сам не свой… такую сумму денег получить, и я еще ничего не сделал, так что судьи часто отправляют милиционеров в тюрьмы, они собирают информацию, у кого есть деньги, а потом грабят. Ой-ой, я не собирался никаких намеков делать, так получилось, так, прошу прощения, вышло. Я по простоте души, вы уж на себя не подумайте, я вас очень уважаю, ценю, спасибо за премию, но жизнь такая, что надо быть осмотрительным...

- Да, очень важно, чтобы вы наперед о своих особенностях рассказали, чистосердечно озвучили непозволительные привязанности, подробно доложили о запрещенных страстишках. Мы должны об этом знать, в компьютер занести, чтобы если на вас жалоба поступит, а этого в нашей жизни исключить никак нельзя, знать, что вы уже во всем сами признались. Тогда такое сочинение никак не будет служить компроматом. Понятно, господин Кошмаров?

- Ой-ой, вы прямо вывернуть меня собираетесь. А без этого никак нельзя? Понимаю, понимаю, дайте собраться с духом, с мыслями, растерялся я, давление… Но это признание, прошу прощения, будет держаться в секрете, за тремя печатями… В сейфе! Я вас так, простите, понял? Понимаю, вы тут ни причем… Вы молодой, симпатичный человек… Это требование ведомства. Как же мне во всем признаться?

- Вы можете написать! – неожиданно вырвалось у меня.

- Нет-нет, ой-ой, написать еще хуже… Лучше устно, я аж вспотел. Устно, да. Вы на меня не сердитесь, как же начать? А писать я даже не смогу…

- Начинайте немедленно! – потребовал я. – Сейчас же!

- Не смотрите на меня, мне стыдно… Подождите минутку, соберусь с силами, с духом. Нет… И духа, и сил остается все меньше, отвернитесь… Не осуждайте… Да, за мной действительно какая-то странная привязанность, или вовсе, простите, не привязанность, а потребность, ой-ой, не потребность, а навязчивое желание наблюдается… Не смотрите, не слушайте меня… Как же не слушать, ведь я никогда это не напишу. Да, у меня навязчивое, даже какое-то соблазнительное чувство нередко появляется… Странным образом, ну, да, я бесконечно стесняюсь…Это правда. Облизывать задницу моей… прошу прощения, это даже не эротика, это какое-то сумасшествие… золовки. Началось это… Ну, слава богу, высказался, совершенно случайно. Я даже никогда не подозревал… Что оно меня так вдохновит, так… прошу прощения, очарует. Как-то на даче она меня угощает вареньем и спрашивает: «Ну как, Женя, вкусно?» Я возьми… Извините меня, уважаемый господин, или, простите… товарищ, ой, совсем потерял голову… Яков Семеныч, я возьми и ради красного словца ляпни: «Я бы с твоей задницы его слизал, так вкусно!» Ну, сказал, дурак, но ни о чем тогда конкретном не подумал. А она вдруг: «А что, Женька, давай попробуем, может, еще вкуснее покажется… Прекрасные мысли у тебя рождаются. Я даже не подозревала. А за умные мысли уважать можно». После такой похвалы ради шутки я попробовал, мы были одни на даче. Да так, извините, привязался… правда, толком не пойму, ой-ой, простите, то ли к телу, то ли к варенью… Уже вот семь лет это длится, площадь тела увеличивается. Нет-нет, вы не поймите, что я… какой-то сексуалист… Я, право, не знаю, меня тянет к этому делу, хотя, прошу прощения, как же это делом называть? Меня затянула эта страсть. Меня не уволят?.. Агентам такое не запрещают?

- Им многое позволяют! – Ничего себе типчик. Надо еще нажать. Что теперь услышу? Сюда бы Химушкина или Чудецкую. - Но это ведь не все? Плохо если в нашем архиве значатся другие ваши наклонности. Рассказывайте, времени мало.

- Вам надо… Простите, из меня последнего человека… вымарать. Что, у агентов не может быть частной жизни? Должна ведь быть! Ой-ой, позвольте-ка проглочу таблетку, я ее не запиваю, говорят, плохая примета. Вот давление поднялось… Да, есть еще некая странная особенность… Но она совсем другого толка… Я часто у цыган бываю, впрочем, может, вам это уже известно… Там много шпиков можно увидеть… Вы знаете об этом? Хотите, чтобы я сам сознался? Ну да-да, ну ем я… клопов! И если искренне признаться, ем с большим удовольствием. И после этого, прошу прощения, без особого труда в семейную постель залезаю. Помогает. Ведь у меня гипертония, так что с этим делом без клопов тяжело. А что тут дурного? Не краду же я клопов? А покупаю, честно плачу за них. Одни картошку едят, другие свининой балуются, а у меня по праздникам аппетит на клопов. Впрочем, я бы их каждый день поедал, - осмелел Кошмаров, - но семейный бюджет оберегаю. Одна баночка у цыган пятьдесят долларов стоит.

- Хватит! Хватит! Вы искренний человек. Вас будут ценить! Но где бумаги?

- Пожалуйста, я принес, они тут, вот, все по листику скопировал, каждую страницу проверил, ой-ой, теперь мне надо бежать. К Губину должны прийти. Совсем запамятовал, сейчас принесут чемодан, я должен за ним пойти. А как быть с ним? Ведь я обязан отдать его Губину, и вам, нет, не вам, а вашему КГБ, ой, простите, у меня давление поднялось, - вашему ФСБ.

- Вам положено только бумаги копировать. Завести дневник и отмечать свои наблюдения. У вас большой опыт, вы по весу можете определить, сколько денег приносил заявитель. Понятно?

- Так и сделаю. А если я укажу доллары, а он принесет евро… как тогда быть? Часто пакеты перевязывают, подсмотреть очень трудно. Что вы посоветуете? Ой-ой, мне бежать надо. Я уже на воротничке пятую салфетку поменял. Знаю, что это не давление, понимаю, это что-то другое… обильное потовыделение. Вы уж об этом моем недомогании на службе не рассказывайте, чтобы не смеялись, а то людям лишь бы над другим хохотнуть. Вдруг в чемодане золото? Такое тоже не раз бывало, а иногда что-то громыхает, столовое серебро или что еще… Мое признание, простите, не вызовет ли у кадровиков желание со мной проститься? Во всем другом я ведь очень аккуратен, исполнителен. А что варенье на определенном месте тела или клопики… У других более тяжкие увлечения. Ой-ой, о других лучше не говорить, ну, да что же писать, если чувствую, что слиток несу? Напишу «золото», а может, там серебро или платина. Да, Яков Семенович, я на всякий случай принес вам не только копии истца, того, в дорогих одеждах, но и копии писем ответчика… Это структуры Гусятникова, кроме меня об этом никто не знает. Губина такие подробности не интересуют, он взял кто больше дал, за тем, прошу прощения, правда. Ознакомьте ваших, в этих документах много любопытного, очень любопытного. Впрочем, все дела друг на друга очень похожи. Я даже сказал бы, что в них настоящая детективная интрига. Вся Россия – детективное полотно. Но я хочу служить Отечеству…

- Укажите, сколько килограммов. Хотя бы приблизительно и что, по вашему мнению, вы переносили: деньги, метал, столовые приборы, картины? Понятно? Теперь торопитесь. Я вас сам найду. Больше никому ни слова. Пока! – бросил я и быстро исчез. А сам подумал: для чего мне все это надо?

Александр Потемкин