Мы

Главные лица

Проекты

Библиотека

Ильдар Абузяров

Василий Авченко

Борис Агеев

Роман Багдасаров

Анатолий Байбородин

Сергей Беляков

Владимир Бондаренко

Владимир Варава

Вероника Васильева

Дмитрий Володихин

Вера Галактионова

Ирина Гречаник

Михаил Земсков

Иван Зорин

Ольга Иженякова

Николай Калягин

Капитолина Кокшенева

Алексей Колобродов

Алексей Коровашко

Владимир Личутин

Вячеслав Лютый

Владимир Малягин

Игорь Малышев

Юрий Мамлеев

Виктор Никитин

Дмитрий Орехов

Юрий Павлов

Александр Потемкин

Захар Прилепин

Зоя Прокопьева

Дмитрий Рогозин

Андрей Рудалев

Герман Садулаев

Владимир Семенко

Роман Сенчин

Мария Скрягина

Константин и Анна Смородины

Татьяна Соколова

Геннадий Старостенко

Лидия Сычева

Михаил Тарковский

Александр Титов

Багдат Тумалаев

Сергей Шаргунов

Владимир Шемшученко

Лета Югай

Галина Якунина

Классики и современники

Главная тема

Литпроцесс

Новости

Редакция

Фотоархив

Гостевая

Ссылки

Видео

Где купить наши книги

Без комментариев

Они любят Россию

Главная | Библиотека | Александр Потемкин | 

Человек отменяется

Глава 12

Юрий Мацепуров оказался в «Римушкине» совершенно случайно. Молодой человек мечтал попасть в Швейцарию. Почему-то ему казалось, что он там обязательно встретится с князем Мышкиным. А хотел он с ним встретиться для того, чтобы отговорить Льва Николаевича от поездки в Россию. Проснувшись поздним зимним утром после тяжелого сна, он решительно заявил сам себе: «Я дал слово доктору Николаю Андреевичу Павлищеву найти Мышкина, чтобы убедить его не перебираться в Петербург. Врач считает, что смена места жительства для князя - смертельно опасное мероприятие. Поэтому пусть он остается в Госау и не помышляет о городе на Неве или о каких-то других городах России». С этими странными и навязчивыми мыслями он начал готовиться в дальнюю дорогу. Тут, конечно, необходимо признаться, что после книжного знакомства с Мышкиным Юрий Мацепуров очень к нему привязался. Можно даже сказать, он стал испытывать к белокурому молодому человеку самые нежные чувства. И на это были свои причины. Городок, в котором формировался характер Мацепурова, был южный, шумный, хулиганистый. До недавней поры он даже не значился на картах России. В нем находилась международная секретная школа для обучения повстанцев из различных стран мира. Чернокожие, желтолицые, узкоглазые и курчавые молодые люди болтались по городку Красный Мост целый божий день и всякий раз при встрече с Мацепуровым посмеивались, то указывая на него пальцем, то угрожая кулаком. Впрочем, над ним посмеивались и местные жители. Так уж повелось, что если какой-нибудь человек отличается внешним видом, платьем или повадками от окружения, над ним начинают издеваться самым бессовестным образом. На первый взгляд в облике господина Мацепурова ничего особо примечательного не было. Молодой человек выше среднего роста, стройный, худощавый… Светлые с прозеленью глаза, узкое лицо, короткие, темные волосы, доброжелательная улыбка. Одет всегда опрятно, но бедно. Казалось бы, что такого? Но если присмотреться к Юрию Сергеевичу более пристально, можно было заметить в нем некоторые странности. Он никогда не провожал молодых красивых женщин заинтересованным взглядом, как это делают почти все активные мужчины нашего отечества. Поэтому можно было с уверенностью предположить, что дамы у господина Мацепурова не вызывали совершенно никакого интереса. Но стоило бы добавить, что он с интригующим вниманием и пытливостью разглядывает мужчин. И при этом слегка открывает рот и возбужденно таращит глаза. Эти особенности Юрия Сергеевича достаточно быстро стали известны жителям и гостям Красного Моста, что и вызывало у них определенное раздражение и смешки. Так продолжалось около года, пока господин Мацепуров не осознал странность собственного поведения. Затем, сгорая от смущения, он надолго спрятался в комнатке, которую занимал в домишке своей незамужней тетки, и как-то после бессонных ночей надумал искать героя своего не совсем обычного воображения среди литературных персонажей. Перечитав не один десяток книг из мировой классики, он твердо остановился на князе Мышкине. Этот образ выгодно контрастировал с личностями местных молодых людей. Сейчас уже трудно сказать, почему доктор Николай Андреевич Павлищев вдруг явился одичавшему молодому человеку с наказом остановить переезд Мышкина в Петербург. Но после этого события, о котором в захолустном городке никто не подозревал, господин Мацепуров заметно воспрянул духом, а его возвышенные чувства к Льву Николаевичу усилились. Особенно восхищала его необыкновенная деликатность князя. Молодой человек поставил целью жизни во что бы то ни стало предупредить любимца об опасностях, ожидающих его в России. Но как же оказаться российскому провинциалу без средств к существованию не где-нибудь, а в Швейцарии, центре Европы? И Юрий Сергеевич задумался над тем, как заработать необходимые для столь дальнего путешествия деньги. Русский человек в отличие от своего европейского соседа в этих вопросах сущий оригинал, утруждать себя поиском средств для жизни он никогда не станет. Наш соотечественник убежденно считает, что легко сможет проволынить жизнь и без денег. Но если поставлена важная, а тем более наиглавнейшая задача, это бесспорный повод засучить рукава и начать поиск работы. Таким образом, господин Мацепуров оказался на внутреннем недееспособном рынке труда, где нет ни контрактов, ни договоров, ни социальной защиты, ни ответственности наемщика. Зато есть деньги, правда жидкие, есть методы управления - чаще всего изощренные способы подавления личности. Молодого человека изрядно помотало по стране. За два последних года кем ему только не пришлось трудиться: и мойщиком посуды в дорожных ресторанчиках, и разнорабочим на укладке асфальта краснодарских мостовых, и уборщиком вагонов ростовского депо, и чистильщиком воронежских улиц, и грузчиком на рынке в Орле. Все это время Юрий Сергеевич тщательно скрывал нежные чувства к Мышкину, которые не только не ослабевали, а упорно росли. Молодой человек был предан князю беспредельно, почти круглосуточно беседовал с ним, ревновал его к Настасье Филипповне и к Рогожину, мечтал высказать слова презрения Гавриле Иволгину. Но самое главное, Юрий Сергеевич мечтал как можно быстрее попасть в Швейцарию, чтобы занять место рядом с князем и не допустить его поездки в Россию. То, что он часто разговаривал с Львом Николаевичем не только про себя, но и вслух, делало его весьма уязвимым на рабочем месте. Над ним потешались не за эти его странные наклонности, а за очевидную, правда, тихую, ненормальность. Одни называли его сдвинутым, другие полоумным, третьи не без удовольствия пинали его ногой. За два года Мацепуров смог накопить всего около ста двадцати долларов в двух валютах. Рубли он прятал в носках, а зеленые купюры зашивал под мышкой в прокладку легкой куртки, которую носил изо дня в день. От опрятного молодого человека, который запомнился Красному Мосту, мало что осталось. Куртка некогда цвета хаки выцвела и казалась узковатой, ее дополняли протертые, в пятнах, брюки. Полуразвалившиеся ботинки, разноцветные носки и замусоленная рубаха завершали облик типичного бомжа. Именно в таком затрапезном виде он попал на фирму «Жирок», а затем в шестой барак «Римушкина». В этом же помещении был размещен рецидивист Григорий Проклов. Криминальным чутьем Григорий Ильич довольно быстро распознал в Мацепурове именно того типа, которым молодой человек являлся. И весьма заинтересовался неожиданно открывшимися возможностями.

Господин Гусятников стремительно вошел в здание через потайную дверь. Устроившись на своем наблюдательном посту, он стал тщательно разглядывать пространство барака. При этом Иван Степанович испытал приятную иллюзию собственного превосходства, сопровождаемую, правда, мимолетным пониманием того, что лишь случайно оказался устроителем этого спектакля. Что жизнь могла сложиться и совсем иначе и он мог сам быть жалким крепостным сродни этой братии. Впрочем, жалким ли? Это еще вопрос, на который он с нетерпением ждал ответа. «Разве возможно, - думал он – воспринимать жизнь иначе, чем игру воображения? Ведь внутренний мир всегда на поверку какой-то мнимый, и реальность ускользает, словно рыба, пойманная в подмерзшем пруду. Поэтому мне опять придется убеждаться, что как только начинаешь осознавать себя, приходишь лишь к пониманию собственной никчемности. И ничто другое не брезжит в сознании». Тут внимание господина Гусятникова привлек Гришка Проклов, который возбужденно, тихим голосом говорил Мацепурову: «Юрок, у тебя такая нежная кожа, что хочется ее гладить, беспрестанно целовать. Откройся-ка мне, почему ты такой соблазнительный. Так и манит к тебе…» Он попытался дотронуться до щеки Мацепурова, но Юрий Сергеевич решительно отстранил его, держась отрешенно и скованно. Это не остановило бывалого каторжанина, который продолжал свою витиеватую речь и старался коснуться молодого человека. «Если бы ты разрешил мне полежать с тобой в постели, дотрагиваться до твоего нежного тела, гладить, целовать твою бесподобную шейку, касаться упругим членом твоих соблазнительных ягодиц! О, какое великое счастье доставишь ты своему другу! Ну признайся, признайся, милейший изверг, ты специально разжигаешь меня холодностью, чтобы потом подарить нам счастливые минуты? Ведь так? Да? Я читаю в твоих глазах, что ты сам мечтаешь о нашей близости. Соглашайся, ну, соглашайся, мой самый ненаглядный, самый пламенный. Дай укушу за ушко, за твой будто писанный художником носик, за пальчик, напоминающий мне твои эротические губки. Подари мне ласку и нежность, а я тебе в ответ дам характер и силу». -«Прошу, оставьте меня в покое! Не мучьте меня!» - взмолился Юрий Сергеевич. –«Как это оставить в покое? – угрожающе скривился каторжанин, - Изводишь меня, соблазняешь, а требуешь благоразумия? Да где это видано, чтобы так бессовестно поступали с Гришкой Прокловым? Немедленно в постель! Быстро! Без разговоров!» Он схватил Мацепурова за руку и потащил в спальню. Несчастный заплакал: «Не надо, прошу вас, не надо!» –«Я пойду вторым!» - небрежно, но зычно бросил из-за угла отставной военный. –«Вторых и третьих сегодня не будет, - со злостью огрызнулся Григорий Ильич. – Мне принадлежит все!» -«Как так, приятель? - удивился мужчина в офицерском кителе. – У меня нервы не железные. Через час пойду я! Тебе придется освободить спальню!» Он снял с себя китель, обнажив крепкий, мускулистый торс. –«Сказал же, нынче сексуальный станок находится в моем пользовании! – тут каторжанин швырнул Мацепурова за дверь спальни, прикрыл ее и, придерживая, добавил. – Понял? Спрашиваю еще раз: понял?» -«Да нет, я, Безруков, отказываюсь тебя понимать! И вообще теперь я решил быть первым! Проваливай! Впрочем, не собираюсь твой станок приватизировать, можешь быть вторым или третьим!» – Он приблизился к Проклову, преградившему вход в спальню. Григорий Ильич изумился напористости бывшего военного, вытащил из-за пояса нож, пригнулся и принял позицию обороны. На секунду оба соперника замерли. Но почти тут же Безруков шагнул к каторжанину. Тот стал размахивать ножом и скалить зубы: «Придется и тебя, холуй военный, хоть раненого или мертвого, но все равно трахнуть!» Безруков рассмеялся, не без труда поймал руку с ножом, вывернул ее и ударил изо всей силы кулаком по голове Проклова. Григорий Ильич тут же беззвучно завалился на пол.

«Убил, что ли? Так быстро и просто?» - мелькнуло в голове Гусятникова.

- Был бы моложе, я бы тебя самого в рот трахнул! Не захотел в очередь становиться, валяйся на полу. С ножом на краповый берет пойти? Безмозглый! - прокричал Безруков. После этого он размял кулак, взглянул на него и усмехнулся. Затем вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Почти одновременно оттуда раздались рыдания и крики Мацепурова. Через пару минут все стихло, лишь изредка слышались тяжелые стоны.

Иван Степанович был убежден, что повидал всякое, однако эта сцена вывела его из равновесия. «Неужели это еще не все? – вопрошал он себя. – Я сам редкий тип, и мне нет никакого дела до добродетели. Но такое? Неужели эта скотина человек способен на еще более ужасные поступки?» Тут он нечаянно взглянул в зеркало и стал яростно плевать в собственное изображение. «Ну, гад, я тебе сейчас устрою сексуальную пляску!» - раздался голос Проклова. Гусятников очнулся и вновь принялся следить за происходящим. Григорий Ильич пошел на кухню, выбрал там самый большой нож и щипцы для колки сахара. После этого бесшумно подошел к двери спальни, медленно открыл ее и так же осторожно закрыл за собой. Уже через секунду хозяин «Римушкина» услышал его грозный крик: «Вот тебе, вот тебе! Вот тебе!» Потом взбешенный Проклов выволок в гостиную окровавленное тело Безрукова. Видимо, тот был еще жив, потому что рукой старался зацепиться за любой предмет, который нащупывал по дороге. Каторжанин уложил жертву под самой люстрой, головой на восток, ногами на запад, усмехнулся и закричал: «Ох, что я с тобой сделаю! Ох, вояка вонючий… Сейчас вся твоя вонь исчезнет!» Он присел на колени и стал вспарывать грудь Безрукова. Когда перед ним открылась грудина, он взял щипцы и стал переламывать ребра. Отставной военнослужащий уже не проявлял признаков жизни. Грудная клетка открылась, Проклов в каком-то умилении задержал на трупе взгляд, улыбнулся, потряс, как победитель, над головой кулаком и опять понесся на кухню. Тут он схватил коробок спичек, взял старую газету, полено и быстро вернулся в гостиную. Прямо над жертвой начал срезать с полена мелкие стружки, а когда набралась целая кучка, разорвал газетку, уложил клочки прямо на сердце Безрукова, сверху набросал стружки и поджег. Комната наполнилась дымом. Потом появилось пламя. Оно росло прямо из сердца жертвы, наполняя помещение запахом жареного мяса. -«Вот так тебе, Амбал Амбалович! Совесть надо иметь, сердце! А то вне очереди захотелось, да еще передо мной, Прокловым! Теперь вот твое сердце на гриле я съем с большим удовольствием и аппетитом. Грешников надо наказывать! Эй, Юрок, вылезай. Взгляни на своего насильника. Полюбуйся, как жарится сердце этого мерзавца. Вылезай, сказал! Слышишь?»

«Сукин сын, Мошкаркин, взятки берет, прокуроришка, но дела-то делает. Делает! Ведь сыскал экземпляр, да как быстро! И такой яркий! – отметил Гусятников. - Сколько их в России? Неужели десятая часть? Или вся четверть? А вдруг больше? А если вся Россия? Или весь мир? Освободить такого из-под срока? Сильна власть прокурорская! А у меня финансовая силища! Ох-ох, страна, что она без административного ресурса?! Что она без денежных завалов?!»

– Юрок! А Юрок! Юрчина! Вылезай, а то сам выволоку. Да силой, с ножом у горла! - опять прокричал Григорий Ильич. Скрипнула дверь, и из-за нее выглянул, пряча глаза, Мацепуров. Он был обернут в простыню, лицо в свежих ссадинах, на простыне пятна крови. «Изменил мне? - орал Проклов. - Признавайся, изменил?» Молодой человек был в шоковом состоянии, но картина, открывшаяся перед ним, добила его окончательно. «Его сердце принадлежит только мне, понял? А ты получишь свое! Тоже на гриле. Получишь, получишь! И чтобы съел с аппетитом! Обязательно с аппетитом! Чтоб удовольствие на лице сияло, чтоб я это видел, удостовериться смог! Понял? Со мной шутить не советую…» Он опять отправился на кухню, взял чайник, тарелку, вилку и вернулся в гостиную. Костер в груди Безрукова разгорался, однако Проклову казалось недостаточной сила пламени, и он стал раздувать огонь. Юрий Сергеевич был в обмороке. Нервы господина Гусятникова напряглись, он даже задержал дыхание. В какой-то момент Григорий Ильич залил пламя водой из чайника, ухмыльнулся, потер ладони, взял нож с вилкой. Глаза его загорелись, и он стал вырезать поджаренное сердце. Вынул его из грудины, положил на тарелку, отрезал ломтик, потом другой и стал, излучая удовольствие, есть. «А я бы смог съесть чужое, у меня на глазах поджаренное, сердце? - подумал Иван Степанович. – Видимо, смог бы, ведь другой-то человек ест! А мозги жареные? И мозги съел бы!» Закончив трапезу, Григорий Ильич вытер рукавом рот, опять взял нож и вилку, встал и устроился у нижней части туловища, широко раздвинув ноги трупа. Теперь он с ухмылочкой стал старательно обрезать под самый корень член бывшего военнослужащего. Когда процедура закончилась, каторжанин, придерживая вилкой, устроил отсеченный пенис в грудине и полил жирком, оставшимся на тарелке. В груди опять запылал огонь. «Вот придумал, фантазер! - пробормотал Гусятников. - Прямо неиссякаем на выдумку!» Проклов опять ухмыльнулся: «Готовься, золотце, съесть сосиску, которой тебя насиловали. Но, как я наказывал, ее надо сожрать с настроением! Жаль, в обмороке ты был, не наблюдал, голубок, с каким благодушием я его сердце уплетал. Жаль! Ох, жаль! Урок был бы для тебя поучительный!» Гостиная опять наполнилась запахом паленого мяса. Притворялся ли Мацепуров, что он в обмороке, или нет, было непонятно. Во всяком случае он никак не участвовал в происходящем. «Сосиска» была небольшая и довольно быстро изжарилась. Григорий Ильич вынул ее, положил на тарелку, порезал дольками, наколол на вилку одну из них и поднес ко рту молодого человека. «Какой аромат, Юрок, съешь, порадуй себя и Проклова». Действительно, ломтик жареного мяса выглядел аппетитно. Дух его почувствовал сам хозяин «Римушкина», который про себя удивился, что, оказывается, эта сосиска совсем неплохо пахнет. Молодой человек молчал. Он был в страшной депрессии. Пережитое истязание вытеснило из сознания все остальное. Григорий Ильич стал водить куском мяса по губам Юрия Сергеевича. «Съешь! Съешь! – угрожающе кричал он. - Но жуй с радостным выражением лица! Давай! Пошел! Иначе убью тебя за измену! Понял, голубок?» Юрий Сергеевич приоткрыл полные слез глаза, взглянул на каторжанина и отрицательно мотнул головой. –«Как это нет, мерзкая скотина, шалава римушкинская, бери в рот немедленно. Я же видел, как он ерзал по твоему языку. Отомсти ему, прожуй и выпусти калом! Это твой долг, это искупление греха передо мной. Жуй, а то заколю! – тут Проклов приставил нож к груди Мацепурова. – Считаю до трех. Не возьмешь в рот, после счета «три» нож войдет в твое сердце. Потом в печень, потом в почки, а потом в твою бракованную задницу!» Молодой человек в ужасе так крепко сжал зубы, что даже если бы захотел открыть рот, из этого ничего бы не получилось. –«Раз, два», - начал считать каторжанин. Затем сделал довольно долгую паузу. Когда же понял, что ждать бессмысленно, произнес «три» и с каким-то остервенением, стащив зубами с вилки кусок прожарки, вонзил нож в грудь молодого человека. Тот даже не пикнул, лицо его осталось безучастным. Григорий Ильич заторопился вытащить нож, чтобы опять пустить его в дело, но не смог. Видимо, он проткнул несчастного насквозь, и острие застряло в деревянном полу. Вторая попытка опять ничего не дала. Из плотно сжатого рта Юрия Сергеевича выступила кровь. Проклов направился на кухню. «Возьму другой нож. Так просто ты от меня не отделаешься!» - заорал он. Но тут произошло неожиданное: с интересом наблюдавший за этой сценой господин Гусятников вдруг пожалел Мацепурова и подумал, что его можно спасти. Он вызвал охрану, чтобы связать Проклова, а сам бросился к раненому. «Минутку, сейчас вам помогут. Я постараюсь вас спасти. Держитесь!» -«Нет, я умираю, я даже хочу умереть», - бормотал молодой человек. –«Вас спасут, спасут!» - лихорадочно настаивал Иван Степанович. –«Нет, не хочу, не хочу!» -«Что же мне для вас сделать?» –«В моих носках и в куртке зашиты деньги. Сто двадцать долларов… Отправьте их Льву Николаевичу Мышкину в Швейцарию. Он живет в Госау… И скажите, что доктор Николай Андреевич Павлищев и я просим его не приезжать в Россию. Вы понимаете меня?» - с трудом выговаривая слова, произнес молодой человек. -«Лев Николаевич Мышкин? Это кто?» – удивился Гусятников. А про себя подумал: «Неужели это тот самый?» –«Князь Мышкин, он беден и болен. Приезд в Россию для него… губителен. Пожалуйста, передайте ему мои деньги и эти наставления», - голос Мацепурова был таким слабым, что Гусятникову пришлось приблизить ухо к его губам. –«А кто он вам?» - растерялся хозяин «Римушкина». - «Я его очень любил. Собирал деньги, чтобы поехать в Швейцарию и предупредить его… Он не должен сюда ехать… А Достоевский хочет насильно перевезти его… для каких-то своих непонятных целей… Пусть… Достоевский оставит… его в покое… Это пожелания доктора и мое… Любовь… сильная… любовь… Сообщите… Он не должен… Я очень вас … прошу…» Молодой человек пытался сглатывать кровь, чтобы сказать что-то еще, но запнулся. Его речь пресеклась, глаза стали стеклянными, кровь хлынула изо рта на пол. И он затих. Иван Степанович ужаснулся. Воображаемый мир, в котором он постоянно пребывал, оказался еще более призрачным. «Что это? Как так? Возможно ли такое? – с горькой иронией подумал он, - Неужели весь этот сюжет - блестящее проявление многомерности собственного моего самоуверенного разума? Или убедительное доказательство того, что мои грезы способны превращаться в действительность? Все может быть, ничего невозможного в сознании нет!»

Гусятников решил покинуть помещение и направиться в седьмой барак и получить новые впечатления, подтверждающие, что мир вокруг него не стоит и ломаного гроша. В этих постоянных свидетельствах он чрезвычайно нуждался. Итак, он опять занял место в наблюдательном кресле и стал присматриваться и прислушиваться, что происходит в бараке с его холопами.

Георгий Поляковский стоял у окна и размышлял. «Надо уставиться на луну, она сегодня большая. Ведь на нее чаще всего смотрят художники и поэты, - подумал он и тут же принял эффектную позу, обращенную к ночному светилу. - Чтобы привлечь внимание господина Гусятникова необходимо выделиться своей поэтичностью». В какой-то момент он, видимо, понял, что чего-то не хватает, и подпер кулачком подбородок, установив лицо таким образом, что левый профиль смотрелся из гостиной, а правый освещала оранжевая луна. «Красиво стою, - сделал он комплимент себе самому, что случалось нередко. - Когда же кто-нибудь появится? Да и слава богу, что пока никого нет. Мне не хватает дымящейся трубки. Нужно срочно закурить. Тогда вообще все будет бесподобно: в правой руке трубка, с одной стороны мой профиль освещает луна, с другой стороны - слабый свет гостиной. Прядь густых каштановых волос касается огромного лба, я погружен в мысли о текущем моменте русской культуры. Здорово, здорово! Я уже готов, мой новый имидж создан, но пока никого нет. Зайдите, сволочи, взгляните на Поляковского, спросите меня о писателях, о поэтах, о политиках. Я вам такое расскажу, что программе «Культура» будет завидно! А может, потом они еще пригласят на передачу. Я должен настоять, чтобы этот образ сохранили. Может, получить на него авторское право? Профиль, трубка, окно, луна… Здорово придумал, здорово. Вот дурак, почему не взял с собой фотоаппарат? Можно было бы снимков наделать, а потом в редакции направить. С коротким текстом: дескать, Георгий Поляковский сочиняет новое произведение. Подпись, конечно, не свою ставить, а, например, Наташи Бойко, есть такой авторитетный журналист, или кого другого. Страна должна знать своих авторитетов, а одним из них являюсь я, Поляковский! Зайдет сюда кто-нибудь? Ну, быстрее!»

Наконец в гостиную вошла Оксана Матвеевна Лязгина, дама из Павлодара. Во время интервью она призналась господину Гусятникову, что хочет поставить пьесу о «Римушкине» - по литературному материалу своих коллег. Необходимо, дескать, поручить кому-либо из здешней публики написать повесть или роман, а уж она его обессмертит. Вначале на местной сцене, а потом на центральной, в Москве и Питере. –«Какой у вас замечательный вид, браво, браво! - бросила она, разводя в стороны руки. - Вы напоминаете мне господина Чурасова. Великий был человек. Браво!»

- Кто такой Чурасов? – недовольно скривил физиономию Георгий Павлович.

– Как, Чурасова не знаете? Не может быть! Он был любимцем нашего студенческого строительного отряда. У него тоже была трубка, он засматривался на луну и писал песни. Браво! Браво! Георгий, ты напомнил мою юность. Когда буду ставить спектакль, обязательно помещу героя у окна. И именно в этом антураже. Очень стильно! Ты вылитый Чурасов. Браво! И луна кстати! Мне тоже хочется постоять у окна. Подвинешься? Как романтично!»

«Какой еще Чурасов! безмозглая чертовка. Я больше похожу на… на…нет, не на Чайковского, а на… Бернарда Шоу, да. Да, на Шоу! Шоу!» - вначале осторожно, а потом уже с твердостью сказал себе господин Поляковский. А вслух произнес: – Здесь не так много места… А мне необходимо обдумать статью о русской культуре или даже манифест… Пытаюсь найти общие подходы, концептуальную, так сказать, связь между политикой комсомола и миропониманием современных отечественных предпринимателей касательно поддержки российских талантов. Комсомол мне помогал в творчестве. Помню, ездили мы по всей стране, участвуя в днях культуры. Но в современном обществе я пока не нашел спонсоров. Гусятников совсем не меценат, которого волнует духовное пространство собственной страны, его интересуют пока только деньги. Хочется привлечь богатых граждан Отечества к разным культурным программам. Иван Степанович мне сейчас платит пятьсот долларов в месяц. Разве при таких деньгах можно творить? Вот если бы газетку организовал или журнал купил, а я бы его возглавил… Тогда другой разговор. Польза обществу была бы очевидной. Я сумел бы увеличить творческий потенциал наших современников. Ты сказала Чурасов, а мне многие говорят, что я похож на Бернарда Шоу. И не только внешне, но и мастерством пера!»

- Ха-ха-ха! – расхохоталась Лязгина. – Какой ты Шоу? У него было узкое лицо, а у тебя ряха отъевшегося борова. А перо? Какое у тебя перо? Комсомольский мутант! Не дашь мне постоять у окна, полюбоваться луной, расскажу всем о твоей новой кличке: Комсомольский мутант! Как, а? По-моему, здорово!

- Прекратите, Оксана Матвеевна, что вы себе позволяете? - оскорбленно, воскликнул Поляковский. – Становись рядом, мне не жалко. Но не называй меня так. Я ведь автор известного романа. И не одного! Ты довольно милая дама, но у тебя такой злой язычок, что даже не знаю, как с тобой общаться. Хочешь, сделку предложу?

- Валяй! – согласилась Лязгина.

- Давай начнем друг друга уважительно называть. Будем оценивать себя по заслугам. Я готов всегда обращаться к тебе со словами «талантливая» или даже «суперталантливая» режиссер, а хочешь – «гений сцены», «яркая последовательница Станиславского». Сколько ты спектаклей поставила?

- Да не важно это! - недовольно бросила она.

- Так вот, а ты меня должна называть меня тоже вызвышенно. Например, «золотое перо России!» Или «светлый ум Отечества!» «Гений словесности!» Как, согласна?

- Отодвинься, отодвинься, золотой гений. Согласна, почему нет? Тут и договор никакой не нужен. Мы ведь знаем себе истинную цену. Так зачем ее скрывать? От кого прятать? Мне только сорок пять, так что я успею еще поставить гениальные вещи. Тебе тоже около пятидесяти. И у тебя еще многое впереди. Так что твоя идея мне понравилась: менять будущее на настоящее. Браво! Отлично придумано!

- Как это? - несколько растерялся господин Поляковский.

– Между нами, партнерами, откровенно говоря, и ты и я пока еще полные нули. Но мы уверены, что в будущем станем великими в своей области. Правда, не знаем, в какой. Значит, меняем будущее на настоящее и становимся де факто великими и известными. Мне-то больше известность нужна, чем величие. А тебе что? Как понял, дурило?

- Оксана Матвеевна, что за лексикон? Я-то свою область знаю! Мне и то и другое необходимо! - повысил голос Поляковский.

- Прости, ха-ха-ха, золотое перо России! А может, золотой редактор или золотой министр? Или золотой губернатор, золотой телеведущий? – сотрясала комнату смехом Оксана Матвеевна. – Я-то подозреваю, что ты хочешь быть всем и сразу. А на самом деле мы люди одной профессии! Хорошо, понятно. Больше не буду! Прости! Браво!

- У тебя в Кремле связи есть? - прищурившись, спросил он.

– А что? Какие-то дальние родственники каждый день на работу ездят на Старую площадь.

– А чего ты тогда в «Римушкине» оказалась? Ничего получше не могла себе найти? - вытаращил глаза Поляковский.

- Я с него хочу начать. Шутка ли, первая крепостная деревня. Знаешь, ведь в России все первое в почете. А тебе зачем Кремль понадобился?

- Как зачем? А радио, а телевидение, официальная публичность? Без Кремля сегодня никак нельзя. У них в руках все медийные каналы. Я в «Римушкино» согласился пойти, чтобы к олигарху Гусятникову поближе быть. Как же иначе к капиталу пробиться? Может, он похлопочет! Иван Степанович человек со связями, с большим состоянием. Но и ты можешь мне помочь. Давай еще один договор заключим: ты мне во всем помогаешь, а я тебе.

- Браво! -«Я так и думала, значит, не ошиблась!» - пронеслось у нее в голове. - Нравится мне этот подход! Только потом, когда на звезды взберешься, не забывай. Знаю я некоторых, о звездах мечтающих. Да и сама на таких похожа!

- Нет-нет, договор есть договор! Никогда не нарушу!

Оба оглянулись на звук шагов. В гостиную вошла Арина Козявкина, критикесса.

«Да, любопытная публика собралась, - усмехнулся про себя Иван Степанович. – Скучновато, конечно. Утомительно. Я с подобными типажами так близко еще не сталкивался. Чем они смогут меня удивить? Неужели произойдет такое, что способно ужасом потрясти разум? Посмотрим! Впрочем, зачем опять и опять будоражить воображение поиском новых свидетельств человеческой низости? Ведь знаю, отлично знаю: судьба моя предопределена и неотвратима! Но удовольствие, удовольствие, которое доставляет мне этот непрерывный поиск, - только оно связывает меня с жизнью, без этого я бы давно уже наложил на себя руки. Еще живет надежда открывать в человеке что-то невероятное, восхитительное. Но пока, к сожалению, она терпит лишь горчайший крах…» Иван Степанович страдальчески поморщился и продолжил наблюдение.

Арина Козявкина (литературный псевдоним Лаврентьева) по-хозяйски подошла к самовару, налила чаю и уселась за стол. С первого взгляда Гусятникову показалось, что эта женщина, возрастом не более тридцати пяти лет, избалованная, тусовочная, с непомерным самомнением. Короткие волосы, правильные черты лица, крупные черные глаза, стройная фигура, строгая одежда: на темной блузке двубортный пиджак, лацкан украшает янтарный паучок.

– А, это вы здесь воркуете, голуби? - обратилась она к паре у окна. Говорила Козявкина слегка шепелявя. – Нет чтобы поработать над каким-нибудь артпроектом, написать стихи, сочинить музыку. Взять в руки кисть, поразмыслить над книгами Гринберга. Вот я на прогулке была погружена в думы о состоянии национальной культуры. Вечером хочу набросать конспектик. Будет весьма резкая полемика и с патриотами, и с либералами. Они меня достали узостью взглядов. Полемические заметки - моя страсть. Впрочем, вас, видимо, эти проблемы не интересуют. У вас, похоже, любовь в голове. Что еще может занимать людей в этом поселке?! Какой-то мертвый мир окружает нас. Ничего не происходит. Бог с вами, влюбляйтесь. Только я себе такого не позволяю. В «Римушкине» встретить любовника? Позор! Тем более такого типа? Упаси боже!

- Ну-ну, полегче! – осадил ее Поляковского. – Как можно с малознакомыми людьми допускать такой развязный тон и делать дурацкие намеки?

Впрочем, он тут же шепнул на ухо Лязгиной: «Скажи обо мне все, что следует ей знать. Непременно скажи. Такая беспардонность!»

- Госпожа Козявкина … - начала Лязгина.

- Для вас я Лаврентьева, - холодно перебила ее Арина Афанасьевна.

- Мне все равно, как вас называть! Вы хоть знаете, с кем говорите? Кто перед вами? Это же сам Георгий Поляковский - золотое перо России, выдающийся прозаик современности… Несравненный знаток живописи, поэзии, музыки. Я театральный режиссер и могу сказать, что творчество Георгия Павловича достойно самой высокой оценки – Государственной премии, а потом и Нобелевской. В его литературных мазках столько психологизма, столько душевного богатства и тепла!

- А у этой дамы , между прочим, международный авторитет, - бросил Георгий Павлович. - К вашему сведению, она замечательный режиссер. Имя Оксаны Лязгиной известно всем театралам. И сам господин Гусятников пообещал ей в «Римушкине» сцену… Вам обязательно следует перед нами извиниться… Такие публичные наезды вообще-то в среде интеллектуалов не прощаются.

- Прочла немало книг, но ваше имя не встречала. Лязгина… Тоже не слышала. Откуда столько знаменитостей в этой дыре? Мне казалось, самая известная здесь я. Оказывается, есть и другие …

-А вы, простите, кто? - спросила Оксана Матвеевна.

- Я? Лаврентьева! Арина Афанасьевна! Меня-то по-настоящему знает вся Россия. Я же критик. Во всех журналах можно прочесть мои статьи. Я пишу на все злободневные темы.

- Назовите хоть один журнал, в котором вы публикуетесь, – потребовала режиссер, правда, не очень настойчиво.

- Пожалуйста! Третий номер журнала «Самовар». Статья о притеснении поэта Рябчикова. Или в прошлый четверг в газете «Пламя» опубликованы мои аналитические заметки о казацких песнях. В журнале «Старый мир» можно найти рецензию на творчество Бирюкова. А в журнале «Алое знамя» исследование о развитии отечественного романа как жанра! Я член союза писателей и союза журналистов.

- А почему вы никогда о нас не писали? – спросил с легкой улыбкой Поляковский. А сам подумал: «Полезная птичка».

- Потому что кто вас знает. Я никогда не слышала ваших имен. Вторая проблема: платить надо, платить! Вы что, думаете, если в своей тусовке признаны гением, то об этом кто-то еще знает или может узнать? Как? Через какой канал? ТВ? Газету? Журнал? Интернет? Наивный! В нашем деликатном деле существует один путь: ищите меня, платите гонорар мне и журналу, и мир начинает о вас узнавать. Я не ловец талантов и гениев, заплатили как следует - оценю по вашему заказу. Хотите, чтобы вас называли гением, - пожалуйста, есть ставки. Желаете, чтобы вас величали необыкновенным талантом, расценки вполне доступны. Ну, сами скажите: кто знает, что вы гений?

- Я! - не раздумывая, заявила Оксана Матвеевна.

- А еще кто?

- Есть немало людей, разделяющих подобное мнение! - заметил Георгий Павлович.

- Спорим на двадцать долларов. Вы даете несколько телефонных номеров ваших почитателей, а я им при вас звоню. Уверена, ни один из них не подтвердит, что вы гений, талант или даже интересный писатель. А может, даже не вспомнит вашего имени. Каждый начнет рассказывать о себе, о своих успехах, планах, рецензиях, а о вас даже не захочет вспоминать. Согласны на пари? Дайте список, чтобы вы смогли убедиться и проиграть. Да, кстати, а вы при деньгах?

«А что, - подумал Поляковский, - может, проверить? А то многие, когда меня видят, дифирамбы поют. Да, неплохая идея». –«Деньги есть, но с кого начать? - почесал затылок Георгий Павлович. - Записывайте: Татьяна Круглая, Руслан Лебедев, Виталий Малофеев, Тоня Глухова, Анатолий Букинов… Вот, звоните…

- Отлично, начнем с Круглой. Говорят, ей сам Генералов симпатизирует. Правда, он уже импотент, но целоваться любит. У него язык полуметровый! Если взасос, ощущение такое, что язык по желудку носится. Дома! Алло, Татьяна, добрый день, это критик Арина Лаврентьева. По заданию «Литературной недели» готовлю материал, в котором должна представить десятку лучших современных писателей. С кого начнем? -«Что за вопрос, уважаемая. Начинай с меня…» -«А кого ставить дальше?» -«Каков твой вариант …?» -«Может быть, вторым номером записать Поляковского?» -«Какой еще Поляковский?» -«Георгий. Такой моложавый, с бородкой!» -«Лысый?» -Нет!» -«Это который по всему миру спонсоров ищет?» -«Может быть… Точно не знаю». –«Если ты его вторым номером поставишь, меня вообще убери из списка. Нашла тоже автора…» -«А Малофеев? Как он вам?» -«Это который матерится?» -«Да!» -«Тоже убожество! Не хочу, чтобы он рядом был. Кто у тебя там еще?» –«Как вам Глухова?» -«Она дружит с новым главным военным прокурором. Зверушка важная, от всех требует внимания. Но на второе место ее не ставь. Запиши ее под десятым номером». –«А Анатолия Букинова?» -«Такого не знаю. Что за имена ты мне подсовываешь?» -«Скажите, кого ставить на второе место». – «Поставь Паустовского или Катаева. Вот тебе второе и третье место». –«А четвертым кто?» -«Кнох, хотя, нет, Кноха поставь шестым, а четвертым запиши Лужкова, он несколько замечательных книг написал, кроме того, у меня к нему серьезное дело… За ним запиши как его, новый генеральный директор НТВ… да, да, Карасев. Потом, значит, Кнох, затем… поставь поэта Гублановского или нет, лучше прозаика Гошкина, он мой сосед по даче и должен часть своего участка уступить, да не очень дорого. А уж под восьмым номером укажи вначале поэта Гейна, у него влияние в нашем мире, хотя, впрочем, он большой дурак, потом… потом… Подруга, лучше перезвони мне через полчасика. Я подумаю, кого еще порекомендовать… Всю десятку составляй с моих слов и другими советами не пользуйся. В благодарность я включу тебя в список нашей делегации писателей и критиков, направляющихся в Париж. Но если в этот раз не успею, то в Рим все получится. О, кей? Хороший бартер?»

- Замечательный!

- Пока!

- Ну что, давай двадцать долларов, - повернулась Козявкина к Георгию Павловичу. - Сказала же, что проиграешь. Даже я, отлично зная цену словам, никогда не обращаю внимания на комплименты. А когда платишь, можно быть уверенным, что тебя будут мужественно терпеть. Регулярно платишь - начнут распространять легенду о твоем «особом даре»; отстегиваешь по полной программе - станут восхвалять, возвеличивать безудержно. Но если никто от тебя ничего не имеет, если знают, что ты на нуле, то кому ты нужен?

- Вот мерзавка! Ведь в лицо она называет меня гением! Причины ее безобразного поведения видны невооруженным взглядом: зависть и лицемерие! Давай попробуем позвонить Малофееву.

- С тебя уже двадцать долларов. Вначале хочу получить деньги. У меня нет никакого желания участвовать в твоих экспериментах. Я на работе и прошу ее во -время и сполна оплатить. Наша московская жизнь учит меня стремиться не к жертвенности, не к состраданию, а к удовольствиям. А без купюр их никак не получишь. Гони деньги, тогда продолжим интервью! У меня собственное кредо: взгляд через денежные купюры облагораживает мерзости жизни.

- Отдам с зарплаты. У меня нынче в карманах пусто.

- Я деньги в долг не даю. Этим занимаются банки. Тем более гениальным литераторам. Двадцать долларов, или придется публично обвинить тебя в неплатежеспособности. А это хуже импотенции. А для тусовочного человека значительно хуже, чем презрение к его бесталанности.

- Оксана Матвеевна, одолжи двадцатку зелени. С первой зарплаты обязательно рассчитаемся. Вот, сама свидетелем оказалась: зерна капитализма дают в России превосходные всходы. А публицисты плачут, что рынок никак не появляется. Появился! Наступил! Глубоко проник он в людскую ментальность!

- А ты меня не обманешь? – шепотом спросила его Оксана в самое ухо.

Он сжал ей локоть и что-то неразборчиво пробурчал. Скорчив гримасу, Лязгина порылась в сумочке и протянула критикессе деньги.

- Хочу напомнить: второй звонок – это еще двадцать долларов. Если я проигрываю, тут же возвращаю вашу зеленую бумажку. Но если выигрываю, кто платит? Опять ты, Лязгина? Кредитуешь писательский талант? Не хочу присутствовать при ваших доверительных переговорах. Разберитесь сами.

- Ну что, дашь еще? – жалобно спросил Поляковский. А на ухо Оксане напомнил: «У нас с тобой такие грандиозные планы. Ну, ну…»

Лязгина вынула деньги, но оставила их в руках.

- В таком случае поехали, продолжим. Интервью два - Козявкина набрала номер Малофеева: - Привет, Виталий. Мне для статьи срочно нужна десятка лучших писателей. Хочу ориентироваться на твой выбор. Итак, кто первый, второй и дальше?

- Первого не буду называть, сама знаешь, кому еще быть, кроме В.М. Потом Пастернак, Булгаков, этот еще… Шолохов. Пятым можно поставить продюсера и сценариста Колю Эрнова, мощные фильмы поставил, а фильм - та же литература. Кроме того, я у него часто появляюсь, а о себе надо напоминать добрым словом… Шестым и седьмым запиши Стасова, он прекрасные книжки пишет и большой друг премьера (но об этом не упоминай), и Молину, любовницу министра … Подробности не по телефону. Между прочим, у нее действительно прекрасные стихи. Восьмым поставь спонсора моего творчества, прекрасного драматурга Карена Минасова. Девятым – моего приятеля поэта-песенника Деревянко. Список может завершить какая-нибудь дама, из старых авторитетов. Так солидно будет, и никто не придерется. Не обвинит в коррупции … Например, Белла Ахмадулина. А то еще обидится.

-А Поляковскому в списке места не найдется?

- А, этот газетчик? Или нет, он тоже что-то сочиняет, но с особенным пылом ищет в Лондоне спонсоров. Что, он тебе заплатил? Много? Но откуда у него деньги, его же проекты всегда кто-то другой финансирует …

- Нет! Нет!

- Тогда зачем тебе этот демагог нужен? Пусть ищет себя в публичной политике или в журналистике. Впрочем, и там он выше нуля не поднимется. Но литература явно не для него. Оставь, о нем больше не вспоминай. Ариша, я о тебе несколько строчек напишу, какая ты славная, талантливая критикесса. А вчера в Доме литераторов я тост поднял за элиту наших критиков, твое имя тоже было названо. Так что ты мне, а я тебе.

- Спасибо, дружок. Пока! Ну, что, - обратилась Козявкина к прозаику - пусть твоя приятельница отдаст еще двадцать долларов.

- Дай ей, дай, - мрачно бросил Поляковский. - Он себя выше ставит, чем Пастернака и Булгакова? Урод! Я ему за этот спич морду набью. Пусть только на глаза попадется. Когда со мной встречается, аж слюной брызжет: «Гордость отечественной литературы, мой самый любимый писатель. Колокол России!» А тут такое позволяет. Прохвост! Что же делать? Говорите, надо платить? Но сколько, кому? За что?

- Кому платить, вы уже хорошо знаете, - вставила Арина Афанасьевна. – За что? Я тоже сказала. Сколько? Это вопрос торга! Какие задачи вы передо мной хотите поставить? Быть на виду или прослыть гением? Стать уважаемым, о котором иногда вспоминают? Или оказаться любимцем культурного сообщества России? Сесть в кресло редактора литературной газетки, получить передачу на телевидении или занять пост ректора Литературного института? Хотите быть постоянным членом российских делегаций на международных книжных ярмарках и конференциях? Тогда садитесь за стол переговоров. Если ваши претензии на место в истории еще выше, можем обсудить вопрос получения государственных премий, наград и званий. Ведь деньги творят чудеса - старая истина, получившая в современной России убедительное подтверждение. Обратите на меня свой пытливый взгляд – и вы быстро станете знаменитым. Более того, я смогу создать ситуацию, при которой вы попросите меня остановить волну восторгов, потому что самому покажется, что хвалят вас чрезмерно. Ах, Георгий Павлович, доверительные отношения, упакованные в банковские приходные ордера, - лучшая гарантия карьерного роста. Это пароль нынешней России! Но вы можете поставить и другую задачу: если кого-то необходимо не замечать, смотреть в глаза и не видеть, испытывать радость чтения, но спрятать это имя, закапывая его на литературном кладбище, то и тут вполне доступные тарифы. Нынче такие времена …

«Бойкая девица. Мне бы ее в помощницы вместе этого дуралея Лапского, - мелькнуло в голове у Ивана Степановича. – Надо обращать внимание на своих слуг: среди них немудрено встретить интересных личностей, которым можно предложить высокую должность и серьезную зарплату. Я-то сам деньги зарабатываю, чтобы от души смеяться над людьми. Для чего другого могут быть нужны деньги? А дамочка сможет помочь мне в этом».

- Но где взять деньги?! – воскликнул Георгий Павлович.

«Надо спасать ситуацию», - подумала Лязгина. И тут же заявила: – Господин Поляковский, давайте оставим уважаемую Арину Афанасьевну. Погуляем, подумаем, прикинем наши возможности и вернемся к переговорам. А когда наш критик допьет чай - вижу, он ей доставляет удовольствие, - мы как раз вернемся. Пойдемте на воздух, Георгий Павлович… Вечер теплый? – спросила она Козявкину.

- Да, вполне. Но накиньте шаль. Спина нуждается в защите. В прямом и переносном смысле.

Парочка из культурного барака вышла на прогулку.

– Что у тебя в голове, талантливый мастер сцены? Ты меня заинтриговала!

- Я не хотела, чтобы ты признался этой барышне в отсутствии денег…

- Но их действительно нет! Разве не так? У меня во всяком случае.

- Пока нет, можно понять и так. Пока нет! Но есть возможность заработать. Ты ведь хочешь стать известным, обожаемым, любимым, читаемым? Чтобы вся столица была расклеена плакатами о твоем творчестве?

- Ну да…

- И готов ради этого пойти на все?

- Так точно!

- На все, на все?

- Да, да!

- А почему тебе в голову не приходит вопрос: где держит деньги господин Гусятников? Если своих денег нет, на ум обязательно приходят адреса и размеры чужих состояний. У меня так, а у тебя? Где они лежат и как? Можно ли их без риска быть уличенным достать из той или другой ниши? Я понимаю, что основные средства Ивана Степановича находятся в банках, недвижимости, акциях. Но для управления «Римушкиным» у него должны быть здесь наличные. Думаю, тысяч двести-триста в долларах. Есть, есть, должно быть. Такую ораву содержать не просто. Может, есть смысл подумать? Здесь такая разношерстная публика, что нас подозревать никто не осмелится. Мы ведь интеллигенция! Создай себе господствующий имидж, а потом делай с публикой все, что пожелаешь. Она того заслуживает.

- Подумать можно, - тихо согласился Георгий Павлович, - что могут дать наши размышления? У меня никакого опыта в таких делах.

– Но ты не возражаешь обсудить такое мероприятие?

- Нет-нет…

- Я-то неспроста сюда приехала, а дальние цели вынашиваю. Хозяин очень богат и наличность носит при себе огромную. Нужны мне эти сценарии, буффонады и театры… Ты серьезно о литературной карьере мечтаешь? А я-то подумала, что ты за тем же приехал… Что мы люди одной профессии. Поэтому согласилась на сотрудничество. Мне поначалу показалось, что это предложение – называть друг друга «гениальный писатель», «золотое перо России», «признанный во всем мире режиссер», «автор известных спектаклей» – всего лишь игра, наша постановка. Криминальный сленг. А ты, оказывается, об этом мечтаешь всерьез? Но что за статус - «литератор»? Барахло! На блошином рынке этот термин нынче можно купить за копейки. Ведь сегодня у нас никто ничего, кроме «пиф-паф», не читает. Если делать карьеру, можно найти более перспективную профессию. И действительно оседлать звезду, а не так чтобы тебе кланялись, аплодировали, а за спиной шептали «дурак». Искушение известностью – непреодолимая болезнь дня настоящего.

- Так ты что, не режиссер? Нет? – испуганно произнес Поляковский, уставившись на собеседницу.

- Как же не режиссер? Организовать ограбление, тем более такое сложное, как отъем наличности у олигарха Гусятникова, - разве это работа не режиссерская? Разве для театральной постановке больше знаний и таланта необходимо использовать? А без сценического воображения разве можно вообще рассчитывать на успех в нашем деле?

- А я вначале поверил, что ты талантливый мастер сцены… Классической сцены.

- Классической? А как ты думаешь, писатель, что в истории цивилизации было раньше: кража или спектакль? Чему человек научился вначале: грабить или играть на сцене? Впрочем, давай вернемся к делу. В моей профессии люди всегда прежде всего думают о деньгах. А если денег у Гусятникова еще больше окажется, чем я предполагаю? Ведь олигарх же он! Как делить-то будем?

- А как делят? Если мы вдвоем, то, видимо, поровну? – настойчиво предложил Георгий Павлович.

- Новичку никто половину не даст. Тридцать процентов как, а? - Но тут же она с сожалением заключила, что надо было начать с двадцати…

Пока парочка обдумывала подробности предстоящего мероприятия, госпожа Козявкина сидела за чаем и, покусывая овсяное печение, размышляла вслух. Это было для нее привычным занятием. «А что, - говорила она себе, - на них можно неплохо заработать. Теперь настало время выстроить бизнес-план с режиссером Лязгиной. Современные сценические работы – это самая настоящая провинциальная дрянь, ничего общего с искусством не имеющая. Во всем, конечно, повинен коммерческий интерес, предпринимательский подход к сцене, наиприятнейший шелест значительных купюр. Именно он потребовал, чтобы искусство перестало быть элитарным. А массовой культуре необходимо воспевать лишь низость, пороки и чертовщину. Нужен ли для этого талант? Художник? Нет, ей нужны звезды! То есть ремесленники, не тонкие и обходительные, а наглые и требовательные. Которые не хотят более заботиться о том, о чем мечтали, что искали, о чем думали их великие предшественники в искусстве. Личности, которые в прежние годы стоили последний мизер, сегодня легко становятся «звездами». Но их не снимают с небосвода, а пекут на кухне, которой управляют такие талантливые люди, как я. Ох, эти звезды сцены, кинолент и голубого экрана, что бы вы делали без посредников, без инвестиционного капитала, без связей Арины Афанасьевны? Это мой бизнес, а на искусство мне, как многим моим коллегам, начхать, точно так же, как и самому бомонду. Боже, из каких физиономий состоит наша современная сцена, списывающая «образцы» мирового ширпотреба. Трудно сказать чему больше поклоняются эти персонажи: поиску административного или финансового ресурса, роли на сцене или около, пьянке, угодничеству перед сильными мира сего, участию в «нужном» движении pro или contra… Еще никогда в истории России столь низкий уровень искусства не был так восторженно, так последовательно обласкан обществом и властью. Как будто его высокий уровень совершенно лишнее украшение для нашего культурного пространства. Грубо ошибется всякий, кто возразит мне…» В этот момент в гостиную вошли Поляковский и Оксана Матвеевна. «Ну что, нагулялись?» - сразу бросилась им навстречу Козявкина. –«Да, да, вышло совсем неплохо. Теплый вечер, квакают лягушки, хорошо дышится… И о делах поговорили. Георгий Павлович готов сказать вам «да»! Он принимает ваше предложение. Притом самое, самое крутое. Не только Россия должна знать о его гениальности, но весь мир! Мир! Мир! У вас есть выход на другие страны?» -«Конечно! Как же без этого…» - несколько обиженно заявила Арина Афанасьевна. -«Ему нужен мир! Вы понимаете? Понимаете? Аплодирующий его таланту мир!» -«Да-да. Но это стоит больших денег… Давайте начнем с России, у нас можно встретить немало страстных поклонников его творчества. Их надо лишь найти через рекламу в средствах массовых коммуникаций, с помощью критиков, которые должны называть его «наш гений», «надежда русской словесности», «патриарх русского слова», «пламя русской души». А как вам самому еще хотелось бы?» - обратила она восторженный взор к Поляковскому. –«Подождите, дайте подумать… - Ему опять страстно захотелось принять ту самую величественную позу, которую он примерил давеча на себя, стоя у окна. Георгий Павлович подпер кулачком свою бородку, закурил трубку и в поэтической задумчивости взглянул на стену гостиной: «Светоч … - начал он, - нет-нет, глава… тоже нет. Лидер, да, конечно, лидер современной русской прозы или, пожалуй, даже лучше: лидер современной прозы! (слово «русский» как бы ограничивает в пространстве). Так ведь лучше!» –«Очень хорошо, прекрасно! Лидер современной прозы! Коротко и всем ясно, - с серьезным видом подхватила критикесса. – Теперь мне надо прокалькулировать тарифы, подбить бюджет, и через несколько дней можно начинать всероссийскую кампанию. Это будет грандиозная рекламная акция, которую страна еще не знала! Но деньги, прошу прощения, вперед. Я же говорила, что в долг не работаю О, кей?» -«Конечно, конечно!» - вставила Лязгина. –«О чем разговор, назовите сумму, и мы ее тут же выплатим. Торопитесь, пора начинать!» - завороженный своей грядущей славой добавил Поляковский. –«Отлично! Здорово! Так и сделаем. У меня возникло предложение к Оксане Матвеевне. Хотите выслушать?» -«Слушаю! Слушаю!» -«Вы признались, что на московских сценах еще не работали …» -«Я еще ни в чем не признавалась …» - прервала Лязгина, удивленно разведя руками. -«Может быть, может, быть, но в Москве ваше имя еще неизвестно? Так?» -«Кому известно, кому нет». –«Мечтаете о постановке на столичной сцене? Это так важно для наращивания режиссерского авторитета, для звучного имени. Я могу все это устроить. Быстро и замечательно. Сколько готовы заплатить?» -«Об этом никогда не думала и тарифов не знаю». –«Разрешение на постановку в неизвестном московском театре стоит около двадцати тысяч долларов плюс все расходы по подготовке спектакля. Реквизиты, билеты, реклама. Всего уйдет около пятидесяти тысяч долларов. В театрах с устоявшимся именем и репутацией эта сумма увеличивается до семидесяти-восьмидесяти тысяч. А на сцене со всероссийским авторитетом сумма переползает за сто двадцать тысяч долларов. С какого тарифа желаете начать?» -«Я даже растерялась… Наверное, лучше попробовать себя в театре поскромнее. Не так ли?» -«Опасаетесь, что в известном коллективе можете завалить спектакль? Ничего подобного не произойдет. Вам будет оказывать всемерную поддержку сам главный режиссер. А если пожелаете, он сам поставит спектакль, но подпишет вашим именем. Правда, в этом случае к озвученной сумме необходимо добавить еще процентов двадцать». –«Я все же думаю начать с театра с негромким, но устоявшимся именем. А дальше видно будет…» -«Деньги у вас есть…?» -«Имеются…» –«Тогда начинаем!» - воскликнула Арина Афанасьевна. -«Можно начать, чего там… Давайте, давайте». –«Начинаю работать. Первый звонок адресуем Любирцеву, известная личность в театральном мире…» Козявкина извлекла из сумочки мобильник и набрала номер. –«Привет гениальному режиссеру. Как дела? Это Арина!» -«Слава богу, слава богу!» -«Есть замечательный режиссер из денежной провинции, мечтающий поставить спектакль в вашем прелестном театре. Очень толковая женщина, небольшой опыт в режиссуре, с обязательствами во взаимоотношениях подробно ознакомлена». –«Серьезный человек, говоришь…?» -«Да, прелесть!» -«Она рядом, слышит наш разговор?» -«Нет, Максим Юрьевич, я одна!» - хитро улыбнулась критикесса. -«Тут один автор ко мне привязался. Хочет, чтобы я его пьесу поставил. Сам я ее не читал, но, говорят, неплоха, из нее можно что-то вытянуть. Что-то о супружеских правах и обязанностях. Тема для современного зрителя совершенно пустая. Но бизнес есть бизнес. За постановку он предложил пятьдесят тысяч долларов. Займись этой парочкой. Твой гонорар пятнадцать процентов. Если сумеешь поднять цену, то все, что выше пятидесяти – делим пополам. А с твоей дамой – по обычному тарифу». –«О, кей, дорогой Максим Юрьевич. Я позвоню вам позже, чтобы записать номер телефона драматурга. Кто он? Откуда?» -«Кажется, лицо кавказской национальности. Больше ничего не знаю». – «С таких надо, надо, надо больше брать. Для них расценки в Москве совсем другие …»

Тут господин Гусятников поднялся, зевнул, бросил себе под нос: «Скучно, мерзко. Как можно жить среди них, в их мире? Абсурд, абсурд, что же еще придумать для окончательного оформления идеи, последнего абсолютного решения? Заключительного! Смелей, ищи финал!» В таких размышлениях Иван Степанович покидал барак.

Александр Потемкин